Жанр: Драма
Если однажды зимней ночью путник
...теля, глядя на него в упор, с трясущимся подбородком, выворачивая шею от
тяжкой ноши нерешенных вопросов, с отчаянным терпением чересчур нервных людей и
с ультразвуковой нервозностью людей чересчур терпеливых.
Когда ты вошел в издательство и поведал привратникам о неправильно
сброшюрованных книгах, которые хотел бы заменить, тебе посоветовали было
обратиться в отдел распространения; затем, когда ты добавил, что хочешь не
только заменить бракованные экземпляры, но и получить объяснение случившегося,
тебя направили в технический отдел; а когда ты уточнил, что главным образом тебя
интересует продолжение незаконченных романов... "Тогда вам лучше побеседовать с
господином Каведаньей, - заключили они. - Посидите в прихожей, там ждут приема,
займите очередь".
И вот, протиснувшись среди посетителей, ты слышишь, как господин Каведанья
несколько раз заводит разговор о потерянной рукописи; всякий раз обращается к
разным людям, в том числе и к тебе, и всякий раз его прерывают - до того, как он
успевает обнаружить подмену, - посетители, редакторы или служащие. Нетрудно
понять, что господин Каведанья - это тот непременный в любой конторе человек, на
плечи которого сослуживцы интуитивно перекладывают самые сложные и щекотливые
поручения. Только ты собираешься с ним заговорить, как ему уже подносят для
уточнения издательский план на ближайшие пять лет, или именной указатель, в
котором следует поменять нумерацию страниц, или верстку томика Достоевского,
которую придется откорректировать от и до, так как везде, где было набрано
Maria, теперь решили набирать M?r'ja, а там, где было Pjotr, нужно исправить на
Pёtr. Он внимательно выслушивает каждого, мучительно удерживая в памяти
незаконченный разговор с предыдущим ходатаем; по возможности старается задобрить
наиболее нетерпеливых, уверяя, что не забыл о них и, конечно же, помнит, в чем
суть дела: "Мы высоко оценили ваш гротеск..." ("Что? - подскакивает
исследователь троцкистских расколов в Новой Зеландии.) - Вероятно, вам следовало
бы смягчить скабрезные эпизоды... ("Да о чем это вы?!" - возмущается специалист
по макроэкономике олигополий.)
Неожиданно господин Каведанья исчезает. В коридорах издательства вас
подстерегают козни и ловушки; здесь то и дело слоняются какие-нибудь театральные
коллективы психиатрических лечебниц, группы, занимающиеся групповым
психоанализом, или коммандос феменисток. На каждом шагу господин Каведанья
рискует попасть в окружение, плен, пропасть без вести.
Ты очутился здесь в тот момент, когда вокруг издательств уже не роятся, как в
былые времена, начинающие поэты и прозаики, будущие поэтессы и писательницы;
сегодня такое время (в истории западной культуры), когда самовыражения на бумаге
жаждут не столько отдельные личности, сколько коллективы - учебные семинары,
прикладные, исследовательские группы, как будто умственный труд слишком тяжкое и
унылое занятие, чтобы предаваться ему в одиночку. Фигура автора стала множиться
и зачастую появляется вместе с кем-то, ибо никто не вправе говорить за другого;
и пошло-поехало: четверо бывших заключенных, один из которых беглый; трое бывших
больных с санитаром и рукописью санитара. Или вот еще - парочки; не обязательно,
но преимущественно муж и жена, словно в семейной жизни нет большего утешения,
чем кропание рукописей.
Каждый из них попросил о встрече с заведующим отделом или старшим редактором, но
всех их в конце концов сплавили к господину Каведанье. Потоки слов, относящихся
к самым узким, специальным дисциплинам и направлениям, хлынули на пожилого
редактора, которого ты с первого взгляда окрестил "сухопарым, сгорбленным
человечком", но не потому, что он более сухопар, сгорблен и более человечек, чем
все остальные, и не потому, что сочетание "сухопарый, сгорбленный человечек"
присуще его манере выражаться, а потому, что он как бы явился из мира, где
еще... - нет, не так; он как бы вышел из книги, в которой еще встречаются... -
тоже нет; вот: он как бы явился из мира, где еще читают книги, в которых
встречаются "сухопарые, сгорбленные человечки".
Не давая себя сбить, он терпеливо ждет, когда новый выплеск просьб и петиций
стечет по его лысине, и качает головой, пытаясь заключить вопрос в практические
рамки:
- Извините, а вы не могли бы... вы не могли бы полностью перенести постраничные
примечания в основной текст, а основной текст немножечко сжать или даже,
смотрите сами, поместить вместо примечаний внизу страницы?
- Вообще-то я читатель, просто читатель, а не автор, - выпаливаешь ты с ходу,
словно бросаясь на помощь человеку, который вот-вот оступится.
- В самом деле? Прелестно, прелестно, искренне рад! - Обращенный на тебя взгляд
впрямь полон симпатии и благодарности. - Очень приятно. Кто-кто, а читатель
теперь редкий гость...
В порыве откровения он забывает обо всех неудобствах, отводит тебя в сторонку и
доверительно шепчет:
- Я в издательстве уже много лет... Через мои руки проходит уйма книг... Но могу
ли я сказать, что читаю? Нет, чтение - это совсем другое... В местечке, где я
родился, было мало книг, но тогда я по-настоящему читая, да, читал... Я мечтаю о
том времени, когда уйду на пенсию, вернусь в родные края и снова буду читать,
как прежде. Иногда я откладываю книгу и говорю себе, что прочту ее на пенсии, но
потом понимаю: это будет уже не то... Сегодня мне приснилось, будто я в отчем
доме, зашел в курятник и что-то там ищу, ищу - в лукошке, куда несушки
откладывают яйца; и что же я нашел? Книгу, одну из книг, которую читал в
детстве, массовая серия, все страницы истрепаны, черно-белые картинки
разрисованы мною цветными карандашами... Знаете? Мальчишкой я прятался в
курятнике, чтобы всласть начитаться...
Ты принимаешься объяснять цель своего прихода. Он сразу понимает, что к чему,
даже не дав тебе договорить:
- Значит, и вы... и вы... перепутанные страницы; еще бы, прекрасно знаем, есть
начало, но нет продолжения; весь тираж вверх тормашками; вы что-нибудь в этом
понимаете? Мы, дорогой мой, ровным счетом ничего.
В руках у него стопка корректуры. Он бережно кладет ее, словно малейшая встряска
способна нарушить стройные ряды типографских знаков.
- Издательство, дорогой мой, - очень хрупкий организм. Достаточно мельчайшему
винтику сдвинуться с места - пойдет такой тарарам, что бездна разверзнется у вас
под ногами. Знаете, при одной мысли об этом у меня начинает кружиться голова, -
и он закрывает глаза ладонями, как будто его преследует видение миллиардов
страниц, строк, слов, кружащихся в стремительном водовороте.
- Ну что вы, что вы, господин Каведанья, не стоит принимать это так близко к
сердцу! - Теперь уже тебе приходится его успокаивать. - Просто мне как читателю
интересно узнать... Впрочем, если вы не можете ничего сказать...
- Охотно поделюсь с вами тем, что знаю сам, - отвечает редактор. - Значит, так.
Все началось с того, что в издательстве появился некий молодой человек,
назвавшийся переводчиком с этого, как бишь его...
- Польского?
- Да нет, какой там польский! Редкий язык, о нем вообще мало кто слышал...
- Киммерийский?
- И не киммерийский, еще заумнее, ну, как же его? Короче, этот парень выдал себя
за невероятного полиглота, знающего чуть ли не все языки мира, даже этот, ах да,
кимберийский, вот, кимберийский. Он приволок книгу на этом языке, толстенный
такой роман, как бишь его, "Путник", нет, "Путник" - это того, другого;
"Неподалеку от хутора.......
- Тазио Базакбала?
- Нет, не Базакбала. Он назывался "Крутой косогор", этого...
- Ахти?
- Точно, его самого, Укко Ахти.
- Но извините, разве Укко Ахти не киммерийский писатель?
- Ну да, вначале он считался киммерийским, этот Ахти, но сами знаете, что там
творилось: война, послевоенная разруха, пересмотр границ, железный занавес, в
общем, теперь там, где раньше была Киммерия, находится Кимберия. Границы
Киммерии были сдвинуты. В счет военной контрибуции кимберийцы присвоили себе и
киммерийскую литературу.
- Такова гипотеза профессора Галлигани. Однако ее опровергает профессор УцциТуцци.
- Помилуйте, что вы хотите, это же университет; две враждующие кафедры, две
конкурирующие школы, два профессора, на дух не переносящие друг друга; неужели
вы думаете, Уцци-Туцци признает, что шедевр его литературного языка,
оказывается, нужно читать на языке коллеги...
- Так или иначе, - настаиваешь ты, - "Над крутым косогором склонившись" -
незавершенный роман, более того - едва начатый... Я видел оригинал...
- "Над косогором"?.. Погодите, погодите, не надо меня путать, название похожее,
но не такое; там было что-то вроде "Головокружения". Да-да, "Головокружение".
Вильянди.
- "Не страшась ветра и головокружения"? Разве он переведен? Вы его опубликовали?
- Постойте. Переводчик, а зовут его Гермес Марана, поначалу казался вполне
порядочным человеком; и документы у него были в порядке; он подал заявку на
перевод, мы включили книгу в издательский план, он вовремя представлял очередные
порции текста, по сто страниц каждая, исправно получал аванс; чтобы не терять
время, мы начали отдавать текст в набор... И вот, считывая гранки, корректоры
стали натыкаться на явную чепуху и бессмыслицу... Вызываем Марану, задаем ему
несколько вопросов-видим, он путается, юлит, противоречит самому себе... Ну мы и
приперли его к стенке, открыли перед ним оригинал и потребовали перевести вслух
любой кусок... Тут-то он и признался, что не знает по-кимберийски ни одного
слова!
- И что же это был за перевод?
- Имена собственные он оставил по-кимберийски, то есть нет - по-киммерийски,
здесь уже сам черт ногу сломит, а текст позаимствовал из другого романа...
- Какого еще романа?
- То-то и оно! Мы тоже его спрашиваем: какого романа? А он отвечает: польского
романа (ага, польского!) Тазио Базакбала...
- "Неподалеку от хутора Мальборк"...
- Точно. Но и это еще не все. Так утверждал Марана. В конце концов мы ему
поверили: а книга уже в печати... Все останавливаем, меняем фронтиспис,
обложку... Убытки нешуточные, но делать нечего: не важно, под каким названием,
не важно, кто автор, - роман-то уже есть, переведенный, набранный,
отпечатанный... С утра до вечера торчим в печатном и переплетном цехах, заменяем
первые шестнадцать страниц с липовым фронтисписом на новые с новым
фронтисписом... Короче говоря, вскоре вся эта неразбериха перекинулась на
остальные новинки, бывшие тогда в печати... Целые тиражи пошли под нож, а
распространенные экземпляры пришлось изымать из книжных магазинов...
- Я вот только одного не понимаю: о каком романе вы сейчас говорите? О том, где
действие происходит на вокзале, о том, где мальчик уезжает с фермы? Или...
- Чуточку терпения. Все, о чем я вам рассказал, еще цветочки. Тем временем мы
окончательно убедились, что доверять этому господину нельзя, и решили провести
точное сравнение перевода с оригиналом. Что же выяснилось? Никакой это был не
Базакбал, а малоизвестный бельгийский писатель Бертран Вандервельде. Перевод был
сделан с французского, а называется роман... Погодите, сейчас принесу...
Каведанья уходит, а когда появляется снова, протягивает тебе папку с
ксерокопиями.
- Вот. Название необычное: "Смотрит вниз, где сгущается тьма". Тут у меня начало
французского текста. Вы только полюбуйтесь, какое надувательство! Гермес Марана
перетолмачил этот грошовый романец слово в слово и нагло выдавал его за
киммерийский, кимберийский, польский...
Ты листаешь ксерокопии и с первого взгляда понимаешь, что "Regarde en bas dans
l'?paisseur des ombres" Бертрана Вандервельде не имеет ничего общего ни с одним
из четырех романов, чтение которых ты вынужден был прервать. Тебе хочется
немедленно предупредить Каведанью, но он уже вынимает из папки какой-то листок.
- Извольте видеть, что осмелился ответить нам Марана, после того как мы обвинили
его в мистификации. Вот это письмо... - и указывает на абзац, который следует
прочесть.
"Какая разница, чье имя стоит на обложке? Перенесемся мысленно на три тысячи лет
вперед. Кто знает, какие книги нашего времени сохранятся тогда и каких писателей
будут еще помнить. Некоторые общеизвестные книги будут считаться анонимными,
каким считается для нас сегодня эпос о Гильгамеше; будут и авторы, известные
каждому, но после них не останется ни одного произведения, как это произошло с
Сократом. Вполне возможно, что все сохранившиеся книги припишут одномуединственному,
мифическому автору, такому как Гомер".
- До чего складно рассуждает, а? - восклицает Каведанья. -Любопытнее всего то,
что он может оказаться прав.
Каведанья качает головой, думая о чем-то своем, посмеиваясь и вздыхая. Мысли
старого редактора ты, Читатель, наверное, можешь прочесть на его лице. Долгие
годы Каведанья пестовал книгу за книгой; день-деньской на его глазах рождались и
умирали десятки изданий, и все же истинными книгами он считает иные книги - те,
что воспринимал когда-то как послания из иных миров. Так и авторы: он
сталкивается с ними ежедневно, превосходно знает их пристрастия, предубеждения,
сильные и слабые стороны; однако истинными авторами остаются в его представлении
те, кто был для него лишь именем на обложке, полностью слившимся с названием
книги, - авторы столь же реальные, как их герои и упомянутые в книгах страны,
существовавшие и одновременно не существовавшие, как эти герои и эти страны.
Автор был той невидимой точкой, из которой исходили книги, населенной призраками
пустотой, подземным туннелем, соединявшим иные миры с курятником его детства...
Его окликают. Секунду он колеблется: забрать ксерокопии или оставить их тебе.
- Учтите, это важный документ, его нельзя выносить из издательства, подсудное
дело, могут расценить как попытку плагиата. Хотите взглянуть - сядьте вот здесь,
за этим столиком, и не забудьте потом вернуть, даже если я сам забуду: не дай
Бог, потеряется...
Ты мог бы сказать, что в этом нет особой нужды, что это не тот роман, который ты
искал, но то ли потому, что тебе приглянулось начало, то ли оттого, что коллегу
Каведаньо, озадаченного новым поручением, уже затянуло в водоворот неотложных
издательских дел, тебе не остается ничего другого, как сесть за чтение "Смотрит
вниз, где сгущается тьма".
Смотрит вниз, где сгущается тьма
Я здорово попыхтел, натягивая горловину пластикового мешка: она едва доходила до
шеи Жожо, а голова все равно оставалась снаружи. Конечно, можно было засунуть
его головой вниз, да что проку - торчали бы ноги. Попытался согнуть ему колени;
и так и сяк, пару раз даже саданул со злости - все без толку: ноги до того
задеревенели, что ни в какую. Наконец получилось, ноги согнулись вместе с
мешком, правда, теперь и нести стало тяжелее, и голова вылезла еще больше.
- Когда же я насовсем от тебя избавлюсь, Жожо? - приговаривал я. Поворачивая
мешок, я каждый раз натыкался на его слащавую, глуповатую рожу, тонкие,
кокетливые усики, напомаженные волосы, узел галстука, выглядывающий из мешка,
как из джемпера - джемпера тех лет, по моде которых Жожо продолжал одеваться.
Хотя к моде тех лет Жожо, наверное, пришел с опозданием: она уже успела выйти из
моды. Все дело в том, что в молодости он страсть как завидовал щеголям, одетым и
причесанным на такой вот манер: от набрильянтиненных волос до черных
лакированных штиблет с замшевым носком; в его представлении подобный вид
отождествлялся с богатством; а когда он сам стал зашибать солидную деньгу, то
слишком о себе возомнил и перестал замечать, что те, на кого он так хотел
походить, выглядят теперь совсем иначе.
Брильянтин держался крепко. Даже когда я надавливал на череп Жожо, заталкивая
его поглубже в мешок, шапочка волос оставалась по-прежнему шаровидной, слегка
распадаясь на твердые, дугообразные полоски. Узел галстука чуть сдвинулся, и я
машинально поправил его, как будто труп с перекошенным галстуком больше
бросается в глаза, чем труп, облаченный подобающим образом.
- Нужен второй мешок - накрыть ему голову, - сказала Бернардетта, и я снова
убедился, что девчонка не такая уж простушка и куда смышленей, чем я полагал.
Вся беда была в том, что мы не могли найти другого мешка подходящих размеров.
Под рукой оказался только оранжевый кухонный пакет для мусора; голова бы в него
наверняка влезла, но для нашей цели - накрыть голову трупа, уложенного в большой
пластиковый мешок, мешочком поменьше - он явно не годился.
Как ни крути, а в этом подземном гараже мы не могли оставаться долго; от Жожо
следовало избавиться до рассвета. Мы и без того засветились, мотаясь с ним по
городу битых два часа; он сидел как живой, третьим пассажиром в моей машине с
откидным верхом. В одном месте нас чуть было не застукали двое полицейских:
тихой сапой подкатили к нам на велосипедах, остановились и смотрят; а мы как раз
собирались сбросить его в реку (мост Берси показался нам безлюдным). Тут мы с
Бернардеттой стали хлопать Жожо по спине; весь обмякший, он безвольно уронил
голову и руки через парапет. "Проблюйся как следует, mon vieux[1 - Старина
(франц.).], может, хоть тогда прояснится в башке!" - гаркнул я, и, поддерживая
Жожо за руки, мы поволокли его к машине. В этот момент обычно распирающие
покойников газы с шумом вырвались наружу; оба полицейских покатились со смеху. Я
подумал, что у мертвого Жожо совсем другой характер, чем у живого, вечно
щепетильного и жеманного типа; вряд ли он был бы столь великодушен, чтобы прийти
на помощь своим дружкам, которым светила гильотина за его убийство.
И вот мы отправились на поиски пластикового мешка и канистры бензина. Теперь
нужно было подыскать укромное местечко. Кто бы мог подумать, но даже в таком
городе, как Париж, часами можно искать место, где бы сжечь труп. "А разве в
Фонтенбло нет больше леса?" - спрашиваю я у Бернардетты, которая садится рядом.
Мы трогаемся. "Ты же знаешь Париж как свои пять пальцев, вот и покажи дорогу". Я
надеялся, что, когда забрезжит сероватый рассвет, мы вернемся в город в веренице
грузовиков с овощами и зеленью, а от Жожо останется жалкая кучка зловонного
пепла на парковой лужайке; отличная возможность, твердил я себе, поставить крест
на собственном прошлом, забыть о нем навсегда, словно его и не было.
Сколько раз, когда прошлое начинало тяготить душу и слишком многие полагали, что
имеют у меня открытый кредит, материальный и моральный, как полагали в Макао
родители девушек из "Нефритового сада" - хуже назойливой китайской родни не
придумаешь, - хотя, нанимая девушек, я все обговаривал и с ними, и с их
родителями и платил наличными, лишь бы они не маячили у меня перед глазами, эти
мамаши и папаши, худющие, как щепки, в белых носках, с плетеной корзиной,
воняющей рыбой, и с неизменно диковатым видом, как будто они приехали из
тьмутаракани, меж тем как на самом деле жили в портовом квартале, - в общем,
сколько раз, когда прошлое становилось невмоготу, меня охватывало непреодолимое
желание обрубить все концы: поменять ремесло, жену, город, континент - один за
другим, пока не обойду весь свет, - привычки, друзей, дела, клиентов. В этом-то
и состояла главная моя ошибка. Когда я это понял, было поздно.
Ведь так я лишь накапливал одно прошлое за другим; накапливал и приумножал. И
если одна жизнь казалась мне чересчур насыщенной, разветвленной и запутанной,
чтобы постоянно таскать ее за собой, что же тогда говорить о нескольких жизнях,
каждая из которых имела свое прошлое; и о прошлом других жизней, продолжавших
наслаиваться друг на друга. Начиная жизнь заново, я знай приговаривал: ну все,
спидометр по нулям, стираю с доски. Но стоило мне приехать на новое место, как
уже на следующий день мои нули превращались в многозначное число, которое не
помещалось на счетчике и занимало всю доску вдоль и поперек: то были имена
людей, названия мест, перечни ошибок и промахов, - все, к чему я питал
пристрастие и неприязнь. Как той ночью, когда мы искали подходящее местечко,
чтобы спалить Жожо; бессонные фары рыскали в темноте, выхватывая стволы
деревьев, скользя по морщинистым скалам. Показав на щиток, Бернардетта съязвила:
"Послушай, только не говори, что в баке нет бензина". Точно: в этой суматохе я и
не подумал заправиться. Теперь мы запросто могли застрять на полдороге -
бензоколонки-то давно закрыты. Хорошо еще, что не успели подпалить Жожо, а то,
чего доброго, заглохли бы неподалеку от костра - и бежать не имеет смысла: такую
машину, как моя, разве бросишь, по ней нас мигом вычислят. Короче, пришлось
залить в бак канистру бензина, которым мы собирались оросить голубой костюм Жожо
и его шелковую сорочку с инициалами, и рвать когти обратно в город, прикидывая
по пути, куда бы его сбагрить.
А я знай приговариваю: и не в такие переплеты попадали; ничего, живы будем - не
помрем. Прошлое - что безразмерный солитер, свернувшийся где-то внутри меня. И
не убывает от него, как ни тужься исторгнуть из себя невыносимые потроха и
облегчиться во всех мыслимых клозетах: сидячих или стоячих, в тюремную парашу
или в больничное судно, в отхожую яму палаточного лагеря или просто под
кустиком, убедившись вначале, что оттуда не метнется змея, как тогда, в
Венесуэле. Прошлого не перелицевать, как не изменить имени; сколько паспортов я
поменял, сколько разных имен перепробовал - иные сейчас уж и не припомню, - но
везде меня называли одинаково - Швейцарец Руди; куда бы я ни приезжал, как бы ни
представлялся, обязательно находились люди, знавшие, кто я и что, хоть с годами
я сильно изменился, особенно с тех пор, как башка облысела и пожелтела, как
грейпфрут; а случилось это после эпидемии тифа на борту "Stj?rna", когда из-за
нашего груза мы не только не могли подойти к берегу, но и запросить помощи по
рации.
В общем, все истории сводятся к тому, что прожитая жизнь у каждого однаединственная,
однообразно-плотная, как байковое одеяло, в котором не разнять
сплетающие его нити. И если иногда в один из неприметных дней вдруг
останавливаешься на каком-нибудь неприметном случае, как, например, на встрече с
цейлонцем, предлагавшим мне крокодилий выводок в цинковой ванночке, я ни на
секунду не сомневаюсь, что и за этим незначительным, заурядным событием кроется
все прожитое до сего дня, мое прошлое, мои многочисленные жизни, которые я
напрасно пытался оставить далеко позади, жизни, сливающиеся в конечном итоге в
одну всеобщую жизнь; моя жизнь, продолжающаяся и в этом месте, откуда я решил
никуда больше не трогаться, в этом домике с зеленым участком в пригороде Парижа,
где я развожу тропических рыб - тихое дело, предрасполагающее к размеренному,
как никогда прежде, образу жизни, поскольку рыбок нельзя бросить без присмотра
ни на сутки, а что до женщин, то в моем возрасте мужчина вправе и не впутываться
в новые дрязги.
Бернардетта не в счет - тут совсем другой расклад. С ней мы обстряпали это
дельце без сучка и задоринки. Как только я пронюхал, что Жожо снова в Париже и
сел мне на хвост, я, не долго думая, сам сел ему на хвост и скоро вышел на
Бернардетту; мне удалось переманить ее на свою сторону, и вдвоем мы все
спроворили, да так, что он и не чухнулся. В нужный момент я раздвинул шторы, и
первое, что я увидел - спустя столько лет после того, как мы потеряли друг друга
из виду, - был его толстый волосатый зад, сновавший между ее белых ляжек; затем
- аккуратно причесанный затылок, уткнувшийся в подушку рядом с ее бледноватым
лицом, отодвигающимся наискосок, чтобы позволить мне спокойно нанести удар. Все
было кончено в два счета; он даже не успел обернуться и узнать меня; узнать, кто
это испортил ему всю обедню; возможно, он и не почувствовал, как перешел
границу, разделяющую ад живых и ад мертвых.
Оно и лучше, что я заглянул ему в лицо уже после его смерти. "Игра окончена,
старый ублюдок", - проговорил я чуть ли не ласково, пока Бернардетта одевала его
как живого, не забыв и о паре черных лакированных штиблет с замшевыми носками,
ведь нам предстояло вывести Жожо на улицу, делая вид, будто он нализался до
бесчувствия. Мне вспомнилась наша первая встреча, тогда, много лет назад, в
Чикаго, в лавке старухи Миконикос; меня еще провели в подсобную комнатушку,
заваленную бюстами Сократа; тут-то я и смекнул, что мой барыш со страховки от
поджога я вложил в его ржавые игровые автоматы и что на пару с этой хрычовкой,
паралитичкой и нимфоманкой он крутил и вертел мною как вздумается. Накануне я
прогуливался по дюнам, смотрел на замерзшее озеро, вдыхал свободу. Такого со
мной давно не случалось. И вот, всего за сутки, пространство вокруг меня снова
стало сжиматься; теперь все решалось в какой-то вонючей городской трущобе между
греческим и польским кварталами. В моей жизни было много крутых поворотов, но
именно с того дня я продолжаю сводить с ним счеты; именно с того дня счет моих
поражений продолжал непрерывно расти. Даже сейчас, когда трупный душок начинает
пробиваться сквозь запах его дрянного одеколона, я сознаю, что наша игра еще не
закончена, что мертвый Жожо может снова погубить меня, как не раз губил при
жизни.
Выхватывая из памяти целый пучок историй, я намеренно хочу приправить мой
рассказ другими историями, которые мог бы рассказать и, наверное, расскажу, а
может, когда-то уже рассказывал; я хочу создать космос, заполненный историями;
они - не что иное, как время моей жизни; здесь можно двигаться в любом
направлении, как в космосе, открывая для себя все новые истории; прежде чем их
рассказать, желательно рассказать другие; поэтому с какого бы мгновения или
места мы ни начали, повсюду мы встретим одинаково плотное повествование. Более
того, когда я всматриваюсь в то, что осталось за рамками основного
повествования, я вижу необъятную пущу, настолько густую, что она не пропускает
даже свет; этот повествовательный материал куда богаче, чем выдвинутый мной на
первый план сейчас; и не исключено, что следящий за моим рассказом несколько
разочаруется, убедившись, что основное его русло разветвляется на множество
мелких протоков, а вместо главных фактов до него долетают лишь слабые их
отголоски; не исключено и то, что именно так
...Закладка в соц.сетях
