Жанр: Драма
Если однажды зимней ночью путник
...издательские новинки
из разных стран на языках оригинала, которыми она свободно владеет, положение
заметно ухудшилось... В последнее время Султан, похоже не без оснований,
опасается революционного заговора. Его секретные службы обнаружили, что
заговорщики получают шифровки в книгах, вышедших на нашем языке. Султан издал
указ о запрете на ввоз в страну и повсеместном изъятии западных книг. Была
приостановлена и доставка книг в личную библиотеку супруги. Природная
подозрительность, подкрепленная, надо полагать, неоспоримыми доказательствами,
наводит Султана на мысль, что его жена - сообщница революционеров. Однако
невыполнение известного условия брачного договора может привести к разрыву,
чреватому для царствующей династии огромными издержками. Именно этим, во всяком
случае, пригрозила ему госпожа в приступе гнева, после того как охрана вырвала у
нее из рук едва начатый роман Бертрана Вандервельде...
Именно тогда агенты Султана, разведав, что Гермес Марана переводит этот роман на
родной язык госпожи, склонили его с помощью разного рода убедительных доводов
переехать в Аравию. И вот каждый вечер Султанша получает условленную порцию
романа, но уже не в оригинальном издании, а из рук переводчика, только-только
отпечатавшего текст на машинке. Если тайное послание и было зашифровано в
порядке слов или отдельных буквах оригинала, теперь шифра не восстановить...
"Султан пригласил меня, чтобы узнать, много ли еще осталось переводить до конца
книги. Я понял, что, имея достаточно оснований подозревать политическую и
супружескую измену, пуще всего он боится спада напряжения, который неминуемо
произойдет по окончании романа; ибо перед тем, как раскрыть новую книгу, его
супруга опять взбунтуется против своего подневольного положения. Султану
известно, что заговорщики ждут от нее знака к началу мятежа; известно ему и то,
что Султанша велела не тревожить ее, пока она читает, даже если султанский
дворец взлетит на воздух... У меня тоже есть причины бояться этого момента, ведь
я могу лишиться всех привилегий при дворе..."
Поэтому Марана предлагает Султану пойти на хитрость в духе литературных традиций
Востока: он прервет перевод на самом интересном месте и начнет переводить другой
роман, введя его в первый с помощью какого-нибудь незамысловатого приема, ну,
скажем, такого: персонаж первого романа открывает книгу и принимается за
чтение... Второй роман тоже прервется и уступит место третьему; тот, в свою
очередь, не замедлит смениться на четвертый и так далее...
Разноречивые чувства охватывают тебя, пока ты просматриваешь эти письма. Ты уже
предвкушал возобновить чтение, как вдруг благодаря вмешательству извне книга
снова обрывается... Гермес Марана представляется тебе неким змием-искусителем,
запускающим ядовитое жало в райские кущи чтения... На месте вещего индейца,
глаголющего бессмертные романы всех времен и народов, оказывается роман-ловушка,
измысленный коварным переводчиком и состоящий из одних зависших в воздухе
зачинов... Точно так же завис в воздухе и мятеж; пока заговорщики напрасно
пытаются снестись со своей державной сообщницей, время неподвижно довлеет над
плоскими берегами Аравии... Ты читаешь или мечтаешь? Неужели на тебя так
действуют все эти графоманские небылицы в лицах? Ты тоже грезишь о нефтяной
Султанше? И завидуешь жребию перевиральщиков романов в аравийских сералях? Ты
хотел бы быть на его месте, установить эту необычайную связь, ощутить
сопричастность внутренних ритмов через книгу, читаемую одновременно двумя
людьми, возможно, тобой и Людмилой? Ты непроизвольно приписываешь безликой
читательнице, вызванной к жизни заклинаниями Мараны, знакомый тебе облик
Читательницы; ты уже видишь Людмилу, возлежащую на боку за сеткой от мошкары:
прядь ее волос упала на страницу; стоит сезон томительных муссонов; дворцовые
заговорщики, затаясь, оттачивают вероломные планы; она же отдалась во власть
чтения, как единственно возможного жизненного акта в мире, где нет ничего, кроме
раскаленного песка на маслянистом битуме да смертельной опасности во имя
интересов государства в борьбе за обладание источниками энергии...
Ты перебираешь письма, надеясь найти новые сведения о Султанше... Перед твоим
мысленным взором проходят другие женские образы:
остров в Индийском океане; купальщица, "облаченная в солнечные очки и слой
орехового масла, прикрылась от палящих лучей тропического солнца утлым щитом из
модного нью-йоркского журнала". В этом номере, предваряя выход книги,
опубликовано начало нового триллера Сайласа Флэннери. Марана поясняет ей:
журнальная публикация первой главы означает, что ирландский писатель готов
заключить контракты с заинтересованными фирмами об использовании в романе
оговоренных сортов виски или шампанского, марок автомобилей, курортных мест.
"Сумма рекламного вознаграждения как бы подхлестывает его воображение".
Купальщица разочарована: она страстная поклонница Сайласа Флэннери. "Мне
нравятся такие романы, - говорит она, - когда с первых же страниц начинаешь
испытывать какое-то беспокойство..."
терраса швейцарского шале: Сайлас Флэннери наблюдает в подзорную трубу,
установленную на треножнике, за юной особой; она читает, сидя в шезлонге, на
другой террасе, метрах в двухстах пониже. "Она появляется там каждый день, -
говорит писатель. - Прежде чем сесть за письменный стол, я обязательно смотрю на
нее. Интересно, что она читает. Я знаю: это не моя книга, и невольно мучаюсь от
этого; я чувствую, что мои книги ревнуют: им хочется, чтобы их читали так, как
читает она. Я смотрю на нее без устали; она словно живет в некой сфере,
подвешенной в ином времени и пространстве. Сажусь за письменный стол, но ни один
из придуманных мною сюжетов не соответствует тому, что я хочу передать". Марана
спрашивает, не оттого ли он не может больше работать. "О нет, я пишу, - отвечает
Флэннери. - Я по-настоящему пишу с тех пор, как смотрю на нее. Я только и делаю,
что слежу отсюда за тем, как читает эта женщина; день за днем, час за часом. Я
читаю на ее лице то, что желает читать она, и добросовестно об этом пишу..." -
"Слишком добросовестно, - сухо прерывает его Марана. - Как переводчик и
представитель интересов Бертрана Вандервельде, автора романа "Смотрит вниз, где
сгущается тьма", который читает та женщина, я требую от вас прекратить
заниматься плагиатом!" Флэннери бледнеет: кажется, его заботит лишь одно:
"Значит, по-вашему, эта читательница поглощает романы Вандервельде? Нет, я этого
не вынесу..."
африканский аэропорт; пассажиры угнанного самолета, взятые в заложники, сидят на
земле (днем они обмахиваются платками, а ночью, когда становится холодно,
кутаются в пледы, розданные стюардессами). Марана восхищен невозмутимостью одной
девушки; она присела на корточки чуть поодаль, обхватила руками колени,
приподнятые под длинной юбкой наподобие подставки для чтения; густые волосы
ниспадают на книгу, скрывая лицо девушки; расслабленная рука переворачивает
страницы, словно все самое главное решается там, в следующей главе. "В нашем
затянувшемся плену, как на свалке, мы постепенно теряем человеческий облик, и
только эта женщина выглядит защищенной, нетронутой, окруженной призрачным лунным
сиянием". Тут-то Маране и приходит в голову убедить боевиков из АРО, что книга,
ради которой они затеяли эту рискованную операцию, вовсе не та, что они отобрали
у него, а та, что читает она...
исследовательская лаборатория в Нью-Йорке; запястья читательницы надежно
прикованы к ручкам кресла; тело, облепленное датчиками, стянуто стетоскопическим
поясом; виски сжаты гривастой короной змеевидных проводков, отмечающих степень
концентрации пациентки и частоту импульсов. "Успех нашей работы зависит от
чувствительности объекта исследования; кроме того, это должен быть человек с
отменным зрением и крепкими нервами, способными выдержать непрерывное чтение
романов и свежих компьютерных вариантов. Если за время чтения внимание
удерживается на постоянном уровне, вещь принимается; если внимание ослабевает и
колеблется, комбинация бракуется, а ее составляющие разбираются для
использования в других наборах. Человек в белом халате открывает одну
энцефалограмму за другой, как листки календаря. "Чем дальше, тем хуже, -
замечает он. - Ни одного годного романа. Или надо переделывать программу, или
пора менять читательницу". Всматриваюсь в тонкое лицо, скрытое шорами и
козырьком: оно совершенно непроницаемо благодаря затычкам в ушах и ремешку,
сковавшему подбородок. Что-то с ней будет?"
Ответа на этот полуриторический вопрос, небрежно брошенный Мараной, ты не
находишь. Затаив дыхание ты следил за преображениями читательницы, словно речь
шла об одном и том же человеке... Но даже если их несколько, всем им ты придаешь
облик Людмилы... Разве не она утверждала, что теперь от романа можно требовать
только одного: пробудить дремлющую тревогу как последний залог истины,
избавляющей роман от удела серийного продукта, которого ему иначе не избежать.
Образ обнаженной читательницы, лежащей под солнцем экватора, кажется тебе более
достоверным, чем завуалированный облик Султанши, хотя в обоих случаях это может
быть все та же Мата Хари, сосредоточенно проходящая сквозь революции где-то за
пределами Европы, чтобы открыть путь бульдозерам и бетоноукладчикам... Ты
прогоняешь это видение и вызываешь другое - с шезлонгом, наплывающим на тебя в
прозрачном альпийском воздухе. И ты уже готов бросить все, отправиться в дорогу,
отыскать убежище Флэннери - лишь бы взглянуть в подзорную трубу на молодую
читательницу или найти ее следы в дневнике удрученного своим бездействием
писателя... (Или тебя скорее тянет продолжить чтение романа "Смотрит вниз, где
сгущается тьма", пусть даже под другим названием и другого автора?) Между тем от
Мараны поступают все более тревожные известия: сначала она становится заложницей
в угнанном самолете, затем пленницей в трущобах Манхэттена... Как она вообще
оказалась там, прикованная к орудию пыток? Зачем они мучают эту женщину ее
естественным состоянием - чтением? И по чьему тайному умыслу постоянно
пересекаются пути этих людей: ее, Мараны, членов загадочной секты, похищающей
рукописи?
Судя по этим отрывочным сведениям, "Апокрифическая Власть", раздираемая
внутренними противоречиями, вышла из-под контроля своего основателя Гермеса
Мараны и распалась на две ветви: секту просвещенных последователей Архангела
Света и секту нигилистов - приверженцев Архонта Тьмы. Первые убеждены, что среди
наводнивших мир поддельных книг необходимо отыскать те немногие, в которых
содержится некая внечеловеческая, а может, и внеземная истина. Вторые полагают,
что только подделка, мистификация, намеренная ложь могут представлять в книге
абсолютную ценность, истину, не замутненную господствующими повсюду лжеистинами.
"Я думал, что еду в лифте один, - пишет Марана все еще из Нью-Йорка, - как вдруг
рядом со мной вырастает фигура: какой-то парень с буйной копной волос, в
мешковатом рабочем комбинезоне притаился в самом углу. Это был даже не лифт, а
грузовой подъемник в виде клетки, закрытой на щеколду. На каждом этаже мелькали
пустые помещения, облезлые стены со следами вынесенной мебели, покореженные
трубы, голые полы, покрытые плесенью потолки. Ловким движением длинных красных
рук парень останавливает клеть между этажами.
- Давай сюда рукопись. Ты принес ее нам, а не им. Думал, наоборот, - как бы не
так! Это истинная книга, хоть автор и сварганил кучу подделок. Стало быть, она
принадлежит нам.
Приемом дзюдо он укладывает меня на пол и вырывает рукопись. Тут я смеюсь: юный
фанатик уверен, что у него в руках дневник духовных исканий Сайласа Флэннери, а
не черновик одного из его бессчетных триллеров. Поразительно, с какой
готовностью тайные секты ловят любое известие - не важно, ложное или
правдивое, - отвечающее их ожиданиям. Подавленное состояние Флэннери всколыхнуло
враждующие течения "Апокрифической Власти". Преследуя разные цели, они наводнили
своими осведомителями долины, расположенные вокруг виллы романиста. Члены "Крыла
тьмы" знали, что знаменитый сочинитель бестселлеров потерял всякую веру в свои
способности, и заключили, будто его следующий роман ознаменует скачок от
низкопробного, относительного вымысла к вымыслу изящному и абсолютному; это
будет шедевр лжи как познания, словом, книга, которую они так давно ждут. С
другой стороны, члены "Крыла тьмы" полагали, что душевные переживания такого
мастера лжи неминуемо породят катаклизм истины, каковым они считали дневник
писателя, о котором ходило множество толков... Когда же Флэннери распространил
слух, будто я украл у него важную рукопись, и те и другие решили, что это и есть
предмет их поисков, и ринулись по моим следам: "Крыло тьмы" совершило угон
самолета, а "Крыло света" - нападение в лифте...
Парень с буйной шевелюрой сунул рукопись за пазуху, выбрался из лифта, захлопнул
перед моим носом решетчатую дверь, нажал на кнопку, отправляя меня вниз, и
напоследок пригрозил:
- А с тобой, мошенник, мы еще посчитаемся! Вот только вызволим нашу сестру из
оков дьявольской машины Фальсификаторов!
Пока клеть лифта медленно ползет вниз, я отзываюсь со смехом:
- Никакой машины нет и в помине, птенчик! А книги нам диктует "Сказитель"!
Молодчик мигом вызывает лифт.
- "Сказитель"? Ты говоришь "Сказитель"? - Кровь отлила от его лица. Долгие годы
последователи секты ищут незрячего старца по всем континентам, где слывет о нем
молва в бесчисленных местных преданиях.
- Он самый. Так и передай Архангелу Света! Да прибавь, что я нашел "Сказителя"!
Он в моей власти и работает на меня! Это вам не какая-нибудь там машина! -
Теперь уже я нажимаю на кнопку и еду вниз".
В этот момент в твоей душе борются сразу три желания. Ты готов хоть сейчас
пуститься в путь, переплыть океан, пройти вдоль и поперек континент под
созвездием Южного Креста, отыскать последнее пристанище Гермеса Мараны, узнать
от него всю правду или, по крайней мере, получить продолжение прерванных
романов. Одновременно ты хочешь немедленно взять у Каведаньи "В сети
перекрещенных линий" псевдо (или настоящего?) Флэннери, даже если это окажется
"Смотрит вниз, где сгущается тьма" настоящего (или псевдо?) Вандервельде.
Наконец ты должен поскорее попасть в кафе, где у тебя назначена встреча с
Людмилой: рассказать ей о первых результатах твоего расследования и убедиться,
увидев ее, что между ней и читательницами, повстречавшимися переводчику-мифоману
в его странствиях по белу свету, нет ничего общего.
Два последних желания вполне осуществимы, и одно другого не исключают. Поджидая
Людмилу в кафе, ты открываешь книгу, присланную Мараной.
В сети перекрещенных линий
Первое ощущение, передаваемое этой книгой, должно примерно соответствовать тому,
что я испытываю, когда слышу телефонный звонок; я говорю "примерно", поскольку
сомневаюсь, что слово написанное может хотя бы отчасти передать мои ощущения:
недостаточно просто объявить, что моя первая реакция выражает отказ, бегство от
этого зова - агрессивного, угрожающего и вместе неотложного, невыносимого,
насильственного, заставляющего подчиниться категоричности властного звука и
броситься отвечать, даже если заранее знаешь, что он принесет одни страдания и
невзгоды. Не думаю, что убедительнее попытки описать подобное состояние души
была бы метафора - скажем, жгучая боль в заголенном боку, после того как в него
вонзилась стрела; и вовсе не потому, что мы не можем прибегнуть к воображаемому
ощущению, чтобы передать ощущение знакомое, хотя никто уже толком не знает, что
мы испытываем, когда в нас попадает стрела, все полагают, что без труда могут
вообразить это чувство незащищенности, беспомощности перед неизвестностью,
настигающей нас из чуждых и неведомых пространств, чувство, вполне применимое к
телефонному звонку, - а потому, что совершенная, без колебаний, свойственных
стреле, непреклонность исключает всякую предвзятость, путаность,
нерешительность, которые могут звучать в голосе невидимого мною существа; и
прежде чем оно что-то скажет, я могу догадаться если не о том, что будет
сказано, то по крайней мере о реакции, которую вызовет во мне услышанное. Лучше
всего, если бы с самого начала книга передавала ощущение некоего пространства,
без остатка заполненного моим присутствием, так как кругом находятся только
неподвижные предметы, включая телефон; пространства, в котором, казалось, не
может быть никого, кроме меня, обособленного в моем внутреннем времени; а затем
- прерывания временного постоянства, отличного от прежнего пространства,
поскольку его заполняет телефонный звонок; отличного от прежнего присутствия,
поскольку оно подчинено воле звонящего предмета. Желательно, чтобы с самого
начала книга передавала все это не единожды, а как бы в виде рассеянных во
времени и пространстве звонков, разрывающих постоянство времени, пространства и
воли.
Наверное, ошибочно считать, что в начале есть только я и телефон внутри
завершенного пространства наподобие моего дома; на самом деле я должен отразить
мое состояние по отношению к множеству звонящих телефонов; возможно, эти звонки
предназначены кому-то еще и никак меня не касаются, но коль скоро мне могут
позвонить по одному телефону, вполне вероятно или хотя бы допустимо, что с таким
же успехом позвонят и по всем телефонам. К примеру, когда в соседнем доме звонит
телефон, я поначалу думаю, не мой ли это телефон; вскоре сомнения рассеиваются,
но не до конца: а ну как и впрямь звонят мне, просто ошиблись номером или
неправильно соединили - и попали к соседу; к тому же там никто не отвечает,
телефон продолжает трезвонить, и тогда, по непостижимой логике, извечно
навеваемой телефонным звонком, я принимаюсь строить догадки: может, звонят всетаки
мне; может, сосед все-таки дома и не берет трубку, потому что знает об
этом; может, и тот, кто звонит, знает, что набрал неправильный номер, но делает
это нарочно, чтобы удерживать меня в этом состоянии, зная, что я не могу снять
трубку, хоть и знаю, что должен снять трубку.
Или когда, выйдя из дома и услышав телефонный звонок - из моей или чужой
квартиры, - охваченный тревогой, я опрометью бросаюсь назад, запыхавшись взбегаю
по лестнице, но телефон замолкает, и я уже не узнаю, мне ли это звонили.
Или когда я иду по улице и слышу телефонные звонки, доносящиеся из чужих домов;
даже когда я попадаю в чужой город, где о моем присутствии не знает никто, даже
тогда, услышав звонок, я на какое-то мгновение решаю, что звонят именно мне,
впрочем, уже в следующее мгновение я с облегчением сознаю, что пока ни один
звонок мне не грозит, я вне пределов досягаемости, а значит, вне опасности; но и
эта передышка длится лишь мгновение, ибо тут же сменяется мыслью о том, что
сейчас звонит не только неизвестный мне телефон; что за много километров, за
сотни тысяч километров по пустым комнатам моей квартиры наверняка разносится
несмолкающий звонок моего телефона, и снова я разрываюсь между необходимостью и
невозможностью снять трубку.
Каждое утро, перед началом моих лекций, я совершаю часовую пробежку - натягиваю
тренировочный костюм и выбегаю на улицу; я чувствую, что мне обязательно нужно
двигаться, да и врачи предписали бег как средство от мучительного ожирения, а
заодно и для нервной разрядки. В этом местечке, если ты не идешь в студенческий
кампус, в библиотеку, на лекции твоих коллег или в университетскую столовую,
делать больше решительно нечего; так что единственное занятие - бегать по
окрестным холмам, поросшим ивами и кленами, по примеру многих студентов и
коллег. Встречаясь на усеянных шуршащей листвой дорожках, мы иногда
перебрасываемся короткими приветствиями, иногда нет - чтобы не сбивать дыхание.
В этом, кстати, тоже преимущество бега перед другими видами спорта: каждый бежит
сам по себе и не обязан отчитываться перед другими.
Холмы сплошь застроены двухэтажными деревянными домиками с небольшими садовыми
участками, совершенно одинаковыми и совершенно разными; пробегая мимо, я время
от времени слышу телефонные звонки. Это меня будоражит; непроизвольно я замедляю
бег, прислушиваюсь, не снимет ли кто-нибудь трубку, и теряю терпение, если
телефон продолжает звонить. Бегу, миную очередной домик, где надрывается
телефон, и размышляю про себя: "Телефонный звонок явно меня преследует. Кто-то
подбирает в телефонной книге все номера по Честнат-лейн и названивает в каждый
дом, чтобы рано или поздно настичь беглеца".
Бывает, что дома беззвучны и пусты; по деревьям неслышно шмыгают белки; сороки
подлетают к деревянным кормушкам клюнуть разок-другой приготовленное для них
зерно. На бегу я ощущаю смутную тревогу; прежде чем ухо различило звук, сознание
предчувствует возможность звонка, оно как бы взывает к нему, вызывает его из его
собственного отсутствия, и в тот же миг из какого-то дома до меня долетают
сначала приглушенные, затем все более отчетливые переливы звонка; его колебания,
видимо, уже давно уловила моя внутренняя антенна, перед тем как их воспринял мой
слух; и вот уже на меня находит нелепый психоз: я пленник рокового круга, в
центре которого-телефон; он все звонит из этого дома, а я бегу, не убегая от
него, медлю, не замедляя бега.
"Если до сих пор никто не взял трубку, значит, в доме ни души. Почему же тогда
продолжает звонить телефон? На что они уповают? Может, там живет глухой и они
надеются, что в конце концов он возьмет трубку? Может, там живет паралитик, и
нужно долго ждать, пока он доползет до аппарата... Может, там живет самоубийца,
и покуда тренькает телефон, остается надежда удержать его от последнего шага..."
Надо бы предложить помощь, прийти на выручку глухому, паралитику, самоубийце...
Таким образом - размышляю я далее, следуя своей нелепой логике, - я смог бы
убедиться, не мне ли вдруг звонят...
Не останавливаясь, я толкаю калитку, вбегаю на участок, огибаю дом, осматриваю
задворки, сворачиваю за гараж, мастерскую, конуру. Кругом пусто. В открытое окно
видна неприбранная комната: на столе звонит телефон. Хлопает ставня: за раму
зацепилась порванная занавеска.
Я трижды обежал вокруг дома, делая разминочные упражнения руками и ногами,
нарочито поддерживая ровное дыхание, - дабы мое вторжение не приняли за налет
грабителя, ведь застань меня кто-нибудь в этот момент, мне будет непросто
доказать, что я ворвался сюда, услышав телефонный звонок. Залаяла собака, не
здесь - на соседнем участке; ее и не видно; на какое-то мгновение сигнал
"собачий лай" оказывается гораздо сильнее сигнала "телефонный звонок"; этого
вполне достаточно, чтобы в заточившем меня круге образовался разрыв, - и я уже
снова бегу трусцой мимо придорожных деревьев, оставляя позади затихающий звонок.
Добегаю до лужайки, где кончаются дома, и перевожу дыхание. Делаю наклоны,
приседания, массирую мышцы ног, чтобы не застыли. Смотрю на часы. Опаздываю,
пора возвращаться: студенты будут ждать. Не хватало еще разговоров, будто я
совершаю пробежки в учебное время... Устремляюсь в обратный путь, не глядя по
сторонам: тот дом я и не узнаю, пробегу себе как ни в чем не бывало. Таких домов
тут пруд пруди, все на одно лицо; разве что опять зазвонит телефон, но этого
никак не может быть...
Чем настойчивее я перебираю в уме эти мысли, сбегаю под горку, тем яснее до меня
доносится телефонный звонок; а вот и тот самый дом: телефон по-прежнему
надрывается. Снова заворачиваю на участок, подбегаю к заднему окну. Телефон
совсем близко, можно дотянуться. Запыхавшись, проговариваю: "Здесь никого..." В
трубке раздается слегка раздраженный голос, но только слегка, потому что больше
всего поражает его холодное спокойствие:
- Слушай меня внимательно. Марджори здесь. Скоро она проснется. Она связана и не
сбежит. Запоминай адрес: Хиллсайд-драйв, 115. Хочешь ее забрать - забирай, а не
то - в подвале канистра бензина и пластиковая взрывчатка с часовым механизмом.
Через полчаса дом вспыхнет как спичка.
- Да, но я... - пытаюсь было возразить.
Положили трубку.
Как быть? Разумеется, можно вызвать полицию, пожарных по этому же телефону;
только как я все объясню, как оправдаюсь, в общем, при чем тут я, когда я тут ни
при чем? Делаю еще один круг и выбегаю на улицу.
Мне, конечно, жаль эту Марджори, хотя здесь дело явно нечисто; просто так в
подобные переплеты не попадают. Если я выступлю в роли ее спасителя, никто не
поверит, что мы не знакомы; заварится такая каша - не расхлебаешь: преподаватель
другого университета, приехал сюда читать лекции по приглашению... Короче,
репутация обоих университетов будет запятнана...
С другой стороны, когда в опасности человеческая жизнь, уже не до рассуждений...
Замедляю бег. Я мог бы зайти в любой дом, позвонить в полицию и с самого начала
заявить, что не знаком ни с какой Марджори, в том числе и с этой...
По правде говоря, в здешнем университете есть студентка по имени Марджори,
Марджори Стаббс. Я сразу отметил ее среди прочих слушательниц моего курса.
Девушка, что называется, понравилась мне с первого взгляда; обидно, что в тот
раз все так нелепо вышло: я позвал ее к себе, обещал дать нужные книжки. Ох, не
надо было этого делать: я только начал курс лекций; никто еще не понял, что я за
птица; она могла не так все истолковать; словом, возникло недоразумение,
досадное недоразумение; в нем и сейчас трудно разобраться; она то и дело
поглядывает на меня игриво, да и я тоже хорош: слова не могу ей сказать, мямлю,
запинаюсь; другие студентки стреляют глазами в нового лектора и похихикивают...
Тем не менее чувство неловкости, внезапно пробужденное именем Марджори, не
должно помешать мне прийти на помощь другой Марджори, чья жизнь находится в
опасности... Если, конечно, это не одна и та же Марджори... Если, конечно, этот
звонок не адресован мне самому... Всемогущая шайка гангстеров не спускает с меня
глаз; им известно, что каждое утро я совершаю пробежку по этой улице; возможно,
они следят за мной в подзорную трубу с наблюдательного пункта на ближайшем
холме; когда я п
...Закладка в соц.сетях
