Жанр: Драма
Адские машины желания доктора Хоффмана
...ческая дверь. Мы вошли в активно функционирующую, но пустынную
лабораторию, заполненную всевозможными перегонными аппаратами. В стеклянных
баках, кубах и трубах пузырилась чуть светящаяся молочно-белая субстанция.
- Нам здесь незачем особенно задерживаться, но я подумал, что вам все же
любопытно будет разок взглянуть на все это. В этом перегонном оборудовании
выделения, секретированные удовлетворенным желанием, подвергаются обработке, чтобы
извлечь из них еще не проросшую в зародышевую фазу сущность. Даже при помощи
электронного микроскопа невозможно обнаружить хотя бы самую мельчайшую крупицу
корня или семени в этом, хотим мы этого или нет, биохимическом метасупе, так что
можно смело сказать, что мы сварили в наших стеклянных кастрюлях чистую,
несотворенную сущность бытия.
Ну-с, а теперь, что же мы делаем с нашим метасупом? Как же, как же, мы его
поторапливаем. Прошу сюда.
Стена перегонной лаборатории раскрылась и, пропустив нас, тут же вновь
сомкнулась.
- Разрешите представить вам, - сказал Хоффман с тусклой улыбкой, - мои
преобразующие реальность машины.
Работая, машины время от времени издавали из своего нутра негромкие,
напоминавшие пощипывание струн звуки, их вполне можно было использовать в сфере
электронной музыки. Внешне они представляли собою шесть цилиндрических барабанов
из нержавеющей стали, вращающихся на невидимой оси с той же равномерной, пугающей
безмятежностью, что и передатчики, кружащиеся теперь, должно быть, в доброй миле над
нашими головами, поскольку мы внедрились в землю очень глубоко. Высотой барабаны
были в человеческий рост, а в окружности около трех футов; в каждом из оснований
виднелось снабженное оптическим затвором смотровое окошечко. Ребристая пластиковая
трубка, выныривая из покрытой белым кафелем стены, исчезала в запечатанном отверстии
в верхней части каждого из барабанов, а выходившие из них провода пичкали, казалось,
шесть светящихся экранов путаницей бесконечно набухающих и опадающих силуэтов,
образованных эктоплазмой вокруг центральных ядрышек пульсирующего света. Экраны
напоминали своих телевизионных собратьев и группировались вместе в стене над
сложными, усеянными всевозможными переключателями панелями управления,
оккупировавшими противоположную сторону лаборатории.
Хотя комната была ярко освещена и, безо всякого сомнения, интенсивно
использовалась, единственными следами пребывания в ней технического персонала
служили водоохладитель, несколько стульев из гнутой стальной трубки и стол,
оснащенный планшетками с разграфленной бумагой. Место было очень стерильное.
- Основой для всех этих машин послужила модель объективного случая, если
принять "объективный случай" в качестве определения глобальной совокупности всех
совпадений, управляющих индивидуальной судьбой. Точно так же, как и передатчики,
они приводятся в движение эротоэнергией, так что на их работу оказывает в дальнейшем
воздействие эффект Мендосы, то есть побочный темпоральный эффект эротоэнергии.
Внутри преобразующих реальность машин мы осаждаем сущность бытия.
Он щелкнул затвором одного из смотровых окошек, и я успел заметить внутри
клубящуюся темноту, прорезаемую сполохами сверкающих искр, словно небо в ветреную
ночь. Окошечко тут же закрылось.
- В процессе осаждения сущность бытия самопроизвольно порождает
зародышевую молекулу несотворенных альтернатив. То есть зародышевую молекулу
объективного желания.
Он сделал паузу. Чтобы я лучше переварил полученную информацию. От любого
другого человека я бы ожидал каких-то внешних проявлений пусть самой скромной
гордости демонстрируемыми устройствами, которые способны полностью подорвать
человеческое сознание, но доктор Хоффман выказывал лишь поблекшее утомление и
гнетущую скуку. Он остановился, чтобы глотнуть нацеженной из водоохладителя воды,
уныло скомкал использованный картонный стаканчик и вздохнул:
- Внутри преобразующих реальность машин, в среде, лишенной сущностной
дифференцированности, эти зачаточные молекулы находятся в возбужденном состоянии,
пока наконец в соответствии с некоторыми врожденными определяющими тенденциями
не организуются в расходящиеся последовательности, которые действуют в качестве так
называемых "групп преобразований". В конечности счете на свет появляется
многомерное тело, которое действует только на основе принципа неопределенности. Эти
тела появляются на экране... вот тут... выраженными в сложной нотации направленных в
разные стороны сигналов. Только зрение с очень высокой инерционностью способ, но
уловить на этой стадии смысл кода. Тем не менее эти бесформенные кляксы являются, так
сказать, зародышами вполне осязаемых видимых проявлений. Когда
недифференцированные, но потенциально схватываемые идеи объективированного
желания достигают отвечающего взаимностью объекта, видимость органически меняет
структуру под воздействием латентно присущих самому объекту желаний. Эти желания,
конечно же, обязаны существовать, поскольку желать - значит быть.
Так вот каково философское кредо, cogito Доктора! Я ЖЕЛАЮ, СЛЕДОВАТЕЛЬНО,
Я СУЩЕСТВУЮ. И при всем при том сам он казался мне человеком, желаний начисто
лишенным.
- Именно таким образом и обретают форму искусственно подлинные или
синтетически аутентичные явления. В качестве испытательного полигона для своих
первых экспериментов я воспользовался столицей этой страны только потому, что
нестабильная экзистенциальная структура ее институтов не могла подавить скрываемое в
сознании столь же эффективно, как структура с более жесткой социальной организацией.
В Пекине, например, я мог рассчитывать лишь на самый ограниченный успех - несмотря
на то, что китайская мысль во многом повлияла на мои исследования.
- Моя жена, - внезапно перескочил он на другую тему, - совершенно блестящая
женщина.
Я вспомнил о покоящемся наверху теле и содрогнулся.
- Я выбрал столицу только потому, что она как нельзя лучше подходит для моих
экспериментов. Я был в общем-то выбит из колеи, когда времена породили Министра, а
Министр породил свою защиту. Я-то полагал, что против развязанного подсознания
защиты нет. Я не договаривался воевать, когда начинал передачи, и не рассматривал себя
в качестве военачальника, но на деле в него превратился.
По многозначительной паузе я догадался, что он пошутил, и засмеялся.
- Я нанял солдат, и волей-неволей в процесс развертывания моих умозрительных
образов вмешался элемент сопротивления, поскольку изначально я мог до некоторой
степени контролировать эволюцию призраков, используя набор шаблонов, да и мой
слепой профессор, получив однажды несколько уроков предсказаний от моей жены, мог
предлагать событиям некоторые возможные изменения, которые, по правде говоря,
обычно и случались. Однако я собирался отойти от активных действий, как только получу
явные свидетельства автономного, свободного по форме саморазвертывания
конкретизированных желаний. Но после случайного уничтожения набора шаблонов все
мои начинания пошли вкривь и вкось. Смутное Время наступило мгновенно, а не вызрело
в ходе запрограммированного растворения самого времени, и я не знал, способны ли уже
проявленные желания стоять, так сказать, на своих двоих. Или на любом другом
количестве ног, если они его себе выбрали.
Но мой воздушный патруль ежедневно засекает все более и более буйный рост ранее
невообразимой флоры и скопища биологически сомнительной фауны, населяющей доселе
несформулированные территории. И, конечно, детальный отчет Альбертины о племени с
весьма иллюзорного африканского побережья и об удостоверяемой, фотографически
документируемой активности животных вообще без всякого статуса реальности
показывает, что вышеупомянутые проявления функционируют предельно адекватно. В
самом деле - все они настолько опредметились, что, похоже, и сами уверовали, будто
достаточно прочно укоренены в воображаемом слое времени.
Лекция, казалось, утомила его. Он налил еще воды и, перед тем как ее выпить,
растворил в стаканчике пару таблеток. И этот человек хотел установить диктатуру
желания!
- Но ведь вождь каннибалов был вполне реален! - возразил я.
- Вождь каннибалов был венцом порождений Смутного Времени. Он появился на
свет только из-за желания графа самоуничтожиться.
Доктор прикрыл зевок своей иссушенной ладонью.
- Но я ведь знаю, что он был реален, поскольку я убил его!
- Ну и что это доказывает? - спросил Хоффман с леденящей улыбкой, и я тут же
ощутил мучительное сомнение, ибо убийство вождя было единственным героическим
поступком, совершенным мною за всю жизнь, и в то же время я знал, что он абсолютно со
мной не вязался.
- Существование предметов напоминает галопирующую лошадь, - продолжал он
со своей покровительственной декабрьской улыбкой. - Нет ни движения, благодаря
которому они преображаются, ни времени, когда бы они не менялись. Все достигнутое
мной было осуществлено через лазейки в метафизике, и мне удалось основать на
метафизике, так сказать, метатехнологию единственно благодаря самому скрупулезному
следованию и подчинению законам эмпирических исследований. А ведь я только-только
начал. По сравнению с тем, что мне еще предстоит, вся прежняя работа напоминает
период бездействия, о котором древние китайцы говорили: "Начало предшествования
началу".
Я только и понял из этого, что он выверял мир при свете одного интеллекта и увидел
картину, совершенно не похожую на ту, которую созерцают при свете разума чувства.
При этом передвигался он с немощным усилием умирающего.
- Думаю, что вы достаточно здесь увидели, - сказал он. - Давайте пройдем к
генераторам желания.
Оставив у себя за спиной балет нарождающихся форм и пульсирующие барабаны,
мы вновь отправились по бесконечным белым коридорам, служившим грезе весьма
нерасполагающими кишками. Я уже почти овладел секретом, и мне казалось, что он едва
ли того заслуживает. Уж не был ли я обречен на постоянные разочарования? Неужели все
уготованные мне миром кандидаты в наставники при ближайшем рассмотрении окажутся
не более чем монстрами, шарлатанами или призраками? На самом деле я-то знал по
собственному опыту, что, будучи освобожденными, те самые желания, которые, на мой
взгляд, он обесценивал своими о них разговорами, неизмеримо превышают своего
освободителя и могут сиять ярче тысячи солнц, но я по-прежнему не верил, что он знает,
что такое желание. В конце коридора виднелась раздвижная дверь с китайскими
иероглифами на ней.
- Работа моей жены, - сказал Хоффман. - Она у нас в семье поэт. В грубом
переводе наш лозунг звучит примерно так: "В семени сообщение между мужчиной и
женщиной, таково начало всех вещей". На редкость выразительно.
Я был абсолютно не подготовлен к тому, что оказалось за дверью.
Электричество желания освещало все вокруг холодным колдовским огнем, а потолок
и стены помещения покрывали сплошные, бесшовные зеркала. За стальным пультом
клевал носом над стопкой комиксов первый увиденный мною в лабораториях техник -
красавчик-гермафродит в вечернем платье из пурпурного газа с серебристыми блестками
вокруг глаз.
- Я есмь гармоническое сцепление мужского и женского, и потому-то Доктор и
доверил мне дежурить у генераторов, - произнес он голосом, напоминающим
сексуальную виолончель. - Я был самым красивым трансвеститом во всем ГринвичВилидже,
пока Доктор не предложил мне пост посредника. Я представляю собой
врожденную симметрию расходящейся асимметрии.
Доктор нежно потрепал его по плечу. Посредник оказался калекой, и ему пришлось
выкатиться вперед на инвалидном кресле-коляске, чтобы продемонстрировать нам
панораму любовных садков.
Расположены они были в узком криволинейном помещении длиной в несколько сот
ярдов, этаком щупальце, волнообразной змеей тянувшемся к самой сердцевине горы. На
всем протяжении зеркальных стен к ним были в три яруса подвешены койки с
пружинными матрасами. В потолке над каждым ярусом коек виднелись медные раструбы
вытяжек, напоминающих дымоходы, которые вели в верхнее помещение, откуда, словно
ропот стремительно мчащегося потока воды, доносился рокот изрядного, судя по звуку,
количества невидимых машин, но весь этот механический шум тонул среди стонов,
ворчания, взвизгиваний, мычания, воплей, приглушенной воркотни, исходивших от
обитателей этих открытых гробов, ибо там находилось с сотню изумительно подобранных
любовных пар со всего света, сплетенных в сотне самых пылких объятий, какие только
может изобрести страсть.
Все они были абсолютно голыми и очень юными. Там находились представители
всех рас - коричневые, черные, белые и желтые, - и спарены они были, насколько я мог
судить, из соображений различия в цвете. Они составляли красочно иллюстрированный
словарь всего, что могут делать вместе мужчина и женщина, ограниченные кроватью с
пружинным матрасом шести футов в длину и трех в ширину. Перед глазами у меня
находилось такое множество комбинаций - живота и ягодиц, бедра и груди, соска и
пупка - и все это к тому же ни на секунду не переставало двигаться и шевелиться, - что
я вспомнил уроки анатомии, преподанные акробатами желания, и о том, как граф с
несвойственным ему почтением обмолвился о "бросающем вызов смерти двойном сальто
любви".
Во мне смешалось благоговение и отвращение.
- Они спарены в этих решетчатых кабинках так, чтобы всем было видно друг друга
- если они не сочтут за труд посмотреть, конечно, - и слышно, если они, само собой,
что-то слышат; тем самым в случае необходимости они получают постоянное
восстанавливающее силы подкрепление от зрительных и звуковых раздражителей, -
прокомментировал не знающий удержу в целесообразности Доктор.
Резиновые шины коляски гермафродита слегка повизгивали на блестевшем как
зеркало полу, когда мы медленно продвигались мимо клетушек. Блестящие стены и пол
отражали и преумножали зримое производство и передачу эротоэнергии, как это
случилось и штормовой ночью в светло-лиловом цирковом фургоне, когда арабские
ваньки-встаньки при моем участии нечаянно спровоцировали катаклизм. Наши шаги
отдавались звоном. Доктор изо всех, впрочем, невеликих сил дернул за каштановые
локоны этакую пухленькую, всю в ямочках, бело-розовую британскую пышечку, которая
корежилась под плюгавым, но черт-те как оснащенным монголом; она даже не повернула
головы, поскольку с трудом балансировала на самой грани душераздирающего вопля
каждый раз, когда ее абрикосовокожий любовник поглубже в нее окунался.
- Взгляните! Они так поглощены своей жизненно важной работой, что даже не
замечают нас!
Гемафродитка хихикнула, как заправский сикофант, но ей не стоило так уж
усердствовать в своем маскараде. Я и без того ее подозревал - слишком часто видел я ее
переодетой, чтобы не распознать очередную маску.
- Мы внутривенно подпитываем их гормонами, - сообщил Доктор. - Их
обильные выделения попадают сквозь проволочные сита пружин в поддоны,
расположенные под каждым ярусом - или динамическим множеством - любовников, и
извлекаются оттуда трижды в день посредством широкоохватных губок, так что не
пропадает ни одной капли. А высвобождаемая энергия - эротоэнергия, простейший, но и
самый мощный вид лучистой энергии во всей вселенной - поступает через эти воронки в
расположенные выше этажом генераторные камеры.
Вот где были сплошь истинные акробаты желания, лишь представителями которых
выступали марокканцы.
Доктор еще раз вздохнул и проглотил две очередные таблетки аспирина, хотя в этой
лаборатории не было водоохладителя, так что ему пришлось разжевать их всухомятку.
Глаза гермафродита формой напоминали уложенные набок слезы, и в них присутствовал
тот же оттенок, что и в чудовищном ропоте, издаваемом всеми этими любовниками,
навечно пойманными в ловушку взаимных объятий, ведь здесь не было ни замков, ни
засовов; при желании они могли разгуливать как и куда угодно. И тем не менее они, эти
оцепеневшие пилигримы, сомкнувшиеся параллели, иконы вечного движения, только и
знали, что неподвижное продвижение на своем пути к добровольной, общей аннигиляции.
- Эти любовники не умирают, - сказала Альбертина. - Они преступили границы
бренности.
- После неопределенного промежутка безразмерного времени, - занудливо
подхватил Доктор, - они распадаются на две базисные составляющие - чистый пол и
чистую энергию. Иначе говоря, на огонь и воздух. Это и есть большой взрыв. Каждый из
них, - добавил он с некоторым, как мне показалось, оттенком удивления, - доброволец.
Под пурпурным лифом бального платья Альбертины я прозревал внутренний корсаж
из пламени - ее сердце. Мы продвигались вдоль закутков, а с нами наши отражения -
он, она и я, - пока не добрались наконец до конца рядов. На это ушло около четверти
часа - хорошим прогулочным шагом. И здесь наверху зияла пустая кабинка.
Не успел я ее увидеть, как уже понял, что это и есть мое брачное ложе.
Время назрело. Невеста ждала меня. Нас благословил ее отец.
- Завтра отправлюсь в город, - сказал Доктор, - и так как время будет полностью
отменено...
- ...прибудешь вчера, - закончила Альбертина. Оба негромко рассмеялись. И
теперь-то я полностью понял этот обмен афоризмами. Наше столь долго откладываемое,
но столь горячо желаемое соитие вызовет такой выброс энергии, что бесконечность наша
заполнит собою весь мир, и в этой эмпирически данной пустоте Доктор высадится в город
и начнет его освобождение.
Альбертина стерла серебро со своих глаз, и пурпурное платье спало с богини
кукурузных полей, столь дико и торжествующе красивой, как и не снилось никакому
воображению, с моего платоновского двойника, моего неотвратимого рока, моего сна,
ставшего явью.
- Нет! - закричал я. - Нет, генералиссимус! Нет!
И закричал так громко, что нарушил даже добровольное забвение рабов любви, ибо,
когда я бросился бегом назад к двери, они взбрыкивали задами и тыкались друг в друга
уже не так неистово, а двое-трое из них даже повели глазами в мою сторону - насколько
могли себе это позволить, не шевеля головой - отсутствующими, бессмысленными
глазами, которые медленно и мучительно прояснялись, пока подсыхал пот на их членах.
Свет едва заметно замерцал, будто предвещая перебои с энергией.
Заголосил тревогу сигнальный колокольчик. Доктор выхватил откуда-то пистолет и
обрушил на меня град пуль, но его ввели в заблуждение мои многочисленные отражения,
а пули, отскакивая от стен, произвели массовое кровопролитие среди ужасающе
обнаженных тружеников желания. Я бился в стальные двери, но они, вероятно,
автоматически закрылись, когда раздался сигнал тревоги. Безоружный, отчаявшийся,
наполовину ослепший от слез, я обернулся, чтобы лицом к лицу встретить своих
противников.
Доктор прыгнул в коляску, чтобы поскорее добраться до меня через длиннющее
помещение, так как сам он быстро передвигаться не мог. Наконец-то он выказал какие-то
эмоции. Его лицо пришло в движение. Он чуть не задохнулся от ярости, встряхнув своим
бесполезным разряженным револьвером. Но Альбертина - та казалась мне ангелом
мщения, ведь она и в самом деле любила меня, и в руке ее был зажат нож, который ярко
вспыхивал в белесом и дрожащем искусственном свете. А все обнаженные любовники
прервали свое общение, чтобы оплакать мертвых и умирающих, на прекрасных телах
которых расцветала алая кровь.
В порно-шоу я не подглядел, увы, ничего, что могло бы хоть как-то предупредить
меня о гротескном разрешении моей великой страсти.
Доктор в своей коляске мчал прямо на меня, собираясь, видимо, меня переехать, но я
сумел ухватиться за подлокотники кресла и опрокинуть его. Весил он не больше куклы.
Вяло раскинувшись, он вывалился из кресла, а револьвер, выпав из его руки, волчком
пронесся по полу и с размаху шмякнулся о стену, в то время как сам Доктор треснулся
головой об пол под таким несуразным углом, что, думаю, его шейные позвонки сломались
в тот же миг. Тонкая струйка крови пролилась у него из носа и потекла вниз, навстречу
струйке, которая текла вверх из носа в зеркале, а я прямо на его теле уже боролся за нож с
Альбертиной.
На обмякшем теле ее отца мы боролись за обладание ножом столь же страстно,
словно за обладание друг другом.
Мы скользили и трепетали на зеркале, как влажные рыбы, но Альбертина не
выпускала нож из рук, хотя я сжимал ее запястье слишком крепко, чтобы она смогла меня
убить. Она кусалась и рвала на мне одежду; я тоже кусал ее и бил кулаками. Я молотил ее
по грудям, пока они не посинели и не сравнялись цветом с ее веками, но она не
поддавалась, и я свирепо вцепился зубами ей в горло, словно был тигром, а она - моей
добычей, захваченной в ночном лесу. Но она долго не поддавалась, долго, очень долго,
пока наконец ее не оставили последние силы. И тогда я убил ее.
Мне очень трудно писать об этом. И я ведь уже сказал вам, как убил Доктора -
непреднамеренно. Неужели вы еще не поняли, что я не заслуживаю быть героем? Зачем
мне рассказывать вам, как я убил Альбертину? Вероятно, я убил ее, чтобы помешать ей
убить меня. Думаю, что так оно и было. Я почти в этом уверен. Почти.
Когда ее пальцы на рукоятке ослабели, я тут же выхватил нож и вонзил его ей под
левый сосок. Или, может быть, в живот. Нет, конечно же, под левый сосок, ибо, когда
сталь вошла в пламя, огонь тут же погас, но она еще заговорила со мной. Она сказала: "Я
всегда знала, что умирают только от любви". Затем откинулась назад и упала, соскользнув
с лезвия ножа. Должно быть, она прятала нож в своем пурпурном платье, хотя я никогда,
конечно же, не узнаю почему. Это был самый обычный кухонный нож, такими обычно
рубят мясо - для гамбургеров или еще чего-либо. Ее плоть словно расступилась, чтобы
выпустить нож наружу, а глаза, хотя по-прежнему напоминали горизонтальные слезы,
навсегда замолкли.
Если бы Доктор был настоящим чародеем, подземная лаборатория, замок, вся
постройка из камня, цветного стекла, облаков и тумана немедленно бы исчезла. Раздался
бы удар грома, и порыв ветра унес бы прочь и развеял рычаги и механизмы, книги и
перегонные кубы, корни мандрагоры и скелеты аллигаторов, а я бы остался один на
горном склоне, под ущербной луной, с обрывками грез в руках. Но нет. Продолжали свой
трезвон тревожные колокольцы, и некоторые из оставшихся в живых любовников, грубо
вытряхнутые из объятий звуками пальбы, начали выбираться на трясущихся ногах из
своих бессонных спален, причем двигались они безо всякого смысла и цели, словно
подчиняясь какому-то смутному позыву, толкающему их поближе к сцене смерти, хотя ни
один из них не годился в зрители этого представления, поскольку они по-прежнему
казались полуослепшими. А единственная дверь оставалась безжалостно запертой, в то
время как я находился на добрую милю под скорлупкой земной коры в отделанном белым
кафелем зеркальном зале. Тем не менее, отерев дымящееся лезвие носовым платком,
который она вложила мне в нагрудный кармашек, я почувствовал... как бы это сказать? Ну
да, я ощутил тревожное чувство полной свободы. Да, свободы. Я подумал, знаете ли, что
свободен от нее.
Но ведь, кроме закрытой двери, из лаборатории не было другого пути, да и как я мог
освободиться от нее, если сам все еще оставался в живых?
Я понимал, что сигнал тревоги должен что-то за собою повлечь, и первая моя мысль
была - бежать; вторая же - что бегство невозможно. Те из бестолково толпящихся
любовников, кто не оплакивал своих мертвецов и не скорбел над ранами друг друга, были
столь же безмозглы и нетверды на ногах, как новорожденные жеребята. Они знали только
одно: что их внезапно прервали посреди самой важной на свете работы, как и почему -
неведомо; и даже те из них, по разбитым лицам которых текла кровь, хватали своих
партнеров за руки и за ноги и упрашивали их снова лечь в койку, в то время как другие, с
трудом поднявшиеся, шатающиеся, сбитые с толку зеркалами, целовали стеклянные
витрины, чреватые, казалось, столь призывно приоткрытыми губами. Но мало кто, если
вообще были такие, замечал меня вместе с ножом или даже попросту заметил, как
жестоко предал я любовь. Я прятался среди проволочных клетушек, пока металлические
двери не скользнули в разные стороны. Смолк сигнал тревоги.
Но появился не ожидаемый мною наряд милиции, а одинокий представитель доселе
невидимого обслуживающего персонала - в белом халате и со шприцем в руке. Он даже
не потрудился закрыть за собой дверь. Очевидно, до сих пор сигналу тревоги случалось
указывать лишь на отдельные легкие сбои в среде любовников, которые с легкостью
исправлялись уколом-другим гормонов; чего доброго, мигание света воспринимали тут
как симптом гормональной недостаточности. Да и как мог кто-то проведать об истинной
природе нынешнего срыва? Разве способны были любовники хоть на какое-то
неповиновение? Зачем персоналу вызывать охрану, когда имеешь дело с пониженной
жизненной энергией рабов любви? А я-то ожидал, что на меня нацелится с полсотни
винтовок наемной стражи. Я жаждал героической борьбы. Я нуждался в ней, чтобы
оправдаться перед самим собой за убийство. Мне же осталось лишь пырнуть безобидного
техника ножом сзади в шею - без малейших угрызений совести, - пока он, разинув рот,
пялился на разбитое кресло-каталку, скрюченное тело ученого и мертвую девушку.
Оставив за собой трофей - три коченеющих тела, - я вышел в коридор и нажал на
кнопку, чтобы закрыть за собой дверь.
Если вы ощущаете некий антиклимакс, спад вместо кульминации, то что уж
говорить обо мне?
Нож я по-прежнему нес с собой. Я заметил, что, не сознавая этого, механически
засунул запятнанный кровью Альбертины носовой платок в нагрудный карман смокинга,
откуда он выглядывал, словно алая роза.
Но освещение продолжало потихоньку угасать, и я понимал, что скоро весь
персонал замка, кого бы ни включало это понятие, будет на ногах. Я понимал, что в
первую очередь должен разрушить преобразующие реальность машины; это четко
отпечаталось у меня в мозгу, словно их разгром послужит мне полным оправданием -
как на самом деле в глазах истории и произошло. Я бросился дальше по ледяному
лабиринту белых блестящих коридоров, отыскал лабораторию, влетел в нее, схватив
пульт, вд
...Закладка в соц.сетях
