Жанр: Драма
По ту сторону
...л, прямой и смущенный.
Родители сидели у Матвеева долго. Первое время они не знали, о чем говорить, пока не
спросили, как здоровье Матвеева. С этой минуты разговор попал в верное русло и потек
непринужденно. Отец и мать оживились. Разговор о здоровье и болезнях был знакомой,
испытанной темой, которая никогда не дает осечки. Они вспоминали десятки историй о
ранах, простудах и вывихах. Все это клонилось к тому, что хотя его, Матвеева, рана и
серьезна, но что бывает и гораздо хуже, и надо радоваться, что пуля не попала в спину
или, чего избави бог, в голову. Все сходились на том, что в этом случае Матвеев умер бы.
Александра Васильевна говорила о болезнях со знанием и опытом женщины, воспитавшей
троих детей. Дмитрий Петрович тоже знал толк в этих вещах. Сначала Матвееву было
скучно, но потом он увлекся сам. Его распирало желание рассказать случай с мальчиком,
который засунул в ухо бумажный шарик, - он выждал время и вставил в разговор эту
историю.
Оставайся здесь
- Дала бы ты мне лучше чего-нибудь мясного. Манная каша мне опротивела, я зверею от
нее.
Матвеев лежал, опершись о локоть, и капризно мешал ложкой кашу.
- Ведь нельзя, Матвеев, - сказала Варя. - Ты же не маленький.
- Конечно, не маленький. А ты кормишь меня кашей. Хоть небольшой ломтик мяса, а?
Что от него сделается?
- Нет, нельзя. Если б даже я согласилась, Безайс все равно не позволит.
Она помогла ему подняться и положила подушки за спину. Матвееву не понравилось, что
она так ухаживает за ним. Ему не хотелось казаться беспомощным.
- Пусти, - сказал он с досадой. - Тебе, может быть, кажется, что я умираю?
- Вовсе нет, - ответила она растерянно.
Матвеев взял тарелку и начал медленно есть.
- Что слышно? Где сейчас фронт?
- Я ничего не знаю.
- Но этого быть не может.
- Честное слово, не знаю!
- А я знаю, - сказал Матвеев, беря хлеб. - Это все Безайсовы штуки. Он запретил
говорить об этом? О, я знаю его. Если он вздумает что-нибудь, то скорее даст себя убить,
чем откажется от своих глупостей. Он, наверное, расхаживает сейчас по дому,
рассказывает, как ему на фронте вырезали опухоль и кричит на всех.
- Это правда, - засмеялась Варя.
- А он делает что-нибудь? - сказал Матвеев, помолчав.
- Не знаю. Он ничего мне не говорит.
- Он ходит куда-нибудь?
- Его целыми днями нет дома. А что он должен делать?
- Надо подумать об отъезде. Не целый же год мы будем сидеть здесь.
- А разве вы не останетесь, пока придут красные?
- Конечно нет. Кто их знает, когда они придут.
- А твоя нога?
- Нога заживет.
Дверь неслышно приоткрылась. Сначала осторожно показалась нога в стоптанном
башмаке. Вслед за тем появилась круглая голова с оцарапанным подбородком. Котя,
младший из мальчиков, несмело осмотрелся и уставился на Матвеева. Он внимательно
оглядел кровать, табурет, тарелки и стаканы. Несколько минут он изучал Варю, а затем
перешел к повязке Матвеева. В его широко раскрытых глазах отражалось преклонение и
любопытство. Матвеев сделал сердитое лицо, но мальчик не уходил.
- Но ты не можешь так рисковать, - сказала Варя, теребя оборку передника. - Куда вы
поедете, не зная дороги и не имея документов? Вы попадетесь при первом же случае. Ты
не имеешь права ехать на верную смерть.
- Так уже сразу и смерть!
- Ты мне ни в чем, совершенно ни в чем не веришь, - сказала она с каким-то новым
оттенком в голосе.
- Да ничего подобного!
- Я не понимаю: зачем так рисковать? Ведь гораздо лучше просто подождать, когда
придут красные. Много будет пользы, если вас убьют?
- Я обо всем подумал, - сказал Матвеев, ставя пустую тарелку и вытирая губы. -
Пожалуйста, не беспокойся. Я знаю, что делаю.
- Как хочешь. Это не мое дело, да?
- Я этого не говорил.
Она отвернулась и заметила стоявшего у двери мальчика.
- Ты здесь? Что тебе надо?
Мальчик перевел глаза на Варю, подумал и стал шаркать ногой по полу.
- Ну, иди сюда, не бойся. Скажи дяде "здравствуйте". Иди, глупыш, он не кусается. Где
ты оцарапался?
Она порывисто встала, подошла к мальчику и опустилась на колени.
- Бедный малыш, тебе попало от папы? Правда, Матвеев, хорошенький мальчуган? Ты, я
вижу, даже не умывался сегодня. Смотри, какие лапки грязные, - бяка! Но ты больше не
приноси ему пирогов с рисом, - он не слушается твоей сестры. Понимаешь?
Она нервно рассмеялась.
- Что же ты молчишь? Дядя подумает, что ты немой. Где мама сейчас?
Мальчик смотрел вбок, наклонив голову, и сконфуженно молчал. Варя нахмурилась.
- Ну, не упрямься, - сказала она резко. - У тебя нет языка, маленький бука? Где мама?
На кухне, да?
Он поднял голову и улыбнулся, не понимая, чего она хочет от него. Варя покраснела,
схватила его за плечо и вытолкала за дверь. Обернувшись, она заметила на себе
скучающий взгляд Матвеева, и ее возбуждение разом упало. Она подошла, смущенная, к
его кровати и села.
- Ты меня считаешь дурой сейчас? - спросила она, нерешительно поднимая на него
глаза. - Только скажи прямо, как ты думаешь, не скрывай.
- С чего ты взяла? Разумеется нет.
Матвеев чувствовал себя тягостно.
- Ты не думаешь, что я мещанка и что у меня нет интересов?
Он вздохнул.
- Я не понимаю, зачем ты это спрашиваешь. Конечно нет.
Варя встала.
- А если я попрошу тебя об одной вещи? - сказала она. - В этом нет ничего
особенного, честное слово.
- О чем?
- Чтобы ты остался здесь, пока не придут красные. А Безайс может поехать.
- Какая ты странная, - сказал Матвеев, криво усмехаясь. - Ведь надо же мне ехать. Мы
и так потеряли много времени.
- Я не знаю. Но если я тебя попрошу, понимаешь? Очень попрошу?
- Ну, хорошо, - ответил Матвеев, опуская глаза. - Я как-нибудь попробую.
Они помолчали, не глядя друг на друга. Варя собрала тарелки и вышла из комнаты. В
дверях она столкнулась с Безайсом.
Безайс был в приподнятом настроении. У него был вид человека, с аппетитом
позавтракавшего, довольного собой и миром.
- Слушай, старина, - сказал он возбужденно. - Как только ты научишься жевать
твердую пищу, я дам тебе попробовать здешних битков с луком. Она делает их отлично. Я
почти отвык от горячего мяса и сейчас ел будто впервые. Нам очень повезло, что мы
наткнулись на Варю. Я прощаю Майбе, что он выбросил нас из вагона. Что я делал бы с
тобой, если бы не это тихое семейство?
Матвеев лег и укрылся одеялом.
- Очень жаль, что тебе здесь так понравилось. Мы должны уехать как можно скорее. Ты
предпринимаешь что-нибудь?
- Куда ехать?
- Дальше, в Приморье. Это для тебя новость?
- А твоя нога?
- Мне это надоело. Что, я умираю, что ли? Скоро я вполне смогу ехать. И, пожалуйста,
держи язык за зубами. Не говори Варе ничего об отъезде. Она, конечно, хорошая девица,
но лучше об этом помалкивать. Если она спросит, когда мы едем, то говори, что когда
придут красные.
- Это все? - спросил Безайс.
- Все.
- А теперь послушай меня, - сказал Безайс торжественно. - Ровно неделю ты не
выйдешь из этой комнаты. Сначала ты будешь лежать и есть манную кашу. Дня через три
ты побалуешься сухарями. А если не будет лихорадки, мы устроим тебе оргию из
куриного бульона, рисовой каши и слабого чая. Не падай духом - если тебе очень
повезет, я позволю тебе пройтись немного по двору.
- Безайс, не зазнавайся! Сейчас я встану и вышибу из тебя дух.
- Меня изумляет забавная наглость этого негодяя, - сказал Безайс, показывая на
Матвеева и как бы обращаясь к публике. - Ты встанешь? А ты знаешь, сколько вытекло
из тебя крови? У тебя закружится голова при первых шагах. Надо лежать и лежать. Я знаю
толк в этих вещах, мне самому пришлось их попробовать.
- Только не повторяй мне истории о твоей опухоли, - сказал Матвеев, смеясь и
хмурясь. - У меня хватит силы запустить в тебя ботинком.
- Я хочу на это посмотреть, - ответил Безайс.
Кафе
Через несколько дней вечером Безайс зашел в комнату Матвеева и остановился на пороге.
Матвеев, совершенно одетый, стоял посреди комнаты и, нерешительно улыбаясь,
медленно двигался к окну. В первый раз Безайс увидел его на костылях и был поражен
этим.
Матвеев поднял голову.
- Только молчи, - сказал он. - И не подходи близко. Знаю, знаю. Ты мне надоел.
- Кто же помог тебе одеться?
- Сам. От начала до конца. Это надо уметь. Ботинок был под кроватью в самом углу, я
достал его костылем. Самое трудное были брюки.
Он сделал еще шаг и остановился, с любопытством глядя на костыли.
- Они стучат страшно, как товарный поезд. Но ничего, я привыкаю уже. Смотри.
Он дошел до окна и вернулся обратно.
- Видел? - сказал он. - Ну, что ты мне скажешь? Безайс, будем говорить серьезно:
дальше так идти не может.
- Что?
- Надо что-то делать. Мне надоело тут до смерти. Еще неделя - и я буду ходить
свободно. А ты ничего не делаешь, прямо-таки пальцем не шевелишь. Так нельзя, Безайс.
- Ну, что же мне делать?
- Ехать дальше, - вот-что. У меня чешутся руки. Ты что-то говорил о романтике, вот
теперь она и начинается. Ты выяснишь, можно ли ехать по железной дороге или нельзя.
Если нет, поедем на лошадях. Там, наверное, думают, что нас убили или что мы
испугались. Это я предлагаю тебе категорически, и чем меньше ты будешь рассуждать,
тем лучше.
- Ты пойми, что это невозможно.
- Оставь. Мы обязаны доехать и начать работу.
- Дурак, да ведь это место черт знает где - в тайге. Туда и здоровым людям трудно
добраться, а как же ты?
Матвеев подошел к кровати и сел.
- Это неприятный разговор, Безайс, но обойти его нельзя. Я замечаю за тобой
некрасивые вещи. Тебе не хочется уезжать отсюда. Из-за Вари, правда? Как идет твое
ухаживание? Тебе, кажется, повезло?
Безайс опустил голову.
- Повезло, - сказал он, улыбаясь. - Страшно повезло.
- И далеко это у вас зашло?
- Так далеко, - ответил Безайс с расстановкой, - что дальше некуда.
- Я заметил. Она теперь так кокетливо одевается, что это бросается в глаза. Недавно она
пришла ко мне напудренная. Я спросил, для кого она напудрилась, - и она страшно
смутилась. Я рад за тебя, но нельзя же из-за пухленькой дурочки забывать партийную
работу. Почему ты по вечерам никогда ко мне не приходишь? С ней небось обнимаешься?
- Может быть, с ней, - сказал Безайс, страдая от этой вынужденной лжи.
Матвеев встал и снова прошелся по комнате. Его занимало новое ощущение.
- Это немного смешно, - сказал он. - Как на ходулях. Ты куда?
- Мне надо пойти сейчас часа на два.
- Ты подумай все-таки об этом. Все хорошо в свое время. Некогда сейчас волочиться за
бабами.
- Я подумаю, - сказал Безайс, открывая дверь.
Он вышел на улицу. Плавал легкий, напитанный лунным светом туман. Из аптеки через
большие цветные шары на дорогу падали малиновые, синие и зеленые полосы света.
Около фонарей воздух колебался матовыми волнами. Безайс легко поддавался
впечатлениям, и теперь эти залитые лунным молоком улицы чужого города будили в нем
странное чувство. Ему казалось, что он точно со стороны видит себя самого, идущего
неизвестно на что.
- Жизнь собачья, - прошептал он.
Матвеев выматывал из него душу. За эту неделю Безайс чувствовал себя так, точно
пережил большую жизнь. Некоторые вещи легче делать, чем говорить о них. Он ругал себя
за это, но у него не хватало духа поговорить с Матвеевым начистоту.
Он остановился перед дверью подвала. Здесь было кафе "Венеция"; над входом висела
вывеска, на которой были нарисованы море, солнце, горы и деревья. Снизу доносился
грохот музыки. Любопытные, нагибаясь, заглядывали в мокрые окна. Безайс спустился по
избитым ступенькам, открыл запотевшую дверь и вошел.
В обычное время "Венеция" возбуждала бы в нем неприязнь, но теперь каждая мелочь
этого кабака доставляла ему острое наслаждение. Это зависит от того, как глядеть на
вещи. Для Безайса "Венеция" была первой в жизни конспиративной явкой. С ней у него
связывались все представления о настоящей подпольной работе, и это облагораживало
"Венецию", - даже пиво, которое Безайс ненавидел и раньше не мог пить вовсе, теперь
казалось ему не таким уж плохим.
Он подошел к крайнему столику в углу и заказал себе пару пива. Народу было немного. У
стены, выкрашенной масляной краской, стояла фисгармония, за которой сидел тапер с
длинными волосами, в блузе. Он играл добросовестно, изо всех сил, и Безайс уставал сам,
глядя на него. Он бил по клавишам, и жилы вздувались у него на шее. По углам стояли
волосатые пальмы. За столиком посреди комнаты сидели тесно шесть человек и пили
пиво. Они были пьяны, но еще больше хотели казаться пьяными, орали что-то, стучали
стаканами и много курили. За другим столом сидела проститутка с бесцветным лицом, в
платье с короткими рукавами и в валенках. Компания ухарски переглядывалась с ней, но
пригласить не решалась.
Настоящий пьяный сидел за столом около стойки. Он был готов - его можно было убить,
и он не обратил бы на это внимания. Только когда женщина встала и, шаркая валенками,
прошла мимо него, он вскинул голову и оглушительно крикнул:
- Цыпочка!
- Дурак, - сказала она, не оборачиваясь.
Над дверью звякнул колокольчик. Вошел пожилой человек в мохнатой шапке, огляделся и,
увидев Безайса, подсел к его столику.
- Пива, - сказал он половому.
У него было худое, слегка косоглазое лицо. Это был товарищ Чужой. Безайсу он нравился,
нравился до того, что одно время Безайс сам начал машинально косить глазами. Чужой
казался ему изумительным человеком, умным и фанатичным. Такими он представлял себе
народовольцев. Он связался с ним через доктора. Доктор стоял от всего в стороне, но
людей знал, ему доверяли, иногда прятали у него литературу.
- Я вам дам адрес одного вашего, - говорил он Безайсу, желчно улыбаясь. - Тоже
такой же - заладил о пролетариате, о партии и больше не знает ничего. У вас, у
большевиков, не хватает остроумия - вы все как один.
Тапер оглушительно ударил по клавишам, и с пальм посыпалась пыль. Чужой, не глядя на
Безайса, спросил:
- Ну как?
- Все вышли. Нужно еще.
- Это кто в Гречихе расклеивал?
- Симоненко.
- Мало. Пошли туда двоих-троих. По набережной можно не расклеивать, все равно там
никто не видит. Осипа арестовали.
- Ну-у?
- Вот и ну. За тобой никто не ходит?
- Не видать.
- Осторожно надо. Квартира у тебя надежная?
- Чужой, я хотел поговорить с тобой об этом, - сказал Безайс, еще более понижая
голос. - Просто терпенья никакого нет. Ты знаешь, - этот парень, который приехал со
мной, он уже начинает ходить. Я сейчас отвиливаю от него, и он не знает, где я бываю. Но
в конце концов он узнает и тогда уж дома не усидит. Скучно сидеть так, сложа руки. Я
хотел тебя просить, поговори с Николой, может быть, можно у меня на квартире
совещание актива провести. За хозяев я ручаюсь, они не выболтают.
- Зачем это?
- Понимаешь, чтобы он немного встряхнулся. Парень тоскует сейчас. Он все время был
на работе, - ему очень трудно ничего не делать. Сейчас требует, чтобы я ехал с ним
дальше, не понимает, что ему нельзя. Пусть он побудет на совещании, заинтересуется
местными делами. Мне кажется, тогда он спокойнее будет сидеть дома и лечиться. А
квартира близко, и там совершенно безопасно. Поговори с Николой.
- Ну, Николу нелегко будет уломать.
- Почему?
- Ни почему. Скажет - нельзя, и все.
- Поговори все-таки.
- Я поговорю.
Пьяный беспомощно пошевелил ногой и еще ниже нагнулся над кружкой. За столом
шумно расплачивалась компания. Чужой глазами указал Безайсу на них.
- Выходи вместе с ними, так незаметней. Я выйду позже. Подожди меня около часового
магазина, если увидишь, что никто не следит.
Безайс кивнул головой. Начиналось самое необычайное, самое лучшее, что было у него в
жизни. По вечерам он ходил с Чужим на работу - мыл паспорта, расклеивал воззвания,
таскал какие-то вещи и оружие. Поймать могли каждую минуту - поймать и убить. Это
придавало его жизни какой-то новый вкус.
Он встал, замешался в толпу и пошел к двери. Они толкались и грузно наступали на ноги.
На улице Безайс огляделся, - не было никого. Тогда он отошел к часовой лавке,
остановился под большими жестяными часами, скрипевшими на ветру, и стал ждать
Чужого.
Небольшая просьба
С того времени как Дмитрий Петрович перешел на береговую службу, воскресные дни
сделались для него просто наказанием. Он не знал, что ему делать со свободным
временем. По дому он не нес никаких обязанностей. Александра Васильевна и Варя вели
все хозяйство, и он не знал даже, где что лежит. Такой порядок установился с того
времени, когда он плавал по реке и по неделям не бывал дома. Он привык к холодным,
росистым вахтам над дымящейся в утреннем полумраке рекой, к шуму воды, кипящей под
колесом, к грохоту якорных цепей. С переходом на берег жизнь опустела. Его голос,
привыкший к громкой команде, казался странным и незнакомым в маленькой гостиной,
оклеенной розовыми обоями. Он слонялся по комнатам, не зная, куда девать себя. Ему
поручали вбить гвоздь на вешалке или поставить мышеловку в чулане, потому что мать
боялась крыс.
Иногда он решал учить мальчиков математике, и "переплетчики" чувствовали себя, как
грешники в страшный Судный день.
- Ну-с, приступим, - говорил папа, и это звучало, как труба архангела.
Они садились, покорные, грустные, с тоской глядя в клетчатые тетради, и погружались в
четыре действия арифметики.
Но по воскресеньям, когда не надо было идти на работу, становилось совсем плохо.
Сажать мальчиков за арифметику в праздник нельзя - эта наука придумана для будней.
Он шел на кухню, смотрел, как Варя и Александра Васильевна месят тесто или чистят
картофель, говорил, что надо замазать окна, или рассказывал сон, который приснился в
эту ночь, и брел дальше. Он хватался за всякий предлог - придвигал диван к стене или
подкладывал щепку под ножку стола, чтобы он не качался. Когда все было исчерпано и
безделье надвигалось на него, он шел к кошке и заводил с ней нескончаемый разговор.
- Ну, что ты, кошка, а? - говорил он, когда она лениво и небрежно терлась об его
ногу. - Ну, чего тебе надо, а? Ты что же это мышей не ловишь? Кошка, кошка... Ну, чего
тебе? Колбасы небось захотелось? - Так он разговаривал с ней, пока утомленная кошка
не уходила на кухню.
Но с того времени, как в доме появились Матвеев и Безайс, его дни наполнились новым
Закладка в соц.сетях
