Жанр: Драма
По ту сторону
...на.
Безайс снова поднял его руку и стал щупать пульс. На тротуаре, против них, остановился
человек, постоял и пошел дальше.
- Ну что? - спросила она.
Он никак не мог найти пульса. Напрягая память, он старался вспомнить правила первой
помощи. В это мгновение Матвеев слабо пошевелил пальцами. Безайс бережно опустил
руку.
- Ну что? - повторила Варя. - Он уже умер, да? Да что ты молчишь, Безайс?
- Он живехонек! - воскликнул Безайс. - Ты знаешь, где здесь живет хороший доктор?
Самый лучший, самый дорогой доктор?
- На Набережной есть хороший доктор. У него лечилась тетя Соня. Только, Безайс,
милый, езжай скорей. Ведь, правда, он жив, Безайс?
- Ну, разумеется, жив!
Он стал поворачивать лошадей, когда вдруг Варя вспомнила, что доктор на
Набережной - специалист по легочным болезням.
- Дура! - сердито сказал Безайс.
- Я совсем сошла с ума. Погоди!.. - ответила она, прижимая ладони к вискам. - А
какой нам нужен? Как он называется?
- Хирург.
- Хирург? Сейчас, сейчас! Погоди, я сейчас. - Она крепко закрыла глаза, покачивая
головой.
Безайс глядел на нее с нетерпением.
- Скоро ты? У тебя голова набита опилками?
- Погоди, Безайс, голубчик, - повторила она умоляюще. - Я стараюсь вспомнить, но у
меня ничего не выходит. Хирург?
Безайс ждал, нетерпеливо стуча каблуками. В эту минуту он ненавидел ее. Надо было
спешить, не теряя ни минуты, а она сидит и не может вспомнить! От его влюбленности не
осталось ничего - ему хотелось отколотить ее.
- Пока ты здесь сидишь, он истекает кровью! - воскликнул Безайс. - Ведь он умереть
может, пойми ты!
Она молчала.
- Полено! - простонал он.
Плечи Вари вздрогнули. Она заплакала.
- Я... ничего... не могу вспомнить... - сказала она, всхлипывая. - У меня голова идет
кругом. Он еще не умер?
Безайс вскочил в сани и взмахнул вожжами.
- Безайс, послушай, - сказала Варя, быстро вытирая слезы. - Хирурги не прививают
оспу?
- Где тут ближайшая аптека?
- Прямо и направо. Не гони так, трясет очень.
Улица шла далеко вперед ровной линией. Сквозь ставни домов на дорогу сочился мягкий
свет. Небо было по-прежнему ясно и холодно светилось крупными, близкими звездами.
Профессиональный подход
В прихожей на вешалке грудами висели пальто и шубы. За стеной на пианино играли
бравурный марш. Безайс впервые за несколько месяцев увидел свое лицо в зеркале.
Ссадина на подбородке и клочья выбившихся из-под шапки волос делали его лицо
настолько странным, что он с трудом узнал самого себя. Он снял шапку и приглаживал
волосы, когда в прихожую вошел доктор.
- Вы ко мне?
- Доктор, пожалуйста... Случилось несчастье: мой брат ранен. Я заплачу вам любые
деньги, только помогите мне.
Он испугался, что доктор обидится и откажется.
- Я не стал бы вас беспокоить, но рана очень серьезная, - продолжал он с натянутой
улыбкой, просительно глядя доктору в глаза.
- Но у меня нет приема сейчас. Отчего вы не обратились в больницу?
- Я приезжий и не знаю города. Мне указали на вас.
Доктор вынул зубочистку и поковырял в зубах, раздумывая.
- Кто вас направил ко мне?
- Мне рекомендовали вас в аптеке как лучшего хирурга.
За стеной пианино смолкло. Задвигались стулья. Безайс с беспокойством ждал ответа,
ловя каждое движение его век.
Многое зависело от этого приземистого доктора с желчным лицом. В его белых сухих
пальцах вздрагивала, теряя кровь, судьба человека.
Доктор поиграл брелоком.
- Хорошо, ведите его сюда.
Безайс бегом бросился на улицу. Обхватив плечи Матвеева, он стал его поднимать,
стараясь быть как можно осторожнее. Нагнувшись, он положил его руку себе на шею.
- Держи его за поясницу, Варя!
Он поднял его и пошел к двери, шатаясь под тяжестью бессильного, обвисшего тела.
- Безайс, ты упадешь! - крикнула Варя.
Он поднялся по лестнице, ощупывая ногами ступеньки. Наверху стояла со свечой
горничная в аккуратном переднике и смотрела на Матвеева с нескрываемым
любопытством. Дойдя до прихожей, Бейзас совершенно выбился из сил и стал бояться,
что упадет вместе с Матвеевым.
- Куда нести? - спросил он, задыхаясь.
В дверь заглядывали женские лица. Маленькая девочка с розовым бантом сосредоточенно
рассматривала его.
Безайс вошел в небольшой кабинет и, изнемогая, положил Матвеева на кожаный диван.
Доктор снимал пиджак и говорил что-то горничной.
- Разденьтесь, - сказал доктор, надевая халат. - Вы не боитесь крови? Вымойте руки.
В кабинете стоял сложный запах старого, годами обогретого жилья. На письменном столе
скопились кучи открыток с морскими видами, валялись искусанные карандаши,
распиленный и застегнутый на медные крючки череп, бюст Толстого и огромные книги.
Над столом висела картина, на которой выводок полосатых котят возился с клубком
шерсти. В стеклянном шкафу тускло блестели золочеными переплетами ряды книг.
Горничная внесла спиртовку и таз с водой, вкатила белый железный стол и спустила с
потолка большую лампу. Безайс мыл руки, поглядывая на доктора.
Небольшого роста, узкоплечий, с угловатыми движениями, доктор был под стать своему
кабинету с его старомодной, потертой мебелью. Одет он был неловко, в просторный
пиджак и брюки с вытянутыми на коленях мешками. Седая борода была подстрижена
клинышком, на лбу колебался хохолок редких волос. Он носил золотые очки с толстыми
стеклами, которые делали выражение глаз упорным и странным.
- Как это случилось? - спросил он, осматривая Матвеева.
- На нас напали хулиганы...
- Ну?
- И... ударили его. Выстрелили.
Доктор снял очки и потер их платком.
- Давно?
- Час назад, полтора. Почему он без памяти, доктор?
- От потери крови...
Он осмотрел ногу, выпячивая губы и что-то пришептывая, неодобрительно качая головой.
- Хулиганы... А зачем вы к ним полезли, к хулиганам?
- Они сами полезли.
- Коне-ечно. Сами полезли. А вы бы ушли без скандала. Надо было драку начать?
В комнату вошел высокий худой человек с зеленым лицом и длинными зубами. Он
поздоровался, мельком взглянул на Матвеева и стал надевать халат.
- Вот... полюбуйтесь, - сказал доктор.
Худой - его звали Илья Семенович - подошел к дивану, застегивая на спине халат.
- Перелом?
- Пулевая рана. Задета кость.
Они перенесли Матвеева на железный стол с откидными спинками и спустили лампу к
самой ноге, отчего по углам сгустилась темнота. Илья Семенович потрогал ногу и
скривил свое длинное лицо.
- Как же это его? - спросил он, и Безайс снова повторил историю с хулиганами,
чувствуя, что она неправдоподобна. Доктор смотрел на него с явным неодобрением, точно
Безайс сам прострелил Матвееву ногу.
- Хорошо, хорошо, - сказал он нетерпеливо.
Илья Семенович разложил на куске марли блестящие инструменты. Они пугали Безайса
своими сверкающими изгибами и безжалостными остриями, сделанные, чтобы проникать
в живое тело. За ним вытянулась линия бутылей с притертыми пробками. Несколькими
взмахами кривых ножниц Илья Семенович взрезал напитанную кровью материю и
обнажил ногу Матвеева. Доктор строго взглянул на Безайса.
- Не разговаривайте и не кашляйте, - сказал он. - Возьмите часы и считайте пульс, -
все время. Умеете считать пульс?
- Умею. А что с ним, доктор? Серьезно?
- Серьезно. Не разговаривайте, я вам сказал.
Он нагнулся и принялся очищать залитую кровью кожу, обтирая ее скрипящими комками
белоснежной ваты, снимая запекшуюся, уже бурую, корку. Безайс считал как машина,
вкладывая в это все силы и едва удерживая дрожь в пальцах. Сбоку искоса он видел кровь,
обнаженное мясо, и ему стало страшно. Тогда он решительно, одним усилием повернул
голову. Он увидел большую, с рваными краями рану, выходившую на внутренней стороне
ноги. Прорвав кожу, показался небольшой, в полтора сантиметра, осколок кости бледнорозового
матового цвета с алыми прожилками. Сквозь запекшуюся кору проступала
наружу крутыми завитками свежая кровь. Пальцы ноги были неестественно белы и
неподвижны.
Безайса охватило чувство мгновенной дурноты и слабости, за которое он тотчас
возненавидел себя. Закрыв глаза, он стоял, чувствуя, что не может смотреть на это. Вид
раны вызывал в нем мысль о мясной лавке, в которой лежат на потемневших столах
липкие куски говядины. Но какая-то внутренняя сила заставила его открыть глаза и
смотреть, подавляя ужас, как доктор захватывает щипцами края кожи и выравнивает
порванные мускулы.
Лампа ярко освещала стол, быстрые пальцы доктора, вату и ряд инструментов. За этим
меловой белизны кругом стояла полутьма, из которой слабо поблескивало золото
переплетов. На спиртовке клокотала вода, пар таял под абажуром, покрывая стекло
влажным бисером.
- Сколько? - спросил вдруг доктор.
Безайс не сразу понял, что это относится к нему.
- Триста семьдесят один.
- Что-о? Сколько?
Безайс повторил.
- Нельзя же быть таким бестолковым, - сказал доктор, дергая щекой. - Надо по
минутам считать. Сколько в минуту. Поняли?
Он снова наклонился над Матвеевым. Его руки были в крови. Пальцы двигались с
непонятной быстротой. Илья Семенович работал, как автомат, движение направо,
движение налево, - не уклоняясь и не спеша. Безайс прямо перед собой видел его спину
с острыми лопатками. В комнате резко пахло спиртом и перегретым воздухом. Горничная
бесшумно вынесла таз, наполненный кровавыми комками ваты. В тишине сдержанно
шипело синеватое пламя спиртовки. Илья Семенович однообразно двигал руками, и все
это - холодный стол, тикающие часы, белый халат доктора, пульс, вздрагивающий под
пальцами Безайса, - рождало острую тоску.
- Сколько? - спросил доктор.
Безайс тупо молчал. Из-за толстых, блестящих стекол доктор взглянул на него с тихой
ненавистью. Он ушел в работу с головой, и каждый промах Безайса принимал как личную
обиду. Безайс чувствовал, что, не будь доктор так занят операцией, он пырнул бы его
тонким блестящим ножом, который держал в руке.
- На часы надо смотреть, а не на меня, - что вы пялите глаза? - сказал доктор. -
Говорите вслух каждую минуту, - сколько. Ну!
Безайс стал глядеть на часы. Стрелка быстро бегала по циферблату. Опять вошла
горничная. По комнате пополз запах - сладковатый, крепкий, оставляющий на языке
какой-то привкус.
- Семьдесят два, - сказал Безайс.
Ему стало стыдно. В конце концов, он не баба же. Они вместе работали и вместе были
под пулями. Для товарища надо сделать все, - и уж если приходится кромсать ему ногу,
то надо сделать это добросовестно и чисто.
- Семьдесят три, - сказал он.
Под конец Безайс измучился и не сознавал почти ничего. Тяжело передвигая ноги, он
перетащил вместе с Ильей Семеновичем Матвеева на диван, слушал шутки доктора,
внезапно подобревшего, когда перевязка кончилась, и машинально улыбался. Илья
Семенович вымыл руки, оделся и ушел в столовую пить чай. Толстая повязка белела на
ноге Матвеева ниже колена. Безайс стоял, вспоминая, что надо делать, - надо было одеть
Матвеева. Опустившись на колени, он начал застегивать пуговицы. Доктор снимал халат и
плескался водой около умывальника.
- Однако вы ловко все это сделали, - сказал Безайс, чувствуя необходимость сказать
ему что-нибудь приятное.
Доктор вытирал руки мохнатым полотенцем.
- Да, я немного маракаю в этом. Но он совсем еще мальчик. Сколько ему лет?
- Н-не знаю... Двадцать - двадцать один.
- Хм... Странно - не знать, сколько лет брату.
- Я забыл, - сказал Безайс, подумав.
Пуговицы никак не застегивались. Матвеев коротко стонал, мотая головой. Тут Безайс
вспомнил, что на улице его ждет Варя. Он совсем забыл о ней, как забыл обо всем другом.
Что она там делала одна на морозе с чужими лошадьми?
- Доктор!
Безайс вскочил, сжав кулаки, готовый драться со всем городом. Доктор стоял около
телефона, держа трубку в руке.
- Куда вы хотите звонить?
- В больницу.
- Зачем?
- Чтобы приехали за ним.
- Пожалуйста, не звоните. Я отвезу его домой.
- Почему?
- Потому что отвезу. Я не хочу, чтобы он лежал в больнице. Повесьте трубку!
- А если не повешу?
- А если... Повесьте трубку!
- Но ему надо лежать в больнице. Так нельзя. Нужен тщательный уход.
- Уход будет самый тщательный. Не звоните, я вас прошу.
Доктор повесил трубку и засунул руки в карманы.
- Так-с, - сказал он неопределенно, выпячивая щетинистые губы.
Безайс снова опустился на колени и, лихорадочно спеша, надел чулок и ботинок.
- Смотрите, - услышал он, - на вас опять могут... - доктор помедлил, - хулиганы
напасть.
- Не нападут.
Он чувствовал на затылке внимательный взгляд доктора и спешил, как только мог. Надо
было скорее убираться, становилось что-то очень уж горячо.
Слышно было, как доктор шуршал бумагой на столе и укладывал инструменты. Потом он
принялся ходить по комнате, кашлять, щелкать пальцами, сопеть; наконец, подойдя к
Безайсу почти вплотную, он остановился у него за спиной.
- Ну, а теперь скажите мне правду, где его ранили? Не обманывайте меня.
И, понизив голос, сказал:
- Вы большевик. И он - тоже большевик.
Безайс медленно поднялся с колен и прямо перед собой увидел золотые очки, мясистый
нос доктора и его бородку клинышком. Опустив глаза, он взглянул на шею в мягком
воротничке домашней рубашки; потом, выставив вперед левое плечо, он твердо уперся
ногами в пол.
- Слушайте, - сказал он, равномерно дыша и распрямляя пальцы. - Бросьте эти штуки.
Это может плохо кончиться для вас.
- Плохо? - тихо переспросил доктор.
- Совсем плохо, - так же тихо ответил Безайс.
И вдруг он увидел, как на лице доктора, около глаз, дрогнули и разбежались веселые
морщинки. Это немного сбило его с толку, - но лицо доктора было по-прежнему
серьезно.
- Вы меня убьете? Потащите в угол и придушите подушкой?
- Посмотрим, - ответил Безайс неуверенно.
- Нет, без шуток?
- Посмотрим, посмотрим.
Он отошел на несколько шагов, не спуская с Безайса удивленных глаз.
- А сколько вам лет?
- Девятнадцать, - угрюмо солгал Безайс.
Доктор минуту смотрел на него с непонятным выражением лица, что-то обдумывая,
потом спросил:
- Вы не обедали сегодня, правда?
- Не обедал.
- Сумасшедшие, - сказал он, качая головой. - Ну не делайте такого лица, я знаю, что
вы вооружены до зубов. Зачем вы так рано вмешиваетесь в политику? Что это вам дает?
Ведь сейчас вам надо было бы выпить стакан молока и ложиться спать. Вы изводите себя.
Сначала надо вырасти, окрепнуть, а потом делайтесь белыми или красными. У вас
совершенно больной вид. Здесь, под лопатками, не колет?
- Нет.
- Общество, коммунизм, идеалы, - надо и о себе немного подумать. Так вы уморите
себя. Отдыхайте, дышите свежим воздухом и лучше питайтесь. Вы, конечно, скажете, что
это меньшевистская программа. Но я уверен, что если бы ваш Ленин был здесь, он уложил
бы вас в постель. Да вы не слушаете меня?
Безайс был измучен и сознавал только, что доктора бояться нечего.
- Слушаю, - ответил он. - Если бы Ленин был здесь, он уложил бы меня в постель. У
вас профессиональный подход к делу. Есть много вещей на свете, которых вы не сумеете
понять.
- Стар?
- Может быть.
- И глуп?
- Нет. Просто вы чужой человек.
- Чужой? А вы мальчишка!
Безайс с удивлением заметил вдруг, что доктор волнуется.
- Чужой... говорите прямо: кровосос. Еще и выдаст, чего доброго, правда?
Он оборвал себя самого.
- Я пошутил. Конечно, чужой. Знаете что? Пойдемте поешьте чего-нибудь. У вас
совершенно заморенное лицо.
- Спасибо, не могу. На улице меня дожидается одна девушка.
- Тоже сестра какая-нибудь? Ну, как хотите.
- Сколько я вам должен за работу?
- Какие у вас деньги? Купите себе на них леденцов.
Он отошел к столу, написал несколько рецептов и долго объяснял Безайсу, что надо
делать. Он настаивал на том, чтобы Безайс на другой же день привел его к Матвееву.
- Политика политикой, а гангрена сама собой.
Безайс машинально кивал головой. Он был оглушен событиями этого дня и чувствовал
себя невыносимо скверно.
- Хорошо, - сказал он безрадостно.
Он кое-как одел Матвеева, заложил его руку за шею и приподнял с дивана. Матвеев все
время невнятно мычал, и Безайсу это напоминало, как на бойне мычит сваленный
последним ударом бык. Нести было тяжело, но Безайс отказался от помощи доктора.
- Я сам.
Он вынес его на улицу и бережно уложил в сани, укрыв пальто. Подумав, он снял шинель
и тоже положил ее на Матвеева, оставшись в куртке.
- Что с ним? - спросила Варя. - Ты простудишься.
- Ничего. Ну, поедем.
Он оглянулся. Доктор стоял в дверях, ветер трепал его редкие волосы и полы пиджака. На
его лице отражалось волнение, и глаза за толстыми стеклами казались большими и
темными. Точно вспомнив что-то, Безайс вылез из саней и подал ему руку.
- До свидания. Я и мои товарищи - мы вас благодарим.
- Ладно, - сказал доктор. - Какое вам дело до меня? Конечно, вы правы: у вас
слишком много дел, чтобы обращать внимание на стариков. Из стариков надо варить
мыло, правда?
Он захлопнул дверь и снова открыл ее.
- Но завтра обязательно приходите за мной.
Нога
Матвеев открыл глаза и вдруг разом почувствовал, что жизнь переменилась, - будто и
земля и воздух стали другими. Сбоку он увидел окно, тюлевую занавеску и ветку сосны,
качавшуюся за стеклом. Кто-то осторожно ходил по комнате.
- Можно, - услышал он голос Безайса. - Но только тише, тише, пожалуйста. Скажи,
чтоб затворили дверь из кухни. Кажется, их надо держать пять минут. Крутых он не
любит, надо в мешочек.
Ему ответили шепотом. Матвеев снова стал дремать, но его вдруг поразил звук, от
которого он давно отвык. Где-то мяукала кошка - и он живо представил себе, как она
ходит, выгибая спину, и трется об ноги. Он повернул голову, и голоса смолкли. Безайс
присел на край кровати.
- Как дела, старина? - спросил он, широко улыбаясь. - Дышишь? Лежи, лежи.
Привыкай к мысли, что тебе придется порядочно полежать.
- Жарко, - ответил Матвеев. - Сними с меня эту штуку.
Он почувствовал боль в левом плече и поморщился.
- Больно? - спросил Безайс, стряхивая термометр. - Дай, я тебе поставлю. - Он
приложил руку к его лбу. - Жар. Тебя лихорадит. Не раскрывайся.
- Где это мы сейчас?
- У Вари. Ты разве не помнишь, какой здесь вчера был переполох, когда мы ввалились?
Он ничего не помнил - голова была как пустая. Все его мысли сосредоточились вокруг
тюлевой занавески, окна и мохнатой ветки, однообразно качавшейся перед глазами. Тело
болело ноющей болью - это было совершенно новое ощущение. Он обрезал себе пальцы,
падал, в драке ему разбивали голову, - но такой странной боли он не испытывал никогда.
Тут он вдруг вспомнил давнишний, забытый им случай с колбасой, происшедший
несколько лет назад. По карточкам выдавали колбасу, и он на рассвете стал в длинную, на
несколько улиц растянувшуюся очередь. Очередь двигалась медленно - наступило утро,
по улицам с песнями прошел отряд ЧОНа, в учреждении напротив красноармеец долбил
на машинке одним пальцем. После обеда пришли рабочие строить на площади арку к
какому-то празднику. К прилавку он дошел уже вечером, и тут, когда приказчик отвесил
ему полфунта ярко-пунцовой колбасы, оказалось, что Матвеев взял с собой карточки на
керосин. И теперь ему вдруг стало неприятно и обидно на свою рассеянность. "Те были
синие и с каемкой по бокам, а эти розовые и без каемки", - подумал он.
Но он опять забыл об этом случае и вспомнил, что рядом с ним сидит Безайс.
- А что со мной, Безайс? Почему я лежу?
Безайс уронил ложку и долго искал ее.
- Тебя хватило в ногу, - ответил он, вертя ложку в руках. - Но теперь опасности нет,
не беспокойся. Мы тебя выходим.
Какая-то новая мысль беспокоила Матвеева. Она не давала ему покоя, и он беспомощно
старался вспомнить, в чем дело. Но он знал, что дело важное и что вспомнить он обязан
непременно.
Безайс тихо спросил:
- Ты какие любишь яйца больше: всмятку или в мешочке?
- Я люблю... - начал он и вдруг вспомнил. - А деньги? А документы? Целы они?
- Не беспокойся. Все цело.
- Безайс, это правда? Они у тебя?
Безайс покорно встал и достал из мешка сверток. Но когда он вернулся к кровати, Матвеев
спал уже, Безайс пошел к двери. У косяка сидела Варя.
- Пойдем отсюда, пусть он спит.
Они вышли в другую комнату. Варя подошла к окну. Это была столовая, здесь стоял
обеденный стол, исцарапанный мальчишками буфет и клеенчатый диван. На стене висели
барометр, карта и рыжая фотография Вариной мамы, снятая, когда мама была еще
девушкой и носила жакет с высоким воротником.
- Это хорошо, что он спит, - сказал Безайс. - Значит, рана его не очень беспокоит. Но
мне прямо страшно вспомнить, как доктор вчера чинил ему ногу. Бедняга! Александра
Васильевна пришла?
- Нет.
- Ты бы не могла смотреть на это. На польском фронте, в госпитале, когда мне вырезали
опухоль под правой рукой, я насмотрелся на жуткие вещи. Доктора орудовали ножами
направо и налево. Они вошли во вкус и хотели начисто оттяпать мне руку. Я едва
отвертелся от них. Они привели меня в операционную, раздели и положили на ужасно
холодный мраморный стол. Я страшно замерз и дрожал так, что стол заскрипел.
Докторша потрогала опухоль и - р-раз! Два!
Он выдержал паузу.
- Они сделали мне под мышкой такую прореху, что можно было засунуть кулак!
Варя молчала, прижавшись лбом к стеклу. Безайс подождал, что она скажет. Но у нее не
было желания разговаривать.
Безайс прошелся по комнате, посвистел. Ему стало тоскливо.
- Сегодня обошлось. Но что я потом скажу ему? К черту, к черту! - как только он
встанет, я увезу его из вашего проклятого города! Уедем при первой возможности. Это
худшее место на всей земле!
Варя обернулась.
- Вы уедете? Когда?
- Не знаю когда. Как только смогу его увезти.
- Безайс, почему? Вы опять попадете в какую-нибудь историю. И тебя тоже ранят.
Он махнул рукой.
- Все равно - пропадать!
- Но это глупо! Почему не подождать, пока придут красные?
- А если они через год придут?
- Нельзя же так ехать - неизвестно куда. Особенно теперь.
- На это и шли. У тебя психология беспартийного человека: мама, папа, убьют. А я видал
всякие вещи.
День был тусклый, по комнате стлался мутный свет, Варя снова повернулась к окну.
Безайс прошелся по комнате, чувствуя себя отчаянным и решительным.
- У нас, в Советской России, настоящие парни, - сказал он, хмурясь. - Мы все рискуем
шкурой. Сегодня ему ногу, а завтра мне голову. Это серьезное дело. Матвеев сам отлично
все понимает, и его не надо уговаривать.
Он подошел к зеркалу и стал рассматривать свое лицо. Кожа обветрилась и покраснела,
около глаз лежали темные круги. Худым он был всегда, но теперь похудел еще больше. За
дорогу он отвык спать в постели и есть за столом. Но он никогда не придавал этому
значения. "Быть здоровым, - говорил он, - это все равно, что быть брюнетом: кому
повезет, тот и здоров. В наше время только мещане имеют право на здоровье, а нам
прямо-таки некогда лечиться и прибавлять в весе".
Он прислушался - из комнаты Матвеева ничего не было слышно. Мать Вари пошла к
доктору - было решено, что Безайсу лучше первое время не показываться на улице.
Чтобы заняться чем-нибудь, Безайс нагнулся к зеркалу и сделал сердитое лицо. Некоторое
время он рассматривал свое отражение, а потом высоко поднял брови и скосил глаза. В
эту минуту ему показалось, что Варя всхлипывает. Он обернулся и увидел, что она
действительно плачет. Волосы упали ей на лицо, она вздрагивала и вытирала глаза рукой.
- Варя, что это значит?
Она не отвечала. Он вынул из кармана носовой платок, но после минутного размышления
сунул его обратно.
- Что это такое?
Вопрос был праздный, и Безайс чувствовал это. Женщины всегда были для него
сплошным сюрпризом, и он никогда не мог угадать, какую штуку они выкинут через
минуту. Когда у мужчины неприятности, он курит и режет стол перочинным ножом. А
женщины плачут от всего - от горя, от радости, от неожиданности, от испуга, - и что
толку спрашивать их об этом? В тягостном настроении он вынул папиросу и закурил.
- Как тебе не стыдно, - сказал он, подбирая выражения. - Взрослая, передовая,
развитая девица ревет ревмя! Му-у! Ты плакала вчера, плачешь сегодня. Это, кажется,
переходит у тебя в привычку. Придет твоя мать и подумает бог знает что. Она подумает,
что я... что ты...
Он замолчал с полуоткрытым ртом. Его поразила новая, неожиданная, стремительная
мысль. Ему показалось, что он настал, этот день, ожидаемый давно и упорно, - его
праздник. Надо было петь, орать, бесноваться, а не болтать эти вялые и пошлые утешения.
Он уезжает, - и она плачет! Мяч катится ему навстречу, и надо было держать его обеими
руками.
- Неужели? - прошептал он взволнованно. - Безайс, старина!..
Он потрогал ногой половицу и пошел к Варе, обходя каждый стул. В сером квадрате окна
ее фигура с круглыми опущенными плечами казалась трогательной и милой. Волосы
светились вокруг головы тусклым золотом. У Безайса была только одна цель, опьяняющая
и блестящая, дальше которой он не видел ничего: обнять ее за талию. Мир раскрывал
перед ним самую странную и прекрасную из своих загадок, которую он хранит для
каждого человека - даже когда у того веснушки и розовые уши.
- Варя!
Она спрятала свое лицо, и он видел только шею и вздрагивающую грудь.
- Варя! - повторил он о каким-то воплем, сам пугаясь своего голоса.
Она оттолкнула его руку.
- Пусти! Какое тебе дело?
- Не плачь!
- Отстань от меня!
Он постоял, а потом рванулся, точно его держали за воротник, отбиваясь от самого себя, и
обнял ее за талию. Тут он успокоился и некоторое время стоял, упиваясь этим новым
ощущением и ободряя себя к дальнейшему продвижению. Пока можно было действовать
молча, одними руками, было еще сносно, но вскоре надо было начать говорить. Он боялся
этих неизбежных уже слов и в то же время страстно их желал. "Я тебя люблю".
- Успокойся... ну, я тебя прошу, - исчерпывал Безайс свой скудный запас нежных
разговоров. - Очень прошу.
- Я... не скажу... ни одного слова.
- Ну, пожалуйста, оставь, - тихо сказал он, совершенно иссякая.
Она словно сопротивлялась, но Безайс охватил ее плечи и повернул к себе. Тогда она
отняла руки от лица и подняла на него полные слез глаза. "Какая она хорошенькая!" -
подумал он возбужденно.
- Ты понимаешь, Безайс, - заговорила она взволнованно и уже не стыдясь своих слез, -
он даже не спросил обо мне! Хоть бы одно словечко, Безайс, а? Ведь меня могли ранить,
даже убить, а ему все равно! Он спрашивал о тебе, о деньгах, о бумагах, обо мне даже не
вспомнил. Значит, я для него совсем не существую?
...Закладка в соц.сетях
