Жанр: Драма
Если однажды зимней ночью путник
...о, если все именно так, как они говорят? Что, если мне только кажется, будто
я пишу сам по себе, а на самом деле - под диктовку инопланетян?
Жду не дождусь знака из галактики. Роман застрял. Если прямо сейчас начну
строчить страницу за страницей, значит, инопланетяне направляют мне свои
послания.
Пока меня хватает только на то, чтобы вести этот дневник и наблюдать за молодой
особой, читающей какую-то книгу. Какую - загадка. Возможно, послание из космоса
содержится в моем дневнике? Или в ее книге?
Ко мне пожаловала девица, готовящая доклад о моем творчестве для
представительного, как она выразилась, университетского семинара. Видно, в моих
книгах она находит наглядное подтверждение своих теорий. Это, конечно, о многом
говорит. Вот только не знаю - в пользу книг или теорий? Из ее речей, весьма
обстоятельных, я понял, что поработала она основательно. Правда, в ее восприятии
мои книги стали совсем неузнаваемыми. Не сомневаюсь, что эта Лотария (так ее
зовут) прочла их вполне добросовестно. Однако сдается мне, что читала она с
единственной целью найти доказательство того, в чем была уверена еще до чтения.
Попробовал высказать ей все это. Она парировала запальчиво:
- А что, в ваших книгах нужно читать только то, в чем уверены вы?
- Отнюдь, - ответил я. - Я-то как раз жду, что читатели откроют в моих вещах то,
чего я и не знал. Впрочем, этого можно ожидать от тех читателей, которые сами
ожидают прочесть нечто такое, чего они не знают.
(Хорошо, что я смотрю в подзорную трубу на ту молодую особу с книгой. Значит, не
все читатели таковы, как эта Лотария.)
- Вы ратуете за пассивное, уклончивое, упадническое чтение, - заметила
Лотария. - Так читает моя сестра. Она не задумываясь поглощает книги Сайласа
Флэннери. Вот я и решила построить свой доклад именно на них. Если хотите знать,
я для того и проштудировала все ваши опусы, мистер Флэннери, чтобы показать
сестре, как следует читать любого автора. Даже Сайласа Флэннери.
- За "даже" спасибо. А почему вы пришли без сестры?
- Людмила считает, что с авторами лучше не знакомиться. Реальное лицо никогда не
соответствует представлению, составленному о нем во время чтения.
Наверное, Людмила могла бы быть моей идеальной читательницей.
Вчера вечером, войдя в кабинет, я увидел, как из окна выпрыгнула тень
незнакомца. Кинулся было вдогонку, но его и след простыл. Часто, особенно по
ночам, мне кажется, что в кустах около дома кто-то прячется.
Выхожу крайне редко. И все равно, такое впечатление, что в моих бумагах роются.
Из рукописей не раз исчезали страницы. Через несколько дней они снова
оказывались на месте. Иногда просто не узнаю собственного текста. Как будто
начисто его забыл. Как будто изо дня в день настолько меняюсь, что уже не узнаю
самого себя в себе вчерашнем.
Я спросил у Лотарии, прочла ли она книги, которые брала у меня. Нет, не прочла.
У нее с собой нет компьютера для обработки текста.
Имея нужную программу, объяснила она, за считанные минуты можно прочесть целый
роман и составить частотный список всех слов. "Тогда я сразу получаю прочитанный
текст. Бесценная экономия времени. Ведь, читая, мы, в сущности, следим за
чередованием сюжетов, повторяемостью форм и значений, не так ли? Компьютерная
считка дает мне частотный список. Я просматриваю его и понимаю, что можно взять
для себя из данной книги. Естественно, чаще всего употребляются артикли,
местоимения, частицы. На них я не обращаю внимания. Главное - значимые слова. По
ним я и составляю довольно точное представление о книге".
Лотария принесла компьютерные считки нескольких книг. Это списки слов по
частотности их употребления.
- Возьмем книги, в которых пятьдесят-сто тысяч слов, - сказала Лотария. -
Советую обратить внимание на слова, повторяющиеся около двадцати раз. Вот,
взгляните - эти слова употреблены девятнадцать раз:
вместе, вперед, выстрелы, давай, есть, жизнь, зубы, командир, кровь, отвечать,
паук, портупея, твоя, точно, часовой, ясно...
А эти - восемнадцать раз:
брюхо, вечер, здорово, картошка, мертвый, настает, новый, пилотка, покуда,
пошел, пройдет, ребята, те, точка, француз, хватит...
Вы уже догадались, о чем речь? - спрашивает Лотария. - Книга, конечно, о войне.
Сплошное действие, сухой язык, жестковатый стиль, сцены насилия. Весь сюжет как
на ладони. Для убедительности полезно заглянуть в перечень слов, употребленных
только раз. Хотя от этого они не менее значимы. Ну, скажем, такой ряд:
панталоны, платье, подвал, поджарый, подземелье, подземный, подкоп, подрыв,
подрывной, поляна, потихоньку, похоронить, пролетарии...
Нет, здесь не все так ясно и просто, как могло показаться. Эта книжица с двойным
дном. Его-то я и буду искать.
Лотария протягивает мне следующие списки:
- А вот совсем другая вещь. Это сразу видно. Вначале идут слова, встречающиеся
около пятидесяти раз:
был, ее, мало, муж, Рикардо (51); была, вещь, вокзал, есть, ответил, перед (48);
все, комната, Марио, несколько, раз, только (47); казалось, пошел, утро, чей
(4б); должен был (45); до, имел бы, рука, слушай (43); вечер, годы, девушка,
Делия, кто, руки, ты, Чечина (42); вернулся, мог, мужчина, одна, окно, почти
(41); меня, хотел (40); жизнь (39)...
Что скажете? Это явно о личной жизни: тонкие чувства, внутренние переживания
едва намечены, скупой антураж, провинциальная обыденность... Для проверки
посмотрим слова, употребленные по разу:
перехитрить, полнеть, пониже, превратный, преклониться, преувеличивать,
прилежный, приревновать, проглатывала, проглотила, проглоченная, промерзлый,
простодушие, профессор...
Ну что же, теперь картина прояснилась: яснее и душевное состояние героев, и
условия их жизни... Перейдем к третьей книге:
Бог, волосы, второй, деньги, особенно, почти, раз, тело, счет (39); вечер, вино,
Винченцо, дождь, жить, кто-то, мука, причина, продукты (38); ее, зеленый, итак,
нежный, ноги, смерть, яйца (36); белый, голова, грудь, даже, делают, день, дети,
живет, имели бы, машина, ну, осталась, ткань, черные (35)...
Здесь все намного плотнее, гуще, живее. Сюжет сколочен прочно, грубовато, без
прикрас. Вещь откровенно чувственная. Любовные сцены поданы напрямую,
раскованно, по-простому. Обратимся к списку слов с частотностью единица.
Например:
первозданный, подтверждаться, позор, позорил, позорить, позориться, позоришь,
позорище, позорник, позорно, позорный, позорю, позоря, помидоры, портвейн...[7 -
Списки слов взяты из сборников "Электронные выборки современного литературного
итальянского языка" под редакцией Марио Алинея; Болония, 1973. Сборники
посвящены трем романам итальянских писателей. (Прим. автора)]
Видите? Чувство вины в чистом виде! Верный знак. Критический разбор можно начать
именно отсюда, наметив основные пункты... Что я вам говорила? Быстрый и надежный
метод, не правда ли?
Если Лотария и впрямь читает мои книги подобным образом, то тут уже не до шуток.
Воображаю, как всякое мое слово пропускается через электронный мозг, заносится в
частотную таблицу рядом с другими словами, какими - понятия не имею. Невольно
начинаешь подсчитывать, сколько раз употребил такое-то слово. Чувствую, как над
этими обособленными слогами тяготеет ответственность за написанное. Попытаюсь
представить, какие выводы можно сделать из того, что такое-то слово встречается
у меня всего один раз или целых пятьдесят. Не лучше ли его попросту
вычеркнуть... Но любое другое слово на этом месте вроде бы не годится... Не
знаю, как и быть: хоть не книгу пиши, а составляй списки слов в алфавитном
порядке... Поток разрозненных слов... в нем заключался бы пока неведомый мне
смысл... Из этого смысла на компьютере с обратной программой можно было бы
сложить книгу. Мою книгу.
Объявилась сестра той самой Лотарии, что пишет обо мне доклад. Пришла без
предупреждения, как бы невзначай. Пришла и говорит:
- Меня зовут Людмила. Я читала все ваши книги.
Помня о том, что она не любит знакомиться с авторами, я удивился ее приходу. Она
заявила, что сестра судит обо всем однобоко. Лотария рассказала ей о наших
встречах. Вот она и решила лично узнать, что я за человек. Тем более что я
соответствую ее представлению об идеальном писателе.
Идеальным, но мнению Людмилы (говоря ее словами), является такой писатель, у
которого книги зреют, как желуди на дубе. Она привела ряд образных сравнений с
природными процессами, идущими своим невозмутимым чередом. Она уподобила
творчество идеального писателя ветрам, обдувающим горы; приливам и отливам,
намывающим берега; годичным кольцам, нарастающим в стволе дерева. Впрочем, все
эти сравнения скорее относились к писательству вообще. А вот образ дуба касался
непосредственно меня.
В ее речах звучало раздражение, как у людей, привыкших отстаивать собственную
точку зрения вопреки чужому мнению.
- Вы сердиты на вашу сестру? - спросил я.
- Нет, на одного вашего знакомого.
Без особых усилий я догадался о подоплеке ее визита. Людмила общается или
общалась с этим переводчиком - Мараной, для которого литература чего-то стоит
лишь тогда, когда ее отличают хитроумные махинации, ухищрения, уловки, ловушки.
- Вы полагаете, у меня выходит иначе?
- Я всегда считала, что для вас писать - что рыть нору, строить муравейник или
собирать улей.
- Не уверен, что сказанное можно воспринимать как комплимент. Ну да ладно.
Теперь мы знакомы. Надеюсь, вы не разочарованы? Я соответствую вашему
представлению о Сайласе Флэннери?
- Нет, я не разочарована. Наоборот. Но не потому, что вы соответствуете какомуто
представлению. Просто вы самый обыкновенный человек. Как я и ожидала.
- После моих книг возникает ощущение, что их автор - самый обыкновенный человек?
- Нет, видите ли... Книги Сайласа Флэннери настолько своеобразны... Кажется, что
они появились еще раньше, до того, как вы их написали; в мельчайших
подробностях... Кажется, что они проходят через вас, пользуясь тем, что вы
умеете писать: ведь должен же кто-то их написать... Мне бы хотелось понаблюдать
за вами, когда вы пишете, и убедиться, так ли это на самом деле...
Меня охватывает щемящая досада. Для этой женщины я всего лишь безликая
графическая энергия, готовая в любой момент перенести на письмо из невыраженного
воображаемый мир, существующий независимо от меня. Не дай Бог, она узнает, что у
Сайласа Флэннери не осталось больше ничего из того, о чем она думает: ни
выразительной силы, ни предмета выражения.
- Что, собственно, вы надеетесь увидеть? Я не могу писать, когда на меня
смотрят... - возражаю я.
В ее понимании, объясняет она, суть литературы сводится исключительно к
физическому акту писания.
"Физический акт..." - это сочетание навязчиво вертится у меня в голове, навевая
образы, которые напрасно стараешься отогнать.
- Физическая сущность бытия, - роняю я. - Вот смотрите, я здесь, я есмь, я перед
вами, в вашем физическом присутствии... - Меня переполняет жгучая ревность, не к
кому-то, а к самому себе, сотворенному из чернил и точек с запятыми; к себе,
написавшему книги, которые уже не напишу; к автору, продолжающему вторгаться во
внутреннюю жизнь этой молодой особы; меж тем как я, я-здешний, я-теперешний,
чувствую приток физических сил, куда более возвышенных, чем творческий порыв;
меня отделяет от нее неизмеримое расстояние клавиатуры и чистого листа бумаги,
вставленного в пишущую машинку.
- Единение достигается по-разному... - замечаю я и подхожу к ней с некоторой
поспешностью. В сознании проносятся чувства и видения, подталкивающие меня к
преодолению любой преграды и нерешительности.
Людмила вырывается:
- Что вы, мистер Флэннери! Я совсем не об этом! Вы не так поняли!
Спору нет, можно было найти к ней и более тонкий подход, но поправлять уже
поздно. Остается идти ва-банк. Ношусь за ней вокруг письменного стола, сыпля
фразами, нелепость которых очевидна:
- Вы думаете, я слишком стар... Но я еще...
- Вы не так все поняли, мистер Флэннери, - повторяет Людмила. Она
останавливается и выставляет между нами увесистый кирпич энциклопедического
словаря Вебстера. - Я могла бы стать вашей любовницей... Вы приятный, любезный
мужчина... Но это никак бы не отразилось на нашем вопросе... И не имело бы
ничего общего с писателем Сайласом Флэннери, чьи книги я читаю... Я же говорила:
вы два разных человека, и ваши жизни не могут пересекаться... Вы - это, конечно,
вы, и никто иной, хоть и очень похожи на многих мужчин, которых я знала...
Однако меня интересовал тот, другой Сайлас Флэннери, существующий в книгах
Сайласа Флэннери независимо от стоящего здесь вас...
Вытираю со лба пот. Сажусь. Во мне вдруг что-то исчезло: то ли я сам, то лиВозможно, Марана и Людмила говорят об одном и том же. Знать бы только, что это:
помилование или приговор? Почему они домогаются именно меня? И как раз тогда,
когда я чувствую, что заточен в самом себе, словно в темнице?
Не успела Людмила уйти, как я бросился к подзорной трубе. Хотелось найти
утешение в созерцании молодой особы, сидящей в шезлонге. Шезлонг пустовал. А
что, если это она и приходила? Что, если все мои мучения исходят от нее одной?
Что, если они сговорились сбить меня, отвлечь от работы? Что, если они все
заодно: Людмила, ее сестра и переводчик?
- Больше всего меня привлекают книги, - призналась Людмила, - в которых
создается иллюзия незамутненной ясности вокруг темного, жестокого, извращенного,
запутанного клубка человеческих отношений.
Я так и не понял, имела ли она в виду то, что ее привлекает в моих книгах, или
то, что она хотела бы в них найти, но не находит.
Взыскательность, судя по всему, главная черта Людмилы. Ее пристрастия, как
видно, меняются изо дня в день. Сегодня она целиком во власти смятения. (Снова
придя ко мне, она точно забыла обо всем, что случилось вчера.)
- Я смотрю в подзорную трубу вон на ту веранду. Там сидит женщина и читает, -
рассказываю я Людмиле. - Интересно, какие книги она читает: спокойные или
беспокойные?
- А сама она, по-вашему, спокойная или беспокойная?
- Спокойная.
- Значит, беспокойные.
Я поделился с Людмилой смутными подозрениями насчет моих рукописей: они то
исчезают, то снова появляются, но уже не те, что прежде. Она посоветовала мне
быть начеку. Возможно, это заговор апокрифистов, повсюду запустивших свои
щупальца. Я спросил, не стоит ли во главе заговора ее бывший друг.
- Заговоры неизбежно ускользают из рук их главарей, - ответила она уклончиво.
Апокриф (от греческого ap?kryphos - скрытый, сокровенный): 1) первоначально о
"тайных книгах" религиозных сект; впоследствии о текстах, признанных
недостоверными в религиях, где установлен канон священных писаний; 2) о тексте,
ложно приписанном какой-либо эпохе или автору.
Так сказано в словарях. Наверное, мое истинное призвание - быть автором
апокрифов, в разных смыслах этого слова. Когда пишешь, всегда что-нибудь
скрываешь. Для того чтобы потом это вышло наружу. Истина, которой суждено выйти
из-под моего пера, - как осколок, отлетевший от утеса куда-то далеко-далеко. Ибо
без подлога нет подлинника.
Я не прочь отыскать Гермеса Марану. Мы могли бы работать на пару и наводнить мир
апокрифами. Только где он сейчас? Вернулся в Японию? Пытаюсь выведать о нем у
Людмилы, узнать что-то конкретное. Она утверждает, что фальсификатор скрывается
в тех странах, где писатели особенно плодовиты и многочисленны: так ему легче
замаскировать свои подделки, перемешав их с полноценными, подлинными
произведениями.
- Стало быть, он в Японии?
Людмила как будто не подозревает, что этот человек связан с Японией. По ее
сведениям, махинации коварного переводчика исходят совсем из другой части света.
Если верить его последним сообщениям, следы Гермеса затерялись где-то в
предгорьях Кордильер. Так или иначе, для Людмилы важно одно: чтобы он был как
можно дальше. Она прячется от него в этих горах. Теперь она уверена, что не
встретится с Мараной, и может вернуться домой.
- Так ты уезжаешь? - спрашиваю я.
- Завтра утром, - отвечает она.
Мне становится невыносимо грустно. Неожиданно чувствую себя одиноким.
Снова говорил с наблюдателями летающих тарелок. На сей раз они сами заглянули ко
мне. Интересовались, не написал ли я что под диктовку инопланетян.
- Нет, не написал, но знаю, где найти такую книгу, - произнес я, направляясь к
подзорной трубе. Мне давно уже пришла в голову мысль, что инопланетная книга,
скорее всего, и есть та книга, которую читает молодая особа в шезлонге.
Против обыкновения, на веранде особы не было. В разочаровании я стал оглядывать
долину, как вдруг увидел на гребне скалы мужчину. Он был одет на городской манер
и читал книгу. Совпадение пришлось так кстати, что я невольно подумал о
пришествии инопланетян.
- Вот книга, которую вы ищете, - сказал я юным следопытам, уступая им подзорную
трубу, наведенную на незнакомца.
Они по одному приложились к трубе, переглянулись, поблагодарили меня и ушли.
Ко мне пожаловал Читатель. Он был чрезвычайно взволнован тем, что обнаружил два
экземпляра моей книги "В сети..." и т. д. Снаружи экземпляры совершенно
одинаковые, а внутри совершенно разные, просто два самостоятельных романа. В
одном речь идет об университетском преподавателе, который не выносит телефонных
звонков; в другом - о миллионере, коллекционирующем калейдоскопы. К сожалению,
большего он рассказать не мог: ни тот, ни другой роман он не дочитал. Не мог он
показать и сами книги: их у него украли. Вторую - совсем недалеко отсюда.
Читатель еще не пришел в себя после случившегося. А случилось вот что. Прежде
чем прийти ко мне, он решил убедиться, дома ли я. В то же время ему хотелось
продолжить чтение, чтобы чувствовать себя увереннее в разговоре со мной. Так, с
книгой в руках, он пристроился на вершине скалы, с которой хорошо виден мой дом.
Вдруг, откуда ни возьмись, появились какие-то полоумные, окружили Читателя и
набросились на его книгу. Вокруг книги эти ненормальные стали совершать что-то
вроде священного обряда. Один из них поднял книгу над головой, остальные взирали
на нее с глубоким благоговением. Не обращая внимания на протесты Читателя,
невменяемая орда умчалась в лес, прихватив с собой заветную книгу.
- В здешних местах уйма всякого сброда, - попытался я его успокоить. - Забудьте
об этой книге. Поверьте, вы ничего не потеряли. Это всего лишь искусная
подделка, сработанная в Японии. Какие-то мошенники нагло используют популярность
моих книг во всем мире. Создали фирму и гонят себе книжонки с моим именем на
обложке. На самом деле это чистой воды плагиаты романов малоизвестных японских
авторов. Никто эти романы не читает, вот они и попадают в макулатуру. Я навел
всевозможные справки и разоблачил подлог. Ведь пострадал не только я, но и
безымянные писатели.
- Честно говоря, тот роман мне очень даже понравился, - признался Читатель. -
Жаль, что теперь не узнать, чем все кончилось.
- Ну, за этим дело не станет. Открою вам источник. Это японский роман. Его
малость подретушировали, изменив имена героев и названия мест на западные.
Называется роман "На лужайке, залитой лунным светом". Автор - Такакуми Икоки.
Между прочим, вполне зрелый писатель. Могу дать вам английский перевод его
романа в качестве некоторой компенсации за понесенный урон.
Беру с письменного стола английский томик и протягиваю его Читателю,
предварительно вложив в конверт. Для чего? Для того чтобы избавить Читателя от
соблазна сразу заглянуть в книгу и удостовериться, что она не имеет ничего
общего ни с романом "В сети перепутанных линий", ни с любой другой моей вещью,
подлинной или поддельной.
- Что по свету гуляют поддельные книги Флэннери, я знал, - произнес Читатель. -
И не сомневался: по крайней мере один из двух романов - липа. Но что вы скажете
о другом?
Было бы неосмотрительно посвящать посторонних в мои дела, и я решил отделаться
такой репликой:
- Своими я признаю только те книги, которые еще должен написать.
Читатель снисходительно улыбнулся. Затем, посерьезнев, сказал:
- Мистер Флэннери, я знаю, кто за всем этим стоит. Отнюдь не японцы, а некий
Гермес Марана. Он затеял это из ревности к известной вам молодой особе по имени
Людмила Випитено.
- Тогда зачем вы пришли ко мне? - ответил я. - Отправляйтесь к этому господину и
расспросите обо всем его. - У меня возникло подозрение, что между Читателем и
Людмилой существует какая-то связь. Одного этого оказалось достаточно, чтобы в
моем голосе зазвучали враждебные нотки.
- Ничего другого не остается, - согласился Читатель. - Я как раз еду по делам
туда, где он сейчас находится, - в Южную Америку. Постараюсь воспользоваться
случаем и разыскать его.
Я не собираюсь сообщать ему, что, насколько мне известно, Гермес Марана работает
на японцев. Именно из Японии расходятся по свету его апокрифы. Главное, чтобы
этот незваный гость держался подальше от Людмилы. Я всячески одобрил его
намерения совершить поездку в Южную Америку и пожелал успехов в поисках
переводчика-призрака.
Читателя преследуют таинственные совпадения. Он поведал мне, что с недавнего
времени, по самым разным причинам, прерывает чтение после нескольких страниц.
- Наверное, скучно, - заметил я, предполагая, как всегда, худшее.
- Наоборот. Прерываешься на самом интересном месте. Ужасно хочется поскорее
продолжить. Открываешь вроде бы ту же книгу... Не тут-то было: книга уже совсем
не та...
- ...и жутко скучная, - не унимаюсь я.
- Какое там! Интереснее прежней. Но и ее не дочитываешь. И так без конца.
- Ваш случай все же вселяет в меня надежду, - заключаю я. - Со мной гораздо чаще
происходит следующее: берешь новую книгу, а читаешь то, что читал уже сотни раз.
Я долго думал над последним разговором с Читателем. Возможно, он читает с таким
напряжением, что впитывает всю суть книги с самого начала, поэтому на
продолжение ничего не остается. Вот и со мной с некоторых пор та же история: не
успею написать начала, а книга уже исчерпана, как будто сказал все, что
собирался сказать.
Мне пришла мысль написать роман, состоящий из одних первых глав. Героем может
быть Читатель, которого постоянно прерывают. Читатель покупает новый роман А
писателя Б. Экземпляр книги оказывается бракованным, и Читатель спотыкается на
первой главе... Он идет в книжную лавку поменять книгу...
Весь роман можно написать от второго лица: ты, Читатель... Можно ввести в роман
Читательницу, плутоватого переводчика, пожилого писателя, ведущего дневник вроде
моего...
Жаль, если, спасаясь от Лжепереводчика, Читательница попадет в объятия Читателя.
Отправлю-ка я его на поиски Лжепереводчика, скрывающегося где-нибудь на краю
света. Тогда Писатель сможет остаться наедине с Читательницей.
Разумеется, без женского персонажа путешествие Читателя потеряло бы живость.
Нужно, чтобы в пути ему повстречалась женщина. У Читательницы вполне может быть
сестра...
Ну вот, похоже, Читатель скоро уедет. В дорогу он возьмет "На лужайке, залитой
лунным светом" Такакуми Икоки.
На лужайке, залитой лунным светом
Листья гинкго осып?лись с ветвей мелким дождем, кропя лужайку желтыми точками. Я
шел рядом с господином Окедой по дорожке, выложенной гладкими камнями. Я сказал,
что хотел бы отделить ощущение каждого листика гинкго от ощущения остальных
листиков, и спрашиваю себя, возможно ли это. Господин Океда сказал, что
возможно. Мои исходные рассуждения, которые господин Океда находил вполне
обоснованными, были следующими. Если с дерева гинкго срывается только один
желтый листик и падает на лужайку, то, глядя на него, ощущаешь только один
желтый листик. Если с дерева слетают два листика, глаз следит за порханием двух
листиков: они сходятся и расходятся, подобно двум бабочкам, играющим в догонялки
и плавно садящимся там и сям на траву. То же с тремя, четырьмя и пятью
листиками. Когда число листиков, кружащихся в воздухе, увеличивается, ощущения,
соответствующие каждому из них, сливаются воедино, и возникает обобщенное
ощущение бесшумного дождя и - если легкое дуновение ветра замедлит спуск -
ощущение расправленных в воздухе крыльев, а затем - стоит лишь взгляду
опуститься на лужайку - ощущение рассеянных светящихся пятнышек. Не теряя ни
крупицы из этих сладостных, обобщенных ощущений, я хотел бы выделить, не
смешивая его с другими, образ каждого листика с того момента, когда он попадает
в поле зрения; и следовать за его воздушным танцем и неспешным опаданием на
травинки. Одобрение господина Океды подкрепило мою решимость проявить еще
большее усердие. Пожалуй, добавил я, пристальнее рассматривая форму листьев
гинкго - крохотный желтый веер с фестончатой каймой, - я смог бы дойти до того,
чтобы выделить в ощущении каждого листика ощущение отдельной лопасти листика. На
это господин Океда никак не отозвался. Его молчание и прежде служило мне
предостережением от поспешных заключений, ради которых я пренебрегал целым рядом
неопробованных ступеней. Сделав должный вывод из этого урока, я стал
сосредоточиваться, чтобы ухватить тончайшие оттенки ощущений в момент их
проявления, когда они еще отчетливы и не смешались в потоке размытых
впечатлений.
Макико, младшая дочь господина Океды, принесла чай. Ее движения сдержанны; она
изящна и еще по-детски угловата. Когда она нагибалась, я увидел на ее оголенной
шее, под волосами, зачесанными кверху, тонкий черный пушок, сбегавший вниз вдоль
линии позвоночника. Я сосредоточенно смотрел на него и тут почувствовал на себе
неподвижный взгляд господина Океды. Он, конечно, понял, что я упражнялся в
умении вычленять ощущения, созерцая затылок его дочери. Я не отвел взгляда, вопервых,
потому, что мною властно завладело впечатление от этого нежного пушка на
светлой коже; во-вторых, потому, что господин Океда без труда мог бы отвлечь мое
внимание любой, самой пустячной фразой, но не сделал этого. Впрочем, Макико
быстро подала чай и распрямилась. Я задержал взгляд на ее родинке,
обосновавшейся слева над верхней губой и вызвавшей у меня предыдущее ощущение,
хотя и не такое сильное. Макико скользнула по мне взволнованным взглядом и
потупилась.
Днем произошел случай, кот
...Закладка в соц.сетях
