Жанр: Драма
Если однажды зимней ночью путник
...устино Игерас, - начинает
Анаклета. - И рассудили, что один из них лишний на этом свете. И вместе вырыли
яму. С той минуты, как порешили они биться насмерть, от прежней ненависти не
осталось и следа. И рыли они яму в мире и согласии. Потом один встал на одном
краю ямы, другой - на другом. Каждый зажал в правой руке нож, а на левую намотал
пончо. Поочередно один из них перепрыгивал через яму и бил противника ножом. Тот
заслонялся пончо и норовил столкнуть врага в яму. Так дрались они до рассвета. И
земля возле ямы пропиталась кровью и перестала пылить. Все индейцы Окедаля
встали вкруг зияющей ямы и двух запыхавшихся, окровавленных бойцов. И стояли они
молча как вкопанные, чтобы не мешать праведному суду Божьему, ибо от его исхода
зависела их участь, а не только судьбы Фаустино Игераса и Начо Саморы.
- Но Начо Самора - это я...
-Так звали тогда и твоего отца.
- И кто победил, Анаклета?
- Что за вопрос, мальчик? Победил Самора. Пути Господни неисповедимы. Фаустино
похоронили в этой земле. Но для твоего отца то была горькая победа. В ту же ночь
он покинул Окедаль, и больше его здесь не видели...
- О чем ты, Анаклета? Ведь эта яма пуста!
- Позднее индейцы из ближних и дальних деревень стали стекаться на могилу
Фаустино Игераса. Они уходили биться за революцию и просили у меня реликвии: то
прядь волос, то лоскуток пончо, то запекшуюся кровь из раны. Индейцы помещали их
в золотые ковчежцы и несли во главе боевых полков. Тогда-то мы и решили
раскопать могилу и перезахоронить труп. Но Фаустино там не оказалось: могила
была пуста. С того времени и пошли всякие предания: одни говорят, будто видели,
как ночью он скачет в горах на вороном коне, охраняя сон индейцев; другие -
будто в тот день, когда индейцы сойдут с гор, он снова явится и будет скакать
впереди грозного воинства...
"Значит, это был он! Я видел его!" - так и хочется мне воскликнуть, но я
настолько потрясен, что не могу вымолвить ни слова.
Индейцы с горящими факелами молча подошли к нам и обступили зияющую яму.
И вот из толпы выходит широкоплечий малый с длинной шеей, в потрепанной
соломенной шляпе. Внешне он очень похож на каждого второго в Окедале: тот же
разрез глаз, та же линия носа и губ, что у меня.
- Кто дал тебе право трогать мою сестру, Начо Самора? - спрашивает он, и в его
правой руке сверкает лезвие ножа. Левая рука обмотана пончо так, что край
свисает до самой земли.
Индейцы издают звук, напоминающий скорее не ропот, а испуганный вздох:
- Кто ты?
- Фаустино Игерас. Защищайся.
Я встаю по другую сторону ямы, наматываю на левую руку пончо, сжимаю в правой
руке нож.
Глава X
Ты пьешь чай с Аркадием Порфиричем. Это человек большого ума, тонкого вкуса;
одна из самых светлых голов Иркании. Он по праву занимает пост Генерального
директора архива государственной полиции. Именно с ним тебе приказано
встретиться сразу по приезде в Ирканию. Такое задание ты получил в Верховном
командовании Атагвитании. Аркадий Порфирич принял тебя в уютных помещениях
архивной библиотеки. "Самой полной и современной в Иркании, - заметил он первым
делом. - Все изъятые книги систематизируются и заносятся в каталог. Затем их
микрофильмируют и отправляют на хранение, будь то книги, отпечатанные в
типографии, на гектографе, машинописные тексты или рукописи".
Когда власти Атагвитании, засадившие тебя за решетку, пообещали тебе свободу при
условии, что ты согласишься выполнить некое задание в некой далекой стране
("официальное задание с тайными целями, а также тайное задание с официальными
целями"), твоей первой мыслью было отказаться. Тебя никогда особо не тянуло на
государственную службу; желания стать профессиональным разведчиком и вовсе не
наблюдалось; твои обязанности в этой операции были изложены крайне смутно и
уклончиво; всех этих причин было вполне достаточно, чтобы предпочесть тюремную
камеру непредсказуемой, чреватой опасностями поездке в суровые северные просторы
Иркании. С другой стороны, оставаясь в их руках, ты мог ожидать самого худшего;
тебя начинало привлекать задание, которое "по нашему мнению, может
заинтересовать вас как читателя"; наконец, всегда можно прикинуться, будто ты
заодно с ними, и таким образом расстроить их планы. Короче говоря, ты
согласился.
Аркадий Порфирич, похоже, в курсе твоих дел. Он прекрасно понимает, что ты
сейчас должен чувствовать.
- Прежде всего, не следует забывать, - говорит он ободряюще и наставительно, -
что полиция является мощной объединяющей силой в мире, обреченном без нее на
распад. Поэтому естественно, что полиции различных, а порой, и враждебных
режимов всегда находят общий язык. В книгоиздательском деле...
- Будет введена единая цензура?
- Не совсем. Мы будем дополнять и поддерживать друг друга...
Генеральный директор подводит тебя к карте мира. Разными цветами на ней
обозначены:
страны, где систематически конфискуются все книги;
страны, где могут распространяться только те книги, которые изданы или одобрены
Государством;
страны, где существует грубая, приблизительная и непредсказуемая цензура;
страны, где существует тонкая, многоопытная цензура, которая обязательно
докопается до скрытого смысла и подспудных намеков, поскольку тамошние цензоры -
дотошные, зловредные педанты;
страны, где книги распространяются двумя путями: легальным и подпольным;
страны, где нет цензуры, потому что нет книг; зато есть множество потенциальных
читателей;
страны, где нет книг и никто не жалуется на их отсутствие;
и наконец, страны, где каждый день выпекаются книги на любой вкус и лад, ко
всеобщему безразличию.
- Сегодня нигде не ценят печатное слово так высоко, как в странах с полицейским
режимом, - продолжает Аркадий Порфирич. - Если на подавление литературы
выделяются крупные суммы - это верный признак того, что в данной стране
литература действительно играет важную роль. Если литература вызывает к себе
столь неослабный интерес, она приобретает поистине громадное значение,
совершенно невообразимое в странах, где, предоставленная самой себе, она
прозябает в качестве безобидного развлечения. Разумеется, механизм подавления
должен работать с небольшими передышками. Время от времени цензура закрывает на
что-то глаза, потом снова закручивает гайки; и снова дает поблажки; она
непредсказуема в своих суждениях, ведь если вообще нечего будет подавлять, весь
механизм заржавеет и придет в негодность. Скажем прямо: любой режим, даже самый
авторитарный, держится за счет неустойчивого равновесия; ему нужно постоянно
оправдывать существование аппарата подавления, а значит, и того, что подавлять.
Желание писать нечто раздражающее законную власть есть одно из необходимых
условий для поддержания этого равновесия. Поэтому на основе тайного договора со
странами, где установлен враждебный нам общественный строй, мы создали
совместную организацию - в которой вы благоразумно согласились сотрудничать -
для ввоза запрещенных книг сюда и вывоза запрещенных книг отсюда.
- Это означает, что книги, запрещенные у вас, приемлемы у них, и наоборот?
- Ни в коем случае. Книги, находящиеся под запретом здесь, находятся под
строжайшим запретом там; а находящиеся под строжайшим запретом там, строгонастрого
запрещены здесь. Из вывоза собственных запрещенных книг в страну с
враждебным общественным строем и их ввоза в свою страну их запрещенных книг
каждая страна извлекает по меньшей мере двойную выгоду: во-первых,
воодушевляются противники враждебного строя; во-вторых, происходит полезный
обмен опытом между органами полиции.
- В моем задании, - поспешно уточняешь ты, - предусмотрены встречи только с
работниками полицейского управления Иркании, поскольку сочинения противников
режима могут попасть в наши руки исключительно через ваши каналы. - (Я, конечно,
умалчиваю о том, что мне поручено также установить прямую связь с подпольной
сетью оппозиции и, в зависимости от обстоятельств, вести игру на этой стороне
против той или наоборот.)
- Наш архив полностью в вашем распоряжении, - заверяет Генеральный директор. -
Могу показать вам редчайшие рукописи, авторские редакции произведений, дошедшие
до читателей после нескольких фильтров цензурных комиссий. Каждый раз оригинал
урезали, изменяли, разбавляли и, наконец, выпускали в искаженном, слащавом,
неузнаваемом виде. Только здесь, голубчик, вы можете читать по-настоящему.
- А вы читаете?
- То есть читаю ли я не только по долгу службы? Еще бы. Каждую папку, каждый
документ, каждое вещественное доказательство, поступающие в архив, я читаю
дважды. Но совершенно по-разному. Вначале я бегло просматриваю текст, чтобы
определить, в какой из шкафов поместить микрофильм и в какой раздел каталога
занести название. А вечером (вечера после присутствия я провожу в архиве;
обстановка здесь, как видите, спокойная, расслабляющая) я устраиваюсь вот на
этом диване, ставлю микрофильм редкой книги или секретного дела и позволяю себе
роскошь смаковать их в свое удовольствие.
Аркадий Порфирич закидывает ногу на ногу под скрип начищенных до блеска сапог и
проводит пальцем за воротничком кителя, увешанного наградами.
- Не знаю, верите ли вы в Дух, сударь, - добавляет он. - Лично я верю. Я верю в
диалог, который Дух непрерывно ведет с самим собою. И чувствую, что этот диалог
совершается через мой взгляд, направленный на запрещенные страницы. Дух - это и
Полиция, и Государство, которым я служу; и Цензура, равно как и тексты,
находящиеся в нашем ведении. Дыхание Духа не нуждается в широкой аудитории,
чтобы проявиться в полной мере. Оно веет в сумерках скрытых отношений между
вечной тайной заговорщиков и вечной тайной Полиции. Дабы оживить его, достаточно
моего беспристрастного чтения, чутко улавливающего дозволенные и недозволенные
оттенки; чтения при свете этой лампы, в огромном здании безлюдного ведомства,
когда можно непринужденно расстегнуть китель и впустить в себя призраков
запретного, которых в дневные часы приходится неумолимо держать на расстоянии...
Нужно признать, что слова Генерального директора придают тебе бодрости. Если
этот человек испытывает тягу к чтению, стало быть, не вся печатная продукция
стяпана-сляпана всемогущими чиновниками и за пределами их цитаделей существуют
другие пределы...
- А о заговоре апокрифистов, - спрашиваешь ты по возможности холодно и
деловито, - вам что-нибудь известно?
- Разумеется, известно. Я получил уйму донесений по этому делу. Какое-то время
нам казалось, что мы полностью владеем ситуацией. Службы безопасности крупнейших
держав старались как можно глубже внедриться в эту, весьма разветвленную
организацию... Однако мозг заговора, неистощимый, словно Калиостро,
фальсификатор постоянно уходил от нас... И нельзя сказать, что мы ничего о нем
не знали: все его данные хранились в нашей картотеке; он числился как
переводчик, деляга и мошенник, но истинные мотивы его действий оставались
невыясненными. Он вроде бы не поддерживал связи с различными сектами, где
произошел раскол среди его бывших соратников, и тем не менее продолжал оказывать
косвенное влияние на их происки... Когда же мы все-таки вышли на него,
оказалось, что склонить мошенника на нашу сторону не так-то просто... Им двигали
не деньги, не жажда власти и не тщеславие. Видимо, все это он делал ради
женщины. Хотел завоевать ее сердце, а может, просто отомстить или показать ей,
чего он стоит. Именно эту женщину нам и предстояло раскусить, чтобы вычислить
дальнейшие ходы нашего Калиостро. Но кто она, мы так и не узнали. Лишь путем
логических умозаключений я многое о ней уяснил. Впрочем, эти выводы не
представишь в официальном докладе: наши руководящие органы еще не доросли до
иных тонкостей...
Для этой женщины, - продолжает Аркадий Порфирич, видя, как жадно ты впитываешь
каждое его слово, - читать - значит отрешиться от всяких мыслей и предубеждений,
чтобы с готовностью внимать голосу, который раздается, когда меньше всего этого
ждешь; голос доносится неизвестно откуда, звучит за пределами книги, за
пределами автора, за пределами условностей письма, возникает из несказанного, из
того, что мир еще не сказал о себе и не придумал слов, чтобы это сказать. Другое
дело Калиостро. Он хотел доказать, что за написанным словом стоит ничто, и мир
существует исключительно как уловка, выдумка, недоразумение, ложь. Если бы все
упиралось лишь в это, мы преспокойно дали бы ему возможность доказать желаемое;
мы - это представители разных стран и разных общественных строев, так как многие
из нас предлагали ему сотрудничать. И он не отказывался, наоборот. Неясно было
одно: то ли это он принимает наши правила игры, то ли мы становимся пешками в
его игре. Вы спросите: а что, если он всего-навсего сумасшедший? Только я мог
докопаться до тайны Калиостро. Я приказал нашим агентам похитить его,
переправить сюда, продержать с неделю в одиночной камере, а затем допросил его
сам. Нет, это было не сумасшествие, скорее отчаяние. Спор с той женщиной был
давно проигран. Она вышла победительницей. Ее ненасытное читательское
любопытство находило скрытые истины в самой приторной фальшивке и беспардонную
фальшь в самых что ни на есть искренних словах. Что оставалось нашему фокуснику?
Чтобы не оборвалась последняя ниточка, связывавшая их, он продолжал сеять
неразбериху в названиях книг, фамилиях авторов, псевдонимах, языках, переводах,
изданиях, обложках, титульных листах, главах, завязках, концовках - лишь бы она
узнавала его метку, приветственный жест без особой надежды на ответ. "Я осознал
свою небезграничность, - признался он мне. - Во время чтения происходит нечто
такое, на что я уже не в силах повлиять". Могу добавить, что эту границу не в
состоянии перейти даже вездесущая полиция. Мы способны запретить людям читать,
но в указе о запрете чтения все равно будет прочитываться та самая истина,
которую мы хотели бы скрыть от прочтения...
- И что же с ним сталось? - спрашиваешь ты с участием, продиктованным не столько
враждебностью, сколько сочувствием.
- Это был конченый человек. Мы могли сделать с ним все что угодно: отправить на
каторгу или, скажем, дать какое-нибудь незначительное поручение в наших
спецслужбах. Однако...
- Однако...
- Я устроил ему побег. Фиктивный побег. Фиктивный переход границы. И он снова
замел следы. Иногда я узнаю его руку в случайных материалах... Он явно прибавил
в мастерстве... Теперь он занимается мистификацией ради мистификации... Мы уже
бессильны что-либо сделать. К счастью...
- К счастью?
- ...И от нас должно что-то ускользать... Чтобы власть сохранила поле
деятельности, пространство, на которое она могла бы наложить руку... Пока я
знаю, что на свете есть кто-то, кто показывает фокусы из любви к фокусам; пока
есть женщина, которой нравится чтение ради чтения, я лишний раз убеждаюсь, что
жизнь продолжается... И каждый вечер я предаюсь чтению, как та далекая,
незнакомая читательница...
Ты быстро выхватываешь из сознания несуразное наложение образов Генерального
директора и Людмилы и наслаждаешься апофеозом Читательницы, ее искрящимся
видением, восстающим из разочарованных слов Аркадия Порфирича; ты упиваешься
уверенностью, подкрепленной всезнающим Директором, в том, что между тобой и
Людмилой нет больше преград и тайн, а твой заклятый враг Калиостро - не более
чем патетическая тень, исчезающая вдали...
Для полного счастья тебе не хватает лишь разрушить чары прерванного чтения. По
этому поводу ты тоже хотел бы переговорить с Аркадием Порфиричем:
- Мы собирались пополнить ваше собрание запрещенной книгой, пользующейся в
Атагвитании огромным спросом. Это роман Калисто Бандеры "Вкруг зияющей ямы".
Правда, наша полиция малость переусердствовала и отправила под нож весь тираж
книги. Насколько нам известно, существует перевод этого романа на ирканский;
ксерокопии перевода нелегально ходят по рукам в вашей стране. Вы об этом чтонибудь
слышали?
Аркадий Порфирич встает и направляется к ящикам картотеки:
- Калисто Бандера, вы сказали? Ага, вот: на сегодня из его вещей, кажется,
ничего нет. Хотя, если вы потерпите недельку-другую, я приберегу для вас
изысканнейший сюрприз. По донесениям информаторов, один из самых крупных наших
писателей, Анатолий Анатолин, тоже, кстати, запрещенный, давно работает над
переложением романа Калисто Бандеры; действие романа будет происходить в
Иркании. Из других источников нам стало известно, что Анатолий Анатолин
заканчивает собственный роман под названием "Что ждет его в самом конце?". Мы
уже подготовили операцию по изъятию романа, пока его не начали распространять
нелегальным образом. Как только мы завладеем рукописью, я распоряжусь сделать
для вас копию. Тогда вы сами убедитесь, та ли это книга, которую вы ищете.
Ты мгновенно разрабатываешь план действий. С Анатолием Анатолиным ты свяжешься
напрямую. Ты должен опередить агентов Аркадия Порфирича, получить рукопись,
спасти ее от конфискации, спрятать в безопасном месте и скрыться самому - как от
полиции Иркании, так и от полиции Атагвитании...
В ту ночь тебе снится сон. Ты в поезде. Длинном поезде, мчащемся по Иркании. Все
пассажиры читают толстые книги в переплете. В странах, где газеты и журналы
малопривлекательны, подобные картины встречаются чаще, чем где бы то ни было.
Тебе кажется, что кто-то из пассажиров или даже все они читают один из не
дочитанных тобою романов; более того - что все не дочитанные тобою романы, в
переводе на незнакомый тебе язык, оказались вдруг в твоем купе. Ты пытаешься
прочесть надпись на корешках книг, хотя заранее знаешь, что это бесполезно:
новый язык для тебя - это китайская грамота.
Один из пассажиров выходит в коридор и оставляет на своем месте книгу с
закладкой. Едва он скрылся, ты берешь книгу, листаешь ее и понимаешь, что это та
самая книга. И тут ты замечаешь, что все пассажиры повернулись к тебе и смотрят
с явным неодобрением, осуждая твою бесцеремонность.
В замешательстве ты встаешь и выглядываешь в окошко (но книги из рук не
выпускаешь). Поезд остановился на разъезде, у стрелки, возле безымянного
полустанка. Кругом белым-бело: снег, туман; не видно ни зги. На соседнем пути
стоит поезд с запотелыми стеклами. Он следует в противоположном направлении. В
окошке напротив дугообразное движение руки в перчатке отчасти возвращает стеклу
былую прозрачность; в образовавшемся просвете возникает женская фигура в
пушистой шубке. "Людмила... - зовешь ты, - Людмила, помнишь, - изъясняешься ты
больше жестами, чем словами. - Помнишь, ты искала книгу. Я нашел ее, вот она..."
Ты хочешь опустить тугую оконную створку, чтобы передать ей книгу сквозь толстые
сосульки, свисающие с крыши поезда.
- Я ищу книгу, - произносит расплывчатая фигура, протягивая тебе томик, похожий
на твой, - которая дает представление о мире после конца света; понимание того,
что мир - это конец всего сущего, что единственная сущая вещь на свете - это
конец света.
- Нет, это не так! - кричишь ты, выискивая в непонятной книге фразу, которая
опровергла бы слова Людмилы. В этот момент оба поезда трогаются и разъезжаются.
Холодный ветер продувает столичный парк Иркании. Ты сидишь на скамейке и ждешь
Анатолия Анатолина. Он должен принести рукопись своего нового романа "Что ждет
его в самом конце?". Молодой человек с длинной светлой бородой, в длинном темном
пальто и кожаной кепке садится рядом с тобой.
- Делайте вид, что ничего не происходит. Парк под постоянным наблюдением.
Живая изгородь скрывает вас от посторонних взглядов. Тонкая пачка бумаги
переходит из внутреннего кармана пальто Анатолия во внутренний карман твоего
полупальто. Анатолий Анатолии достает еще одну пачку из внутреннего кармана
пиджака.
- Пришлось рассовать рукопись по всем карманам, а то очень выпирает, - говорит
Анатолий, вынимая свернутые трубочкой страницы из очередного кармана. Ветром у
него вырывает из рук страничку; он бросается ее подбирать. Не успевает он
извлечь из заднего кармана брюк еще один свиток, как из-за кустов выскакивают
двое агентов в штатском и уводят его.
Что ждет его в самом конце?
Иду по главному Проспекту нашего города и мысленно вычеркиваю детали, которые
решил не принимать во внимание. Прохожу мимо здания министерства. Фасад отягощен
кариатидами, колоннами, балюстрадами, цоколями, метопами, консолями. Чувствую,
что надо бы его сократить, ужать до гладкой вертикальной поверхности, матового
стеклянного листа, перегородки, ограничивающей пространство, но не бросающейся в
глаза. Впрочем, даже в таком упрощенном виде это здание продолжает оказывать на
меня гнетущее воздействие. Решаю полностью его упразднить. Теперь на его месте
над голой землей вздымается молочное небо. Тем же манером вычеркиваю еще пять
министерств, три банка и парочку небоскребов крупных компаний. Мир так усложнен,
запутан и перенасыщен, что для большей ясности нужно убавлять, убавлять.
Гуляя по Проспекту, то и дело сталкиваюсь с людьми, вид которых мне по разным
причинам неприятен. Начальники напоминают о моем подчиненном положении.
Подчиненные - о моем начальственном положении, мерзком и пошлом, как пошлы
зависть, раболепие и вызываемая ими злоба. Не колеблясь, вычеркиваю и тех и
других. Краем глаза вижу, как они утончаются и тают в легком, вспененном
туманце.
Во время этой операции я должен быть очень осторожен и не задеть обычных
прохожих, совершенно посторонних мне людей, которые никогда меня не раздражали.
Наоборот, иные лица - стоит лишь вглядеться в них - пробуждают во мне
неподдельный интерес. Но если окружающий мир сведется к толпе незнакомцев, я
неминуемо почувствую себя одиноким и неприкаянным. Так что лучше их тоже
вычеркнуть. Всех разом. И дело с концом.
В упрощенном мире гораздо больше возможностей встретиться с теми немногими
людьми, с которыми мне приятно встречаться. Например, с Франциской. Это моя
знакомая. Я радуюсь каждой нашей встрече. Мы шутим, смеемся, болтаем о том о
сем; с другими, может, об этом и не поболтаешь, зато нам интересно; на прощание
мы говорим, что обязательно должны поскорее увидеться. Проходят недели, месяцы,
и вот мы снова случайно встречаемся на улице. Радостные возгласы, смех,
очередные обещания поскорее увидеться, хотя ни я, ни она не прикладываем для
этого никаких усилий; наверное, потому, что знаем: это будет уже совсем не то.
Итак, в упрощенном, ужатом мире, когда еще ничего не предрешено и более частые
встречи с Франциской только могут внести в наши отношения какую-то ясность -
возможно, речь зайдет о браке или просто о совместной жизни, и в ней
переплетутся семьи каждого из нас, наши предки и потомки, близкие и дальние
родственники, друзья и знакомые; сольются наши доходы и наше имущество, - когда
исчезнут все эти условности, безмолвно тяготеющие над нашими разговорами и
сокращающие их до нескольких минут, встречи с Франциской должны стать еще
радостнее и приятнее. Я, разумеется, стараюсь сделать так, чтобы наши пути
совпали; для этого я упраздняю всех молоденьких женщин в светлых шубках вроде
той, что была на Франциске в последний раз; тогда, завидев ее издали, я смогу
быть уверен, что это она, и не попаду в неловкое положение, и не обманусь в
своих надеждах. Кроме того, я упраздняю всех молодых людей, которые подходят на
роль ее друзей и, вполне вероятно, собираются остановить Франциску и занять ее
легкой беседой как раз в тот момент, когда это случайно собираюсь сделать я.
Я слишком углубился в подробности личного свойства. Однако не следует думать,
будто, вычеркивая все и вся, я руководствуюсь главным образом собственными
сиюминутными интересами. Вовсе нет, я стараюсь действовать исходя из всеобщих
интересов (и, стало быть, из собственных тоже, но косвенно). Если для начала я
изничтожил попутно все государственные учреждения - и не только здания с
парадными лестницами, колоннами у входа, вестибюлями, коридорами, картотеками,
циркулярами и личными делами, но и заведующих отделами, генеральных директоров,
младших инспекторов, временно исполняющих обязанности, штатных и внештатных
сотрудников, - то лишь затем, что, по моему убеждению, их существование вредно
или излишне для всеобщей гармонии.
В это время толпы служащих покидают раскаленные конторы, застегивают пальто с
воротниками из искусственного меха и набиваются в автобусы. Я моргаю - и они
улетучиваются; только редкие прохожие маячат вдалеке на пустынных улицах, с
которых я уже позаботился убрать легковушки, грузовики и автобусы. Приятно,
когда улица такая же чистая и гладкая, как дорожка боулинга.
Далее я упраздняю казармы, караульные помещения, полицейские участки; людей в
форме как не бывало. Видно, я хватил через край; та же участь постигла пожарных,
почтальонов, дворников и представителей других профессий, которые заслуженно
могли рассчитывать на несколько иное обхождение. Однако дело сделано. Лес рубят
- щепки летят. Во избежание неприятных сюрпризов спешно упраздняю пожары, уборку
улиц, а заодно и почту: от нее, в конечном счете, одни неприятности.
Проверяю, не остались ли где поликлиники, больницы, богадельни: пожалуй,
единственная возможность сохранить здоровье - это вычеркнуть врачей, санитаров и
больных. За ними следуют суды вкупе с прокурорами, адвокатами, подсудимыми и
потерпевшими; и тюрьмы - с заключенными и надсмотрщиками. После этого я
вычеркиваю университет со всем преподавательским составом; академию наук,
искусств и изящной словесности; музей, библиотеки, памятники, с управлением по
надзору за памятниками; театры, кинотеатры, телевидение, газеты. Если кто
думает, что я остановлюсь из уважения к пресловутой культуре, то он крупно
ошибается.
Затем настает черед экономика. Слишком долго и разнузданно распоряжается она
нашей жизнью. Что она из себя воображает? Один за другим растворяю магазины.
Вначале те, где продаются товары первой необходимости; потом - торгующие
предметами роскоши. Первым делом я опустошаю витрины; вслед за тем вычеркиваю
прилавки, полки, продавщиц, кассирш, заведующих секциями. Растерянные покупатели
на секунду замирают, протя
...Закладка в соц.сетях
