Жанр: Драма
Адские машины желания доктора Хоффмана
...му продолжало
стоять, словно его тут же сковало трупное окоченение, и все еще извергало из себя струю
крови, будто его артерии были неистощимы. И вот оно очертя голову пустилось во все
тяжкие, давя без разбору наложниц, жен и евнухов, а также простых своих
соплеменников, которые, обезумев от этого зрелища, то ли с отчаяния, то ли охваченные
приступом истерии по поводу заката своего самодержавного светила, с пронзительными
воплями менад уже сами бросались под колеса катящейся повозки.
Безумный бег увенчанной падающей башней колесницы, подскакивающей на ухабах
стези из плоти, привел ее на берег реки, где она лихо погрузилась в пенный поток,
который в считанные секунды домчал ее до кромки водопада. Там колесница разлучила
общество с ездоком, поскольку вода вместе подняла их высоко в воздух и уже порознь
метнула через порог каскада, чтобы разнести на части о лежащие внизу камни.
Мы с Альбертиной целовались.
Солдаткам следовало бы как раз тут нас и прикончить, ибо мы были в тот миг
абсолютно счастливы. Но среди них воцарилось полнейшее замешательство, ибо исчез
единственный полюс их мира. Все эти жены, наложницы и евнухи рвали на себе волосы и
во весь голос причитали, ибо им в голову не пришло ничего иного, как немедленно
приступить к разработанному до тонкостей ритуалу оплакивания. Чародеи-некроманты
тут же очертили круг и вступили внутрь него, пытаясь призвать обратно дух своего вождя,
а госпожа генеральша выкрикнула какую-то строевую команду, и вот, пока причитающая
чернь разбегалась в беспорядке во все стороны, солдатки строго по уставу выстроились по
четыре и перекинули свои аркебузы с одного плеча на другое с такой четкостью, что,
наблюдая за ними при иных обстоятельствах, можно было бы, чего доброго,
преисполниться воодушевлением, ибо они демонстрировали преданность своему долгу,
далеко выдающуюся за те пределы, где начинается абсурдность. Я продолжал целовать
Альбертину и за ними, стало быть, не следил, хотя по распространившемуся вокруг
тяжелому запаху мог с уверенностью сказать, что граф почти готов. Альбертина
зашевелилась в моих объятиях.
- Я должна оказать ему последние почести, - сказала она. - Мы долго
путешествовали вместе. Да и в конце концов, я восхищалась им.
Обнаженная, как греза, она приподняла крышку кастрюли и помешала накипь,
поднявшуюся на поверхность вместе с лавровыми листьями.
- Нельзя отрицать, что он был достойным противником. Малейший его жест
создавал заранее предусмотренную им пустоту.
Она опустила на место крышку и с деловитым видом принялась раздевать тело
одной из солдаток. Облачившись в снятый темно-синий передник и шоколаднокоричневый
плащ, она собрала в охапку столько оружия, сколько туда поместилось, и
целеустремленно заявила мне:
- Пошли!
Никто не пытался нас остановить. Вскоре последние отзвуки судорожных поминок
приглушила массивная голубовато-серая лесная дверь, которую мы прикрыли за собой.
7. ЗАБЛУДИВШИСЬ В СМУТНОМ ВРЕМЕНИ
Жил-был однажды на свете молодой человек по имени Дезидерио, который
отправился в путешествие и очень скоро совершенно заблудился. Когда же он решил, что
достиг наконец своего предназначения, оказалось, что это всего лишь начало иного,
бесконечно более рискованного путешествия, ибо Альбертина тут же, чуть улыбнувшись,
сообщила мне, что мы находимся вне пределов досягаемости формальных законов
времени и места и фактически пребываем в этом состоянии с тех пор, как я повстречал ее
под чужой личиной. Мы передвигались среди ландшафтов Смутного Времени, которые ее
отец вызвал к жизни, но не мог больше контролировать, ибо набор шаблонов оказался
погребенным под горою. Она выглядела рассеянной и витала мыслями где-то вдалеке.
Поначалу пейзаж был как раз таким, каким должен выглядеть тропический лес, хотя
и это казалось мне граничащим с чудом. В той низинной, редколесной географической
зоне, в которой я вырос, не было ничего, что подготовило бы меня к божественной,
потрясающей энергии вздымающихся ввысь колоннад пальм, завершавшихся высоко у
нас над головой туго сплетенной кровлей из перевитых лианами ветвей. С непривычки я
бы впал среди этих гигантских зеленых форм, куда более старых, чем моя древняя раса, в
панику, если бы рядом не шла Альбертина, безошибочно и изящно, как кошка, выискивая
путь через подлесок, где, словно в омрачаемой кошмарами дремоте, корчились странные
плотоядные цветы, ибо этот лес тоже оказался каннибалом и буквально кишел разными
напастями.
Все растения сочились ядом. Эта гнездящаяся в самой их сути враждебность не была
направлена лично на нас или на любого другого пришельца; весь лес казался беспомощно,
беспочвенно злокачественным. Цветы, венчавшие ползучие побеги, впивались зубами то в
ничто, то в нечто - в стрекозу, змею или пробормотавший что-то и затихший ветерок -
с вполне объективной произвольностью. Они не в силах были сдержать свою
злокозненность. Листья соглашались пропускать сквозь себя только ослепительное
зеленое сияние, а уши нам, как мехом, закладывала полная тишина, поскольку деревья
росли слишком часто, чтобы между ними могли пролетать или петь песни птицы.
Вооруженная до зубов Альбертина выступала с горделивым вызовом, будто истинная
Царица Экзотики.
- Милая Альбертина, как тебе удалось одновременно быть и Ляфлером, и Мадам?
- Нет ничего проще; - отвечала она. В ее речи слышался едва заметный отзвук
какого-то непривычного акцента, а свои фразы она строила из тщательно подобранных
слов с чрезмерным педантизмом человека, в совершенстве овладевшего иностранным
языком, хотя я так никогда и не выяснил, каков был на деле ее родной язык. Хотя в
буквальном смысле родным - материнским - языком, языком ее матери, был китайский.
- Я спроецировала себя на подвернувшуюся под руку отзывчивую плоть Мадам. В
конце концов, разве она не предназначалась для постороннего пользователя? И Ляфлер из
стойла, где он находился в окружении ржущих лошадей, спроецировал себя, то есть меня,
в Звериный Зал, обрядил меня в телесную оболочку Мадам. Она была вполне реальной, но
эфемерной видимостью. Под влиянием достаточно страстной тоски дух - или даже,
рискнем сказать, душа - страдальца или страдалицы может породить двойника, который
присоединится к отсутствующему возлюбленному, в то время как исходная модель
продолжает свою обычную деятельность. О Дезидерио! Никогда не недооценивай силу
желания, в честь которого ты назван! Однажды в сумерках Ян Юцзи выстрелил из лука в,
как он думал, дикого быка, и стрела по самое оперение вошла в скалу, которой на самом
деле был этот "бык" - благодаря его страстной убежденности, что эта скала живая.
Я был не против, чтобы она читала мне лекции, ведь она была так прекрасна, и
заявил, что немедленно хочу ее со всей возможной страстностью, но она на это уклончиво
ответила, что ей были даны определенные указания и она боится, что нам придется
повременить.
- Давай будем не только влюбленными, но и таинственными, - сказала она,
цитируя одно из своих "я" с таким ироническим изяществом, что я поддался ее
очарованию - в достаточной степени, чтобы подавить свое разочарование и полностью
отдаться лесной прогулке бок о бок с нею.
Вскоре она подстрелила маленького, схожего с кроликом зверька, неосторожно
забравшегося на валун, чтобы умыть лапками мордочку, и, когда мы выбрались на какуюто
прогалину, - а тени тем временем все углублялись, свидетельствуя о наступлении
вечера, - я освежевал тушку, а моя спутница, обнаружив на солдатском поясе трут,
развела костер и приготовила нам ужин. Поев, мы уселись рядышком и, глядя, как
угасают алые угли, разговорились.
- Да, граф был опасен. Я держала его под бдительнейшим присмотром. За всю
войну это, пожалуй, самое ответственное мое задание. Если бы я могла, я забрала бы его с
собой в замок к отцу, чтобы завербовать в наши ряды, ибо он был человеком огромной
силы, хотя и чуть нелепым, когда реальный мир не слишком далеко заходил навстречу его
желаниям. Но он делал все, что мог, чтобы поднять этот мир до своего уровня, даже если
его воля и превышала достигнутый им уровень самопознания. Так он и изобрел этих
жутких клоунов, Пиратов Смерти.
Но от чего я боязливо поеживалась, если не впадала в ужас, так это от чисто
рассудочной природы его ненасытности. Он был самым метафизическим из всех
либертенов. Когда его посещали страсти, своей ясностью и интеллектуальностью они
пришлись бы впору геометру. Он подходил к плоти так, будто собирался доказывать
теорему, и даже если ему самому казалось, что некоторые его страсти ничтожны и не
стоят выеденного яйца, все равно все они были предварительно продуманы. Перед своими
страстями он изображал деспота. Какой бы гиньоль ни разыгрывался в его постели, он
всегда рассчитывал варианты загодя в уме и столь часто прокручивал все у себя в мозгу,
что само представление оказывалось идеальным подражанием импровизации. Его
желание становилось подлинным из-за того, что было абсолютно деланным.
Но все же оно оставалось подражанием. Он мог извергать сперму потоками, но
никогда не высвобождал энергию. Вместо этого он высвобождал силу, энергии
противостоящую, силу, лишающую жизненных сил, полную противоположность - хотя
столь же мощную - тому подобию электричества, которое течет между мужчиной и
женщиной во время полового акта.
(Она мягко сняла мою руку со своей груди и пробормотала в скобках: "Еще рано".)
- Однако исполнял он все это просто замечательно. В постели невольно приходило
в голову, что граф гальванизируем какой-то внешней динамо-машиной. Этим
электризующим движком была его воля. На самом-то деле фатальной ошибкой графа
было то, что он принял свою волю за свое желание...
Тут я перебил ее с некоторым раздражением:
- Но как отличить волю от желания?
- Желание невозможно сдержать, - с категоричностью педагога заявила
Альбертина, невзирая на то, что сама она в этот момент как раз-таки сдерживала мое
желание, и тут же продолжила свою тираду:
- ...и тем самым по своей воле внушал себе желания.
Я вновь прервал ее:
- А как получилось, что он так и не узнал, что ты - женщина?
- Потому что он всегда брал меня сзади, то есть in anum, - терпеливо разъяснила
она. - А кроме того, похоть делала его слепым ко всему, помимо его ощущений.
Она опять подхватила нить своих рассуждений.
- Его самооценивающее "я" внушило ему желание стать чудовищем. Это
открепленное, внешнее, но в то же время и внутреннее "я" стало для него и драматургом,
и аудиторией. Сначала он захотел уверить себя, что одержим демонами. Потом - что сам
стал демоном. Он даже спроектировал костюм для этой роли - эти декольтированные
колготки! Эта кожаная курточка! Когда он достиг окончательного примирения с
проецируемой на другого собственной самостью, с этой иконой его разрушительного
потенциала - гнусным негритосом, - он просто-напросто довел до совершенства тот
самоупивающийся дьяволизм, который давил и плющил этот мир, когда он по нему
проходил, - совсем как экзистенциальная версия колесницы вождя людоедов. Но его
зацикленность на верховенстве собственной автономии делала из него одновременно и
деспота, и жертву материи, поскольку он оказывался в зависимости от той точки зрения,
что материя ему подчиняется.
Поэтому, впервые испытав боль, он умер от шока. Но все же он умер счастливым,
ибо тот, кто причиняет страдания, более других любопытствует касательно его природы.
Но, поступив к нему на службу, я сразу поняла, что должна оставить свои планы по
его вербовке в наши ряды, ибо быстро разобралась, что он не сможет служить никому,
кроме самого себя. Однако если бы он захотел - или внушил себе такое желание, - он
смог бы сравнять с землей замок моего отца, между делом дохнув на него, и взорвать все
колбы и пробирки, просто подняв их на смех. После чего я путешествовала вместе с ним,
чтобы изолировать его, подвергнув своего рода карантину.
- Поначалу я решил было, что граф - твой отец, сам Доктор.
- Мой отец? - в удивлении вскричала она, после чего долго и очень мелодично
смеялась. - Ну а мы сначала решили было, что он - Министр! Даже после встречи с
настоящим Министром я продолжала считаться с такой возможностью. От шагов и того и
другого содрогается земля.
- А когда вы перестали считать меня вражеским агентом?
- Как только мой отец установил, что ты влюблен в меня, - сказала она таким
тоном, как будто это само собой разумелось.
Ночь постепенно полностью вошла в свои права, и те огоньки, что не вышли ростом,
такие, как змеиные очи или искорки светляков, расцветили блестками черные бархатные
поверхности вокруг нас, но глаза Альбертины по-прежнему сияли, словно неугасимые
светила. Они сияли неописуемым янтарным блеском, а формой напоминали две
уложенные на боковую слезинки. Но не цвет и не форма казались главным в этих
невиданных глазах, а скандальный вопль страсти, неотвязно звучавший из их глубин.
Глаза ее были голосом черного лебедя; глаза ее смущали и путали все чувства, и ни сну,
ни смерти не под силу их утихомирить или притушить. Они лишь чуть подернуты завесой
светозарного праха...
Первую часть ночи она спала, а я нес караул, ибо мы остерегались диких зверей;
вторую уже она оберегала мой сон, и того же распорядка мы продолжали придерживаться
весь остаток нашего путешествия, хотя и дни и ночи вскоре совершенно распались и у нас
не осталось никаких представлений о том, много ли минуло времени и, вообще, утекло ли
сколько-нибудь влаги в образе облачных масс, прежде чем буйный дождевой лес чуть
поредел и мы вступили в более доброжелательную, более женственную страну, полную
сверкавших драгоценным опереньем птиц с девическими личиками и яйцекладущих
деревьев, и в этих краях не осталось уже совсем ничего, что не было бы чудесным.
- Поскольку вся эта местность существует только в Смутном Времени, у меня нет
ни малейшей идеи касательно того, что может случиться, - сказала она. - Теперь, когда
мы лишились и профессора, и набора шаблонов, мой отец ни на что не может наложить
структуры, пока не изготовит новые модели. В это время желания могут принять любую
форму, какую только им заблагорассудится. Кто знает, что мы отыщем здесь? Если его
эксперимент провалился, мы, конечно, ничего не отыщем.
- Почему это?
- Потому что недифференцированное массовое желание не обладает достаточной
силой, чтобы навсегда сохранить свои формы.
Заметив, что я ее не понимаю, она нехотя развила свою мысль:
- Это бы означало, что замок еще не производит достаточно эротоэнергии.
Я не понял ее слов, но, чтобы не ударить лицом в грязь, кивнул.
- Как бы там ни было, днем нам нужно поглядывать на небо, а по ночам разводить
костер - и тогда рано или поздно нас, скорее всего, заметит один из воздушных патрулей
отца.
- Он что, настолько раздвинул границы театра боевых действий?
- О нет, - сказала она. - Но он постоянно проводит воздушную разведку самых
пустынных районов, чтобы выяснить, что же населяет пустоту - если что-то ее населяет.
Все это прозвучало для меня как своего рода folie de grandeur* [Мания величия (фр.).
], но я с удовольствием вручил ей свою судьбу - теперь, когда наконец разыскал ее, - и
мы продолжали свой путь через страну опасных чудес.
Скоро мы научились распознавать серо-зеленый кустарник, который прозвали
"больным деревом" из-за невидимых пятен, рассеянных по его листьям и коре, пятна эти
жалили нас, стоило к ним прикоснуться, оставляя на коже обширные участки яркокрасного
раздражения, которые потом еще долго не давали покоя. А вот деревья с
покрытыми, как рыба, чешуей стволами никакого вреда не причиняли, хотя под лучами
стоящего в зените солнца и начинали совершенно омерзительно смердеть - в отличие от
благоухающих кристально-чистым ароматом весны белых гардений, проливавших столь
крутые слезы духовитой резины, что я не удержался и нанизал некоторые из них на нитку,
чтобы преподнести Альбертине ожерелье из душистого янтаря. Часто мы перебирались
через дурманяще пахучие заросли, где воздух дышал ладаном и фимиамом, а несколько
раз забредали в рощицы странных высокорослых растений, являвшихся, вероятно, какойто
разновидностью кактусов, поскольку их мякоть, хотя и нежная и снежно-белая,
повсюду округлялась в дебелые шишки, увенчанные красным бугорком. Стоило припасть
губами к этим соскам, и в рот тут же изливалось сладкое, освежающее и
восстанавливающее силы молоко. Эти сочные кактусы росли, как правило, длинными
полосами, насчитывающими целые сотни растений, и, если бы округа выказывала хоть
какие-то признаки обитаемости, мы бы решили, что они выращиваются здесь на огромных
свободно раскинувшихся делянках. Но мы ни разу не заметили признаков человеческого
присутствия, хотя время от времени натыкались на отпечатки копыт диких лошадей.
Прытко стелились по земле, вертко обвивались вокруг ветвей ушлые молодые
вьюнки, вострившие вместо цветов пурпурные уши, и мы часто слышали пение цветов,
которых никогда не видели. Какой-то куст с рябеньким оперением откладывал белые яйца
- размером с яйца курочки-молодки - в песочную ямку между своих корней, в каждой
кладке было по шесть-семь яиц. Откладывая их, куст весь дрожал и клохтал, потом с
облегченным шелестом встряхивал листвой. Казалось, что в этом лесу природа
освободила свои творения от необходимости строго придерживаться формальных
разграничений, тем самым в общем-то опрокинув привычные взаимоотношения зоологии
и ботаники, и единственные животные, которые временами попадались нам на глаза,
этакие зеленомясые сумчатые одноглазые ползучие твари, более всего походили на
бродячие растения. Зажаренные на вертеле, они напоминали по вкусу шашлык из
сельдерея.
Насколько я помню, мы пробыли в этой terra nebulosa* [Туманная земля (лат.).]
около трех дней, когда наткнулись на самое странное из всех деревьев. Оно росло в
одиночестве на вершине невысокого холма, - и хотя прочно укоренилось в земле на
четырех подрагивающих ногах, а из его шеи пробивался массивный ствол, увенчанный
ветвями, похожими на ветви европейского дуба, между стволом и ногами находились
лошадиные мощи, скелет с отчетливо видными внутренностями. Зеленые соки
пульсировали и бились в этих внутренностях с гудением, напоминающим жужжание
самодовольного пчелиного роя. И тут же, нанизанными на ветви этого конского древа, мы
увидели первые - с тех пор как вошли в лес - свидетельства деяний человеческих рук.
Дерево украшали орнаменты из кованого железа, бренчавшие под ветром друг о друга;
что-то вроде амулетов в форме подков; а на далеко выдающейся ветке висел огромный,
резко переломленный пополам лук. Каждую доступную пядь ствола загромождали
вотивные таблички, испещренные выполненными в беглой клинописной манере
надписями, то тут, то там торчал наружу вотивно же забитый гвоздь, а ко всем веточкам
аккуратными бантиками были привязаны небольшие косички из конского волоса. Ну а
пружинистый дерн вокруг дерева был покрыт толстой коростой конского навоза и
иззубрен отметинами от копыт.
Мы стояли на холме рядом с гудящей двуединой штуковиной - полулошадью,
полудеревом - и смотрели вниз на лирические очертания феокритовой долины,
открывавшей перед нами тучные неогороженные поля злаков, чуть морщимые ласковым
ветерком. Альбертина показала на них в тот самый миг, когда я увидел, как покров
пшеничного поля разрывает череда величественных форм, бесшумно, словно кони во сне,
переступавших по стелющемуся им под ноги зеленому коврику, хотя лошадиными были
только их туловища, поскольку к нам приближались кентавры.
Их было четверо: один гнедой, другой вороной, серый в яблоках, а последний -
белоснежный, без единого пятнышка, в то время как внушительные торсы в общем-то
отливали бронзой, хотя издалека и казалось, что чуть ли не пауки оплели своими сетями
им плечи, набросив на них запутанную чересполосицу гирлянд, напоминавшую туго
обтягивающие ажурные вязаные кофточки. Волосы у всех спадали вниз по спине прядями
соответствующего их лошадиной масти цвета: рыжие, черные или белые; черты же лиц
несли на себе деспотический отпечаток самого что ни на есть сурового, чисто
классического чекана. Носы отличались такой прямизной, что по ним можно было скатить
вниз шарик ртути, а губы смыкались в суровую, повелительную складку. Все были чисто
выбриты. Гениталиями они оказались снабжены на человеческий лад, у основания
живота; поскольку они были животными, они не испытывали никакого стеснения, но
поскольку они были также и людьми, даже если об этом не догадывались, их переполняла
гордыня. А когда, сложив на груди руки, они припустили рысью в нашу сторону, пологие
лучи заходящего солнца вызолотили их, превратив в подобие шедевров древних греков,
рожденных во времена, когда среди простых смертных разгуливали боги. Они, однако, к
богам себя не причисляли; они считали, что постоянно балансируют на натянутом канате
и стоит им оступиться - их ждет неминуемое осуждение на вечные муки. Когда кентавры
подскакали поближе, я увидел, что они совершенно обнажены, а то, что я принял
поначалу за одежду, оказалось самой замысловатой татуировкой, какую только мне когдалибо
доводилось видеть. Каждая из татуировок была задумана как единое целое и
покрывала спину и обе руки, спускаясь по ним до локтя; грудная же клетка, так же как
верхняя часть живота под нею, и горло, и лицо над ней, оставалась у мужчин нетронута,
хотя женщины были татуированы полностью, включая даже лица, - ради того, чтобы
причинить им как можно больше страданий, ибо кентавры считали, что женщины
рождаются только для того, чтобы страдать. Цвета необычайно изощренно сплетались
друг с другом, а палитра эстетически сильно выигрывала благодаря своей
ограниченности: ее составляли всего три цвета - черный, светло-голубой и пылающекрасный.
Что касается рисунка, то в криволинейных, обвивающих тела формах были
представлены лошадиные боги и лошадиные демоны, увитые цветами, початки кукурузы
и стилизованные изображения грудастых кактусов; все это было увековечено в коже в
декоративной манере, вызывающей в памяти роскошные вышивки.
Добравшись до холма, они повернулись лицом к дереву и трижды испустили в
унисон необычайно пронзительное ржание, при этом каждый отвалил изрядный шмат
навоза. После чего гнедой душераздирающим баритоном завел какую-то жреческую песнь
или священное песнопение, отчасти напоминающее по стилю ортодоксальные еврейские,
но приправленное толикой весьма драматической мимики. Это был час, когда Священный
Жеребец в пламенной форме Солнечного Коня вступал в Небесное Стойло и задвигал за
собой на ночь засовы; и гнедой возносил хвалу тому, что день подходит к концу,
поскольку, следуя их теологии, каждое событие физического мира обусловлено
непрестанной милостью Священного Жеребца и непрестанным же искуплением его
паствой несказанного греха, свершенного на заре времен, но неумолимо
возобновляющегося каждый год. Но тогда я ничего этого еще не знал. Гнедой использовал
свой голос как музыкальный инструмент, и я, не понимая языка, счел, что в его песне нет
слов. Соблюдая должные интервалы, остальные кентавры время от времени тоже
подавали свои голоса, полифонически сплетая их в величественный контрапункт и при
этом отбивая копытами по дерну ритм. Все это производило колоссальное впечатление.
Закончив, гнедой склонил голову, чтобы показать, что моления подошли к концу.
Проседь припорошила ему черную гриву и хвост, а на лице проступали следы прожитых
непогожих лет, что только усугубляло его героическую красоту. Потом он обратился к
нам с Альбертиной с россыпью глубоких раскатистых звуков.
Но мы не смогли понять ни единого слова, и объяснялось это, как я сообразил,
немного обучившись их речи, тем, что в ней не было ни грамматики, ни словаря. Она
была не более чем игрой звуков. Требовались острое ухо и тонкая интуиция, чтобы маломальски
в ней разобраться; казалось, что она естественным образом произросла из
песнопений, в которых звучали те писания, которые они считали жизненно важными для
самого продолжения их существования.
Заметив наше замешательство, гнедой пожал плечами и жестом показал нам, чтобы
мы бросили оружие. Мы послушались его, и он опять же жестами скомандовал, чтобы мы
оседлали серого в яблоках и вороного. Я пантомимически возразил, выражая жестами, что
мы недостойны ехать на них верхом, на что он улыбнулся и без слов объяснил нам, что,
несмотря на нашу недостойность, нам все равно придется на них водрузиться. Только
много позже, узнав, что мы были наездниками двух князей их церкви, осознал я, какая
нам была оказана привилегия, ведь вороной был Кузнецом, а серый в яблоках - Писцом,
что в их табели о рангах соответствует нашим кардиналам. Каждый из них поднял одного
из нас своими мускулистыми руками и закинул назад, себе на спину, с такой легкостью,
будто мы были малыми детьми. Хотя, по моему разумению, им вряд ли до сих пор
приходилось нести на себе пассажиров, двигались они величественной поступью, что едва
ли объяснялось их заботой и стремлением подстраховать ненадежность нашей посадки, а
скорее тем, что они никогда не бродили просто так и не семенили иноходью, но всегда
выступали как на параде. Мы пересекли кукурузное море и выбрались к утопающему в
цветах и полузадушенному вьющимися лозами скоплению усадеб, раскинувшемуся сразу
за полями. Там они осторожно спустили нас вниз, и мы очутились посреди своего рода
агоры, места общего сбора, в центре которого возвышалась большущая деревянная
ростра, с ограждения которой свисала медная труба. Гнедой приложил ее к губам и дунул.
Кентавры жили в огромных, сработанных из стволов деревьев стойлах с низко
нависавшими снаружи соломенными крышами - архитектурный стиль, затронутый
истинно вергилианской сельской простотой, поскольку, обладая строгостью и
созерцательностью, свойственными классицизму, воплощен он был в дереве и соломе.
Величественные пропорции этих стойл были продиктованы размерами наших хозяев;
кентавр-подросток, жеребчик-юноша уже был выше меня на целую голову, так что
сводчатые де
...Закладка в соц.сетях
