Жанр: Драма
По ту сторону
...нелях, опершись на локти, и спорили с самого утра обо всем,
что попадалось на глаза. Это был удобный комнатный спорт, тем более удобный, что не
надо было даже вставать с места. Поезд стоял с утра на каком-то полустанке. Три часа
они убили на разговор о том, зачем на телеграфных столбах нарисованы цифры и что они
значат. Им было это решительно все равно, но они спорили с азартом.
За окном блестело холодное солнце. На печке закипал чай. Безайс говорил теперь о
прошедших военных годах. Это время ему нравилось, и он не променял бы его ни на какое
другое. Разумеется, нельзя воевать вечно, но от этого ничего не меняется. Такое время,
говорил он, бывает раз в столетие, и люди будут жалеть, что не родились раньше. Тысячи
людей готовили революцию, работали для нее как бешеные, надеялись - и умерли,
ничего не дождавшись. Все это досталось им - Безайсу, Матвееву и другим, которые
родились вовремя. Всю черную работу сделали до них, а они снимают сливки с целого
столетия. Их время - самое блестящее, самое благородное время. Взять городишко
Безайса - скверный, грязный, с бесконечными заборами, с церквами и Дворянской
улицей. А ведь он кипел, - и каждая из его самых скверных улиц отмечена смертями и
победами. На этой Дворянской, где раньше грызли семечки и продавали ириски, один
парень из наробраза выпустил в белых шесть пуль, а седьмой убил себя. Безайс его
знал, - он косил глазами и рассказывал глупейшие армянские анекдоты. Живи он в
другое время, из него вышел бы уездный хлыщ, а впоследствии степенный отец семейства.
А в наше время он умер героем. Был и другой - заведующий музыкальным техникумом.
Это был толстенный, добродушный человек в широких штанах. Он обучал в своем
техникуме несколько девочек бренчать на рояле "Чижика" и называл это новым
искусством.
А когда брали город у белых, он отбил пулемет и взял в плен троих. Никогда в жизни он
не делал ничего подобного и после сам не мог понять, как это вышло.
И он много знал таких примеров, когда самые обыкновенные, скучные люди вдруг
совершали героические поступки. Это время облагораживает людей и дает новый цвет
вещам. Теперь в самом захолустном, засиженном мухами городишке есть свои герои,
мученики и победы. Раньше дома, деревья, улицы существовали сами по себе, а теперь
они взяты с бою, и каждый уличный столб является добычей.
И если бы Безайс мог выбирать, когда жить - сейчас или при коммунизме, он, не
задумываясь, выбрал бы нынешнее время.
- Коммунизм, - сказал он, - будет продолжаться, может быть, сотни лет, а эти годы
уже кончаются, и мы с тобой сейчас гонимся за ними, чтобы взглянуть на них в
последний раз. Это - последнее свиданье, - они уходят - и восемнадцатый, и
девятнадцатый, и двадцатый. Их дело кончено, они стоят в передней, надевают калоши и
говорят: "Ну, ребята, всего хорошего".
Матвеев приготовился было возражать, но в это время вскипел чай. Они сели завтракать,
потом снова повалились на шинели и пролежали несколько часов. Поезд все еще не
трогался.
- Надо бы пойти посмотреть, в чем дело, - сказал наконец Матвеев. - С самого утра
стоит, проклятый.
- Вот ты и пойди.
- Я не нанимался ходить. А тебе трудно встать?
- Может быть, и нетрудно. Но мне неприятно смотреть на твое безделье. Вместо того
чтобы безнравственно валяться и прожигать жизнь, ты бы за водой сходил. Чья сегодня
очередь?
- За водой я схожу, не беспокойся. А вот надо пойти на станцию и узнать, почему мы
стоим. Пойди, Безайс, не валяй дурака.
- Вот еще! Сам пойди.
Они препирались еще несколько минут, но так и не пошли.
- Я не намерен убивать себя работой, пока ты будешь валяться, - заявил Безайс.
Тогда Матвеев отвернулся и заснул. Безайс подождал немного, сел за рояль, сыграл марш
покойников, потом разбудил Матвеева, чтобы он пошел на станцию, но Матвеев опять
заснул. От него невозможно было добиться ни одного разумного слова. Безайс лег около
печки и, разглядывая символическую девицу на плакате, начал обдумывать, сколько
метров сделала минутная стрелка его часов со времени отъезда из Москвы.
- Предположим, - напряженно шептал он, - что часы в окружности пять сантиметров.
Так. Значит, в день стрелка проходит сто двадцать сантиметров. Хорошо. Значит, в месяц
она проходит...
Он долго трудился, умножая, но путался в нулях и принимался умножать сначала.
Выходило, что стрелка прошла тридцать шесть метров. Он снова начал будить
Матвеева - толкал его, перекатывал с боку на бок и хлопал ладонями над ухом.
- Знаешь, с момента отъезда из Москвы минутная стрелка моих часов прошла тридцать
шесть метров, - торопливо сказал он, когда Матвеев приоткрыл глаза.
- Я так и думал, - пробормотал Матвеев, снова засыпая.
Это становилось совсем скучным. Подождав немного, Безайс решил пойти на станцию.
Он встал, оделся и вылез из вагона, но через минуту ворвался обратно и набросился на
Матвеева.
- Вставай! - кричал он изо всех сил. - Вставай сейчас же, слышишь? Мы с тобой поезд
проспали! Да очнись ты! Он ушел.
- Кто ушел?
- Поезд.
- Куда?
- Ну, я почем знаю? Наверное, в Хабаровск.
Матвеев опять лег.
- Знаем мы эти шутки, - сказал он с глубокой уверенностью. - Это для дураков.
- Да честное слово, я тебе говорю! Поворачивайся скорей. Наш вагон стоит совершенно
один, а поезда нет.
Матвеев сел.
- Безайс, ты врешь, - сказал он с беспокойством.
- Ну, пойди и посмотри.
Матвеев оделся, вышел и увидел, что Безайс говорит правду. Поезда не было, - их вагон
стоял на путях один, и негры скалили зубы, точно потешаясь над ними. Напротив стояла
крошечная станция с ржавой вывеской и зеленым колоколом, заметенная снегом почти до
крыши; вокруг, насколько хватал глаз, были снег и горы.
Вдвоем они кинулись на станцию, ворвались в ободранную комнату и нашли там
высохшего, морщинистого человека с большими круглыми ушами. Он возился на полу,
починяя табуретку, и весь был увешан стружками. В углу, за невысокой загородкой, стояла
серая коза и жевала сено.
- Кто отцепил вагон? - заревел Матвеев. - Вы кто такой? Где комендант?
Человек поднялся на четвереньки и взглянул на них сумасшедшими глазами.
- Кто отцепил вагон, я спрашиваю?
Они напугали дежурного своим криком, мандатами и буйными требованиями. На
забытом, потерянном в снегах полустанке давно уже никто не говорил громким голосом.
Они свалились сюда, как внезапное бедствие, и перевернули вверх дном тихий зимний
день.
- Сию минуту, - говорил дежурный, стараясь скрыть волнение неловкой и жалкой
улыбкой. - Только одну минутку...
Он ушел, шаркая подошвами, и вскоре вытащил заспанного мужчину с большой бородой.
Мужчина застегивал подтяжки и зевал, показывая страшные зубы.
- Ну, отцепили, - говорил он, закрывая ладонью рот. - Чего? Ну, я отцепил. Потому
что рессора сломалась. Значит, нужно. Тележка вся на левую сторону села.
- Какая рессора?
- Какая, - обыкновенная.
- Так почему вы нас не разбудили?
- Вот и не разбудили.
Матвеев записал его фамилию, пригрозил ему судом, штрафом и принудительными
работами, после чего тот ушел снова спать. От дежурного они узнали, как приблизительно
было дело. С поспешной и неловкой вежливостью он объяснил, что поезд пришел на
рассвете, что от лопнувшей рессоры вагон осел набок и дальше идти не мог. Двери были
заперты, - это правда, Матвеев на ночь сам запирал двери, - вагон отцепили и отвели
на запасную ветку. Он соглашался, что беспорядки есть, но что он не виноват; что же
касается козы, поставленной в служебное помещение на время холодов, то ее он обещал
убрать непременно. Всей фигурой и выражением несложного лица он старался
подчеркнуть личную непричастность к событиям.
Они вернулись с дежурным к вагону и осмотрели рессору, придираясь к каждой мелочи.
Потом дежурный ушел к себе, а они залезли в вагон, оглушенные всем этим. Было уже
время обеда, но им не хотелось ни пить, ни есть. Через некоторое время Безайс опять
побежал на станцию ругать дежурного. Он был особенно раздражен тем, что все
объяснялось так обыкновенно и просто. Ему было бы легче, если бы произошел взрыв,
ураган или крушение поезда. Но выбрасывать людей на безвестном полустанке ради
сломанной рессоры казалось ему вопиющей несправедливостью.
День прошел плохо. На безоблачном небе полыхало солнце, освещая широкий снежный
простор. Они пообедали молча, не глядя друг на друга; пошли на станцию узнавать, когда
придет следующий поезд. Там ничего не знали.
- Поездов не предвидится, может быть, накатит какой-нибудь случайный, - сказал им
дежурный.
На вокзалах Безайса всегда охватывала тоска. Его угнетала обстановка, - точно кто-то
нарочно собирал сюда самую пыльную выцветшую бумагу, самые мутные лампы, самых
скучных людей. Он прочел до конца висевшую на стене конституцию ДВР, погладил
бесцельно бродившую кошку и, усевшись у стены, стал разглядывать дежурного, слегка
нажимая веки пальцами. От этого дежурный двоился и, качаясь, уплывал в глубь комнаты.
А вечером, когда они сидели в своем вагоне около потухающей печки и вполголоса ругали
и дежурного и рессору, неожиданно пришел поезд. Большой, черный, без фонарей, он
стремительно вылетел из-за поворота и, фыркая, остановился около станции. Безайс и
Матвеев долго бегали около запломбированных вагонов с боеприпасами, просились в
теплушку, где помещалась сопровождавшая состав охрана, но их туда не пустили и
послали в последние вагоны, в которых ехал какой-то партизанский отряд. Оттуда глухо
доносились крики и визг гармошки, из труб густо валил черный дым.
Гремя котелками, они побежали к концу поезда и постучались. Дверь теплушки слегка
приоткрылась, бросив полосу света в снежную темноту.
- Вы кто?
- Командированные, - ответил Матвеев.
- Документы есть?
- Есть.
За дверью помолчали.
- А вы не жиды? - крикнул из глубины чей-то веселый бас.
- Нет.
- Ну, лезьте.
Они разом бросились в дверь, боясь, как бы там не передумали. От теплого, спертого
воздуха, от раскаленной печки, от говора и смеха людей повеяло почти домашним уютом.
Коптящая лампа освещала путаницу людей, мешков и оружия. На белых сосновых нарах
лежали и сидели, свесив босые ноги вниз, полуодетые от жары люди с бомбами и
револьверами на поясах. Внизу, под нарами, перекатывались банки консервов, около
стены была сложена высокая груда хлебных буханок. У печки на мешках сидели женщины
и грызли кедровые орехи. Матвеев и Безайс устроились на каких-то ящиках у двери и
огляделись.
На нарах азартно играли в карты, около свечки на листе рос банк из медной и серебряной
мелочи. В стороне обросший бородой партизан неумелыми руками складывал бумажного
голубя. Здесь были собраны всякие люди: молодые, с начесанными на лоб чубами, и
старые, обкуренные дымом бородачи. По теплушке шел крепкий спиртной дух, все были
пьяны, и это объединяло их, молодых и старых, как братьев.
Более других был пьян невысокий худой человек с желтыми глазами, слонявшийся по
вагону из конца в конец. Остальные звали его Майбой. Пепельные мокрые пряди волос
падали ему на лоб, расстегнутая от жары нижняя рубаха обнажала впалую, птичью грудь.
Он был одет в оленьи сапоги, мехом наружу, и брюки офицерского сукна, сползавшие от
тяжести висевшего на поясе нагана.
Вся его невысокая фигура была охвачена жаждой деятельности. Он искал себе занятие, и
вагон был тесен для него. Его пальцы сжимались в кулаки, и он шептал что-то невнятное.
Шаря по карманам, он вытащил кусок веревки и, подойдя к огню, стал развязывать узел.
- Нет, ты мне сначала докажи, - слышал Матвеев его шепот. - Рубль двадцать! Это
дурак сумеет за рубль двадцать.
Потом он заглянул под нары и потрогал ногой лежавшие там мешки. Безделье томило его,
как тяжесть. Он оглядывался, пошатываясь, когда вдруг внимание его привлекла
валявшаяся на полу бумажка. Неверными шагами Майба подошел и попробовал ее
поднять. Покачнувшись, он едва не сел на печку и, в поисках равновесия, ударился
головой о притолоку. Некоторое время он стоял молча, враждебно рассматривая
притолоку, а затем снова нагнулся за бумажкой.
Это была борьба со стихией. Поезд тронулся, и толчки вагона еще больше раскачивали
Майбу. Лежавшие на нарах повернулись к нему и с любопытством ждали, чем это
кончится. Он ловил бумажку яростно, стиснув зубы, сосредоточенно целился рукой - и
снова промахивался. Раздражение его росло, он сердито оглядывался покрасневшими
глазами. Казалось, что он сейчас схватит ее, но в последнюю минуту его вдруг бросало в
сторону, и это бесило Майбу. На него было тяжело смотреть. Один партизан слез с нар,
поднял бумажку и протянул ее Майбе. Майба дико взглянул на него.
- Брось! - крикнул он изо всех сил. - Положи ее на место, паскуда! Ты что за холуй
выискался? У меня в отряде холуев нет! Ложи ее на место.
Он снова начал ловить ее, опрокинул котелок с водой, боком свалился на женщин, как
вдруг схватил бумажку, стараясь вспомнить... зачем она ему понадобилась. Наконец он
подошел к печке, открыл дверцу и неловко сунул бумажку в огонь.
Он скромно отошел в сторону с видом человека, выполнившего тяжелый, но неизбежный
долг. Это сознание привело его в мирное настроение. Некоторое время он стоял тихо,
высматривая новое занятие. Когда Матвеев чувствовал на себе взгляд его желтых глаз, ему
становилось неприятно, - было такое ощущение, точно кто-то царапает ногтем по
стеклу.
Но бездействие уже начало тяготить Майбу. Он снова пошарил в карманах, вытащил
горсть патронов и сунул их обратно. Он подошел к партизану, сидевшему на нарах, взял
бумажного голубя и внимательно его осмотрел.
- Гуль-гуль-гуль, - сказал он.
Матвеев смотрел на него с тоской, ожидая, что он еще выкинет.
К ним подсел большой с благообразным мужицким лицом партизан. Он дышал на
Матвеева теплым запахом хлеба и спирта, разглядывал Безайса и наконец спросил:
- Родственники?
- Нет, - сказал Матвеев.
- Дружки, значит?
- Ага-а.
Он опять смотрел, чему-то улыбался и спрашивал:
- Откуда едете?
- Из Москвы.
- Так, из Москвы.
Лампа мерцала мутным огоньком, придавая всему невыносимо скучный вид. Пламя
закручивалось тонкой струйкой копоти. Висевшие на стенах винтовки и подсумки глухо
звякали в такт колесам. Матвеев начал дремать. Он видел много вещей сразу: солнце,
вишневые сады, футбольное поле, на котором его команда дала пить проезжим из
Седельска ребятам. Сквозь колеблющуюся дымку сна он видел опять изгаженный пол,
печку, беспокойного пьяного, шатавшегося по вагону. Теперь он стоял около женщин и
вел с ними вежливый разговор.
- Ах, сидите, пожалуйста, - говорил он, качаясь и хватая руками воздух. - Ради бога, я
извиняюсь. Будьте любезны, может быть, печь немного дымит?
- Так, дружки, значит? - спрашивал, широко улыбаясь, дядя с бородой.
- Да, - отвечал Матвеев сонно, - дружки.
Великолепный день - 4 июля 1920 года. Надолго запомнили его в городе, - день, когда
загнали голубую седельскую команду и выиграли приз междугородного состязания. Приз
был сделан из глины местным скульптором левого направления и назывался
"Торжествующий труд" - страшная вещь, на которую нехорошо было смотреть. Там
были перемешаны кубики, ноги, женские груди, колеса, грабли и еще что-то. Комиссар
всевобуча, седой красивый старик, поднес команде на блюде этот глиняный бред, а сзади
толпились губвоенкомат, губком партии, губком комсомола, гремела музыка, визжал
женотдел; издали в толпе Матвеев видел отца и мать, сошедших с ума от радости. Потом
команда пошла по городу - тяжелые парни с крепкими затылками, похожие, как дети
одной матери. Здесь были собраны лучшие в городе - самые широкие плечи, выпуклые
груди, руки атлетов и бойцов. И Матвеев был среди них.
- Так из Москвы, значит?
- Из Москвы.
- Если вы заскочили в мой вагон, то будьте покойны, - говорил Майба. - Это кто тут
подсумок запихнул? Это ты, Юхим, подсумок запихнул? Убери сейчас же к собачьей
матери этот подсумок, он тут дамочке бок насквозь протолкал...
Потом опять:
- Нехорошо, Юхим! Вы его, ради бога, не слушайте. Он без этого никак не может. Он
приедет домой и при своей маме будет матюкаться, потому что от такой жизни человек
делается как лошадь и совсем отучается от людских слов. Вы ему говорите: "Будьте, мол,
так любезны, дорогой товарищ Юхим Суханов, я вас прошу". А он тебе такое загнет...
Через некоторое время Матвеев услышал снова:
- И дурак. Лаской-то ты больше добьешься, чем таким конским обхождением. Разве
можно так вякать? Ты, брат, этим не бросайся, на чужой стороне и старушка - божий
дар. Глядишь, - она тебя и пригреет...
Он игриво пошевелил ногой. Кто-то запел:
Д-ты не покупай мне, папа, шубу,
Зимой блохи заедят,
А купи ты мне калоши,
Пускай люди поглядят!
"Грех тщеславия", - сонно подумал Матвеев.
Майба говорил:
- Да-а. Вон ту старушку, если ее железом обить, так еще на десять лет хватит. Да-а...
Он подошел к молодой женщине, закутанной в темный платок, и потрогал рукой ее плечо.
Она отодвинулась. Матвеев мельком увидел блеск ее влажных глаз.
- Чего вы пугаетесь? Я не какой-нибудь зверь. Я не... это самое... какая она у вас,
скажите пожалуйста!
Майба стоял к Матвееву спиной, и он видел только его острые лопатки. Майба говорил
что-то вполголоса, но женщина молчала. Матвеев снова заснул.
Ему приснился его конь, большой добрый зверь. Он был немного тяжел, но хорош на ходу.
Его волосатые ноги ступали крепко, на лобастой голове была белая отметина, похожая на
сердце. Грива и хвост были, как ночь, черные, тяжелые, мускулы спутанными клубками
ходили под кожей. Были в дивизии хорошие кони, лучше его; корили матвеевского коня за
то, что слишком уж мускулист и тяжел. Но Матвеев этим не смущался. Зато его конь шел
прямиком, со страшной силой, которую ничто не могло остановить. Они вместе прошли
много верст и очень привыкли друг к другу.
А потом убили коня, утром, около реки, на желтом песке. Он умирал страшно, как
человек, точно силясь сказать что-то. Навсегда остался в жизни Матвеева взгляд его
темных глаз.
- Да, из Москвы, - сказал он сквозь сон.
Отчего-то волновался Безайс. Он тяжело дышал, возился, несколько раз толкнул
Матвеева. Наконец донесся его возмущенный шепот:
- Вот я его застрелю, скота!
- Кого?
- Этого негодяя.
- Попробуй только, - ответил он, засыпая.
Тут он заснул крепко и уже ничего не слышал. Спал он долго, может быть несколько
часов, раскачиваясь от толчков, когда вдруг почувствовал, что его бьют по голове, по
спине, наступают на ноги. Бьют серьезно, с размаху. Это было полной неожиданностью,
он не успел даже проснуться и сознавал только, что вокруг стоит дикий шум. Сильный
удар по голове вышиб из него остаток сна, и тут он вдруг необычайно отчетливо понял,
что его волокут к настежь распахнутой двери вагона, за которой летит сплошная полоса
серого снега.
Это наполнило его паническим ужасом. С отчаянной силой Матвеев брыкнул ногами,
вырываясь, и тотчас, поднятый десятком рук, вылетел из вагона наружу, перевернувшись в
воздухе. Его подхватила тьма, режущий ветер, и все пропало в одном страшном толчке.
Рыча и размахивая руками, Матвеев вылез из снега, готовый на убийство. Последний
вагон мелькнул перед ним, свистя колесами, поднятый ветром снег летел, как белый дым.
Он побежал за ними и тотчас остановился, поняв, что невозможно их догнать, - уже
далеко впереди раскачивался красный фонарь последнего вагона.
Тогда Матвеев стал и огляделся. Он не искал объяснений, потому что они были
невозможны. Случилось что-то невероятное, - таких вещей не бывает, - можно сойти с
ума, придумывая им объяснение, и все-таки ничего не выдумать. Несомненно было только
одно, - что он стоит в поле, на морозе, наполовину мокрый от снега, и наверху, в черном
небе, светят неясные звезды. Он сел на снег, потом снова встал и вдруг разразился
длинным, неестественно вывернутым ругательством, - но оно не облегчило его.
Далеко впереди поезд стучал по рельсам, потом внезапно смолк - наступила
внимательная тишина, как бывает на больших открытых пространствах. Матвеев засунул
руки в карманы и выбросил оттуда пригоршни снега.
- Да что же это? - спросил он с обидой в голосе.
Он залез на сугроб, но тотчас провалился по пояс и выбрался обратно. Потом он услышал,
что его зовут; оглянувшись, он в нескольких саженях увидел на снегу темную фигуру.
Матвеев подошел - это был Безайс. Он сидел, глядя на Матвеева снизу вверх, и слабо
улыбался.
- И тебя тоже? - спросил он.
- Что?
- Вышибли?
- Я найду их в Хабаровске, - сказал Матвеев, опускаясь на снег, - и сделаю с ними
что-нибудь. Сволочи! Они перепились, что ли?
- Они приставали к ней, - сказал Безайс, закрывая глаза. - Чем это съездили меня по
голове?
- Я этого так не оставлю! - сказал Матвеев, утешаясь бесполезными угрозами. - Но
что же мы теперь будем делать?
Он вдруг заметил, что Безайс держит в правой руке револьвер.
- А это зачем? - спросил он с внезапной догадкой. - Ты?..
- Да, - ответил Безайс, бессмысленно улыбаясь. - Я не мог этого видеть.
- Ты стрелял?
- Нет, не успел. Они так двинули меня по голове, что чуть было не отшибли ее совсем.
- Из-за этой девчонки?
Безайс спрятал револьвер в карман и виновато опустил глаза.
- Не ругайся, - сказал он просительно. - Это надо было видеть. Кажется, они хотели ее
изнасиловать.
- "Кажется"? А тебе какое дело?
Матвеев поднялся на четвереньки, дрожа от ярости.
- Идиот! - крикнул он с каким-то воплем. - Романтику разводишь? Защитник
невинности? Вот я тебя убью сейчас!
Безайс почувствовал себя нехорошо. Его мутило.
- Я тебя... сам убью, - пробормотал он, тяжело справляясь с охватившей его
слабостью. - Молодая дезушка... очень хорошенькая. Ты хочешь, чтобы я спокойно
смотрел, как ее будут насиловать? Эта каналья Майба потащил ее на нары.
- Да ведь тебе партийное дело поручено, дураку. Понимаешь? Ломай себе голову, если
ты свободен. А сейчас тебя это не касается, все эти девицы и благородство.
Безайс хотел что-то ответить, но не успел. Последнее, что он видел, было испуганное
лицо Матвеева и темное небо с неясными звездами... Потом исчезло все.
Это шестидюймовка
После Безайс часто и подолгу объяснял, как это вышло, но его самого не удовлетворяли
эти объяснения. Конечно, это было нелепостью, внезапным порывом, который заставляет
человека делать самые странные вещи. Он вынул револьвер непроизвольно, ни о чем не
думая. Но он был настолько молод, что еще не научился глядеть на людей как на
материал, не умел заставлять себя не думать и не видеть, когда это нужно.
- Я сделал глупость, - говорил он много позже, вспоминая об этом, - но тем не менее
должен сказать...
- Замолчи, замолчи, - говорил Матвеев.
Он объяснил Безайсу свою точку зрения. Один человек дешево стоит, и заботиться о
каждом в отдельности нельзя. Иначе невозможно было бы воевать и вообще делать чтонибудь.
Людей надо считать взводами, ротами и думать не об отдельном человеке, а о
массе. И это не только целесообразно, но и справедливо, потому что ты сам подставляешь
свой лоб под удар, - если ты не думаешь о себе, то имеешь право не думать о других.
Какое тебе дело, что одного застрелили, другого ограбили, а третью изнасиловали? Надо
думать о своем классе, а люди найдутся всегда.
- Быть большевиком, - сказал Матвеев, - это значит прежде всего не быть бабой.
Но Безайс с ним не соглашался.
Открыв глаза, он увидел Матвеева, наклонившегося над ним и нащупывавшего сердце.
- Вынь руку, Матвеев, - сказал он, поднимаясь и стыдясь своей слабости. - Пальцы
холодные.
- Можешь ты встать?
- Попробую. А ты как?
Он повернул голову и почувствовал, что у него замерзли уши. Оглядевшись, он увидел над
головой темное, усеянное звездами небо. Матвеев стоял на коленях и поддерживал его за
плечи.
- Я совершенно замерз, Матвеев, - сказал Безайс, трогая уши и пытаясь встать. - Ты
цел?
- Я-то ничего.
Безайс тер уши и медленно собирался с мыслями. Он осторожно потрогал голову. Слева
кожа на темени была рассечена, и кровь медленно сочилась по щеке.
- Здорово они меня отделали, - сказал он виновато.
- Это все в твоем вкусе, - желчно ответил Матвеев. - Ну, скажи, пожалуйста, кто
просил тебя лезть? Зачем это нужно?
- Да я тут ни при чем, - капризно возразил Безайс, прикладывая снег к рассеченной
голове и морщась. - Во всем виновата эта дура. Не мог же я спокойно смотреть, как ее
насилуют!
- Легче, - сказал Матвеев. - Она сидит позади тебя.
Безайс оглянулся и смутился. Девушка стояла позади него, как и Матвеев, на коленях, и
молча грела руки дыханием.
- Если вы считаете меня дурой, - сказала она обиженно, - то сидели бы спокойно. Я
сама выпрыгнула.
Положение было неловкое, и Безайс придумывал, что ему сказать, когда снова
почувствовал себя нехорошо. Прошло несколько пустых мгновений, в которые он видел,
не сознавая, лицо Матвеева, снег, небо. Минутами он слышал звуки голосов. Он
чувствовал только, что замерзает совсем.
- Нет, - услышал он голос Матвеева. - Поезд делает в среднем двадцать верст в час.
Нельзя же так.
- Я ничего не понимаю, - устало ответила она. - Мне все равно.
Потом он почувствовал, что Матвеев трясет его за плечи. Сделав усилие, он сел и
попросил папироску. При свете спички он увидел ее лицо, полное, с веснушками на
розовых щеках. Хлопья снега белыми искрами запутались в ее светлых волосах. По щеке
до подбородка алела царапина. В вагоне ему отчего-то казалось, что у нее черные глаза и
худое, нервное лицо. Он снова зажег спичку, но она отвернулась, и Безайс увидел только
оцарапанную щеку и шею, на которой курчавились мелкие завитки волос.
От папиросы у него закружилась голова, и тело начало цепенеть в зябкой дремоте.
- Как она называлась, эта станция? - спросил Матвеев. - Вы не знаете, Варя?
- Не знаю. Может быть, нам лучше вернуться...
- Нет, пойдем вперед, - ответил он, бесцельно копая каблуком снег. - Ах, черт, какая
глупая штука! Вот еще не было печали!..
- Это все из-за меня.
- Да бросьте вы, - оборвал он ее. - Ну, из-за вас. Что из этого?
"Скотина", - подумал Безайс. И вслух сказал:
- Она тут ни при чем. Это я виноват.
- Вот-вот. Ты... - начал Матвеев, но замолчал и махнул рукой. - Как у тебя дела? -
прибавил он спокойнее. - Можешь ты идти?
- Могу. Но только лучше развести костер и остаться здесь до утра.
- Нет, нет, никаких
...Закладка в соц.сетях
