Жанр: Драма
Повести
...голову на плечо, со
справедливой укоризной спросил Фиша. Точно так вот Костю допекала дома мать.
- Много, Фиша, много, - закивал Костя. - Все отдам. Все. Бабки огребем
в субботу...
- Я тебе дам еще раз денег, если ты мне пообещаешь, что ты берешь у
меня деньги не на вино. Разве ты не понимаешь! - Фиша возвысил свой обычный
монотонный голос и соответственно воздел руки к небесам. - Ты можешь стать
горчайшим пьяницей! Как все! Как Нуцо!
- Чего? - Из ямы показалась улыбающаяся небритая морда цыгана. -
Оставь курнуть!
Костя протянул ему бычок.
- Фишка денег не дает.
Нуцо, обжигая пальцы, досасывал окурок.
- Дай Косте денег. И мне дай.
- Тебе - таблетку! - отрезал Фиша, и Костя понял, что ему Фиша денег
даст.
- А чего вы, собственно, не пашете? - нахмурился Костя. Надо было
добавить что-нибудь поосновательнее. И Костя выпалил не совсем свое, но в
настоящий момент подходящее: - Приборзели?!
- Лопатой больше не берет, - сказал Нуцо. - Клин нужен. И кувалдометр.
- Что ж вы, гады, сразу не сказали? - Костя даже застонал. Переться
теперь в кузницу, клянчить клин, кувалду... От одной мысли мозги
скручивались. Костя страдальчески поморщился, поднял глаза на Фишу. -
Пятерку дашь?
- Дам, - торжественно объявил Фиша. - Иди за клином.
Костя тяжело поднялся с досок.
- Пойдем, - сказал он Нуцо. - Сам все попрешь. Я - дед. Понял?
Когда вернулись с инструментами, Фиша читал книгу.
- На, - строго сказал Костя. Нуцо синхронно его словам скинул с плеча
на землю клин на приваренной арматурине и кувалду. - Пашите, гады... Фиш,
ну?.. - Костя протянул руку.
- Ты мне подиктуешь сегодня? - с ударением на последнем слове спросил
Фиша, не спеша расстегивая пуговицу на коленном кармане.
Костя молча следил за второй пуговицей, которая оставалась нетронутой.
- Часочек, - уточнил Фиша и протянул Нуцо завернутую в бумажку
таблетку.
- Нуцо! - чуть не плача простонал Костя. - Он смерти моей жаждет. Меня
блевать волокет, а он - "подиктуй"!..
- Дай Косте денег, - вступился Нуцо. - Дай!
- Хорошо, - сказал Фиша. - Вот мы позанимаемся, потом я тебе дам денег.
- Слушай меня, Фишель, - сказал Костя, дыша в лицо Ицковичу перегаром,
который Богдан называл перегноем.
- Учти, Ицкович, вас, всю вашу масть, вот именно за это в народе не
любят. Вот таким своим... некорректным поведением ты возбуждаешь в нашем
народе антисемитизм. Я правильно говорю, Нуцо?
- Точняк, сто процентов, - не поняв ни черта, кивнул Нуцо и на всякий
случай хмыкнул.
Фишель Ицкович, огромный, очень красивый, медлительный, еще некоторое
время собирался c мыслями. На конец он тяжело вздохнул и расстегнул вторую
пуговицу на кармане. Костя перевел дух, стараясь дышать потише чтобы не
спугнуть Фишино решение.
Фиша достал потертый бабий кошелек и долго выуживал из него пять рублей
жеваными бумажками.
- А теперь, Фиша, могу тебе сказать: подиктую. Иди в техкласс, я сейчас
приду.
Улыбка расплылась по Фишиному лицу. Он завалил инструмент досками,
накинул телогрейку и потопал через плац к стоявшему на отшибе голубому
бараку - техклассу.
- Дуй на КПП, - скомандовал Костя Нуцо. - Деньги - Валерке.
Веселый, жизнерадостный Нуцо помчался по бетонке к воротам, унося с
собой легкую неотступную вонь.
Костя пошел учить Фишу.
- "...Лев Силыч Чебукевич, нося девственный чин коллежского
регистратора... - медленно диктовал Костя прохаживаясь перед Фишей,
втиснутым в переднюю парту, - вовсе не думал сделаться когда-нибудь
порядочным человеком..."
Фиша писал, низко опустив голову к тетради. Над курчавыми его волосами
шевелился, не уплывая, легкий дымок, потому что в зубах у Фиши торчала
папироса. С куревом у него были странные отношения. Вообще Фиша считал
курение недопустимым, хотя и не в такой степени, как вино и женщин, но во
время особо сильных переживаний разрешал себе закурить. Занятия русским
языком требовали от него большого напряжения, и смолил он сейчас без
перерыва - папироска так и ерзала из одного угла рта в другой. Курил Фиша
самые дешевые папиросы "Север". На стене техкласса висел двигатель
внутреннего сгорания с обнаженными разноцветными внутренностями. За окном на
плацу, пригретом весенним полуденным солнышком, в подтаявшей лужице дрались
воробьи. "А ведь дембель-то вот он", - подумал Костя и, сладко потянувшись,
открыл рот зевнуть.
- Евре-ей? - вдруг спросил Фиша.
- Чего? - недозевнув, щелкнул зубами Костя. Фиша строго смотрел на него
своими подслеповатыми припухлыми глазами в пушистых ресницах.
- Он - евре-е-ей?
- Кто? - Костя наморщился и заглянул в учебник, отыскивая сомнительное
место. - Лев Силыч?.. Ты что, Ицкович, спятил? - Костя взглянул на обложку
сборника. - И где ты ахинею такую выискиваешь?.. Это ж для филфаков!
Фиша пожал плечами, вытащил окурок изо рта, напустив в него слюны, и
кинул в закрытую форточку. Окурок отскочил от стекла и шлепнулся на
раскрытую тетрадь, цыкнув на текст желтоватой слюной.
- Очки надо носить. Глаза посадишь.
- Разбил.
- А новые заказать - трешку жалко? Ладно, поехали. "...Во дни получения
он хаживал в кухмистерскую, где за полтину медью обедал не только
гастрономически, но даже с бешеным восторгом".
- Ты не забыл, что ты должен мне пятьдесят восемь рублей? - не поднимая
головы от писанины, тихо напомнил Фиша.
Костя шваркнул сборник диктантов об стол, как разгневанная учительница.
- Еще раз о деньгах - и все!
- Почему ты так волнуешься? Ты не волнуйся. Ты диктуй мне помедленнее.
"...Не только гастрономически, но даже с бешеным восторгом".
- "...После такого обеда, - хмуро продолжил Костя, - ему снились суп со
свининой..."
- Не так быстро! - взмолился Фиша.
- Ладно, - буркнул Костя. - Проверяй ошибки.
Он захлопнул сборник и подошел к окну. Стройбат был пустой. Почерневшие
сугробы вокруг плаца даже на вид были шершавыми.
Солнце заваливалось за штабной барак, дело к обеду. А после обеда и
покемарить можно, ни одна собака не пристанет. Это тебе не у подполковника
Чупахина на Урале. Тот уже с семи утра мучил. Ночь еще, можно сказать, минус
сорок, - а он их на разводе по часу держал. Наставлял, как нужно трудиться.
И уши у шапок опускать не разрешал. Правда, и сам, гад, стоял мерз. Потом
оркестр вылазил, и под музыку - на работу. "С места с песней". А до работы
три километра.
А ту-ут?.. За полтора года - одна тревога. И ту Лысодор сдуру учудил.
Прикатил на своем "Запорожце" ночью: "Тревога!" Ну, побежали. До губы
добежали и обратно, а Лысодор уже укатил досыпать. Такая вот армия.
Спесифическая, как Райкин скажет. А политзанятия?.. Тут у руководства одна
политика: не перепились бы в зарплату, не передрались бы, не подохли...
Раз, проходя мимо, Костя услышал, как старшина их роты Мороз да Лысодор
- дружки закадычные - горевали, закрывшись в каптерке, выпивали потихоньку.
"Какая ж это умная голова придумала, - сокрушался Лысодор, - создать в
Городе неуправляемую часть. Больше тыщи головорезов! В Городе! Посреди баб,
детишек... При Сталине бы..."
А кто их слушать будет? Один майор, другой старшина. Не сообразили
после войны, куда податься, вот и застряли в стройбате. Сиди теперь в
каптерке да начальство втихаря поругивай...
После обеда Костя сразу заснул и очнулся только к вечеру совершенно
трезвым. Помотал головой: не кружится. Не подташнивает, пакость во рту
исчезла. Ожил.
Костя засел в бытовку и начал сосредоточенно загонять в погон
гимнастерки фторопластовую пластину, чтоб плечи не обвисали. Чего другого, а
фторопласта в Городе навалом - нефтекомбинат под боком. Крупнейший в Европе.
Все в этом Городе через наоборот. И нефтекомбинат - чистый яд - чуть не в
центр Города воткнули. Ветерок подует, да и ветерка не надо, и при хорошей
погоде до Четвертого поселка достает. И дети рахитами рождаются, гражданские
сами говорят. Как эта пьеса-то называлась? Про комсомольцев... "Иркутская
история"? "Город на заре"?.. Чего-то в этом роде. Город, кстати, не
комсомолисты строили, а зэки - обыкновенные, нормальные зеки.
Костя тыкал белую маслянистую ленту в погон, лента не лезла. До
половины дошла и уперлась. Костя легонько резанул по напрягшимся швам
перочинным ножичком. Ножичек у Кости особый, выпрыгивающий, в брюшину кому
засадить - ништяк, наверное. Коля Белошицкий подарил на рождение.
Коля Белошицкий до посадки шофером работал в городском парке. Раз в
день приехал, листья нагрузил - и на свалку. А машина без дела не стояла,
работала. Вот и заработал Коля на ней пять лет. Но Коля себе цeну знал и
приговора не испугался: уверен был, что выйдет "по половинке". Рассказывал,
у него и в лагере полная свобода была. Ни подъема, ни отбоя. И приехал в
зону пересуд. И надо же, узнала Колю баба-судья, та, что его в Одессе
судила. Припомнила ему, как он, под следствием, в тюрьме брагу в
огнетушителях изготовлял. Так и отсидел Коля пять лет. От звонка до звонка.
Правда, после этого на государство уже ни дня не работал. И здесь, в армии,
- тьфу, в стройбате, - не работает. Числится киномехаником, а так и не
найдешь: то в роте ночует, то в кинобудке, то в поселке у бабы... Кино за
него молодой крутит. На вечерних поверках Колю уже и выкликать перестали.
...Со стен бытовки круглоглазые, стриженные под довоенный полубокс
солдатики учили Костю шить, штопать, латать и гладить обмундирование,
показывали, как надо оборачивать на ночь сапог портянкой для просушки
последней. Раньше Костя недоумевал: зачем белую портянку на голенище
наматывать, оно же в гуталине? Ан нет, прав был довоенный солдатик:
начищенный сапог не марался. А вот мазь в жестяной посудине перед их ротой
маралась. Поначалу жаловались на нее Буряту (он мазью заведовал): мол, и не
мажется, к сапогу шмотками цепляется, и щетка в колтун. А Бурят свое
талдычил: "Мазя утвержден в моськовский институт". И все дела.
А как сам Бурят, младший лейтенант Шамшиев, оказался в армии - одному
Богу известно. Приперся он сюда с женой, перекошенной какой-то, с четырьмя
детьми мал мала меньше. За неимением другой жилплощади Быков поселил его в
санчасти. Перед санчастью теперь на веревках все семейство сушится: лифчики
голубые, трусы Бурята, детское... Хорошо хоть старших двоих на пятидневку
взяли, при нем только грудной да еще рахит лет двух. В дни получки Бурят
старался носу из санчасти не высовывать: пришибут ненароком по бухоте. Быков
и Лысодор его ни в копейку не ставят - уж больно не любят недоделанных.
Такой этот Шамшиев поганенький, гимнастерка не ушита, на морде прыщи, штаны
на заднице провисают, каблуки скособочены, не офицер - недоразумение.
Короче, у всех стариков в роте свой гуталин. А молодым, как Нуцо, или
таким дедам, как Фиша, им красота без надобности. Фише бы только учиться, а
Нуцо - песни петь. Он их и пел всю дорогу, пока его на губе не
"расстреляли". Теперь редко поет. А вот кто его персонально стрелял, не
рассказывает. Заклинило цыгана. Только Фише сказал. А мог бы и Косте
сказать, Костя не из трепливых, даже по обкурке. Контролирует себя. За это
мужики и уважают.
За дверью загалдели. Значит, народ с работы возвращается. Сейчас
погалдят - и в клуб, на суд... Костя закончил второй погон и надел готовую
гимнастерку. Выходить на народ не хотелось. Его и на гражданке не особо на
люди тянуло - лучше книжечку почитать, музыку послушать. Кстати, насчет
музыки - не потерял ли схему высокочастотного генератора для подогрева
резца? Коллеги из местной студии презентовали.
Костя пошарил в карманах. Где ж она? Вот. Он достал из кармана конверт.
Нет, не то. Письмо какое-то. От Тань ки?..
Костя с отвращением взглянул на конверт и вспомнил: когда он спал,
молодой с КПП принес письмо - Танька привезла. Посомневался: может,
выкинуть?.. Вскрыл конверт.
"Здравствуйте, Константин! Костя, ну куда ты меня вчера послал? Пришел
уже поддатый, Евгения с собой зачем-то притащил. Я вас приняла по-хорошему.
Я ж не виновата, что Женя ко мне на кухню пришел, когда я котлеты жарила. А
в прошлый раз ты меня к нерусскому приревновал, к болгарину, который в
общежитие пельмени принес для реализации..."
- К цыгану, дура, - проворчал Костя, кинув разорванное письмо в
корзину. Нуцо раньше в холодильнике работал - грузчиком.
- Строиться! - раздался за дверью голос командира первого взвода Артура
Брестеля. Когда начальства в роте не было, он был за старшего. - Командиры
взводов - в канцелярию! - орал Брестель, подражая капитану Дощинину.
Только когда Дощинин вызывал взводных в канцелярию, он им чего-нибудь
да говорил там, а Артур Брестель орал так, для порядка. Брестель не только
говорить не умел, он и понимал-то по-русски плохо. Не потому, что эстонец, а
потому, что тупой. Год назад вместе с Костей копал землю на комбинате. Норму
никто не выполнял, и гонял их Дощинин вечерами с песнями по плацу до отбоя.
А после отбоя без песен гонял. Брестель был как все: норму не выполнял,
водку пил, вместо работы купался. И вдруг Дощинина осенило: поставил
Брестеля командиром отделения. И на следующий же день картина изменилась.
Артур пахал, как пчелка, и других шугал. Попервости на него не обратили
внимания. Тогда он заложил наиболее злостных паразитов.
Вечером злостные, в том числе и Костя, до ночи стучали сапогами по
плацу, а потом до утра чистили картошку. Такая же картина повторилась и на
следующий день. Через неделю, когда Брестель стал младшим сержантом, Женька
Богданов и Миша Попов начали думать, как быть. Миша Попов пошел в первую
роту и привел своего друга по наркоте Нифантьева, комсорга отряда. Вот он и
возник - в плавках, слегка торченый, обкайфованный, с вафельным полотенцем,
намотанным на кулак. Брестеля вызвали из роты, и прямо под окнами санчасти
Нифантьев его отоварил. Брестель улетел за штакетник - жена Бурята спешно
задернула занавеску.
На следующий день Брестель, заклеенный пластырем, снова заложил
неработающих, а вечером снова улетел за штакетник. А на третий день
Нифантьев развел руками. Слава Богу, Дощинин возвысил Брестеля в командиры
взвода. Не ихнего, а первого, в другой даже половине казармы. И что
интересно, отношения с Брестелем и у Женьки, и у Мишки Попова, и у Кости
снова наладились.
На двери клуба с утра висело объявление: "Спецсуд-40. Слушание
уголовного дела о самовольном оставлении части военными строителями,
рядовыми Георгадзе и Соболевым. Явка всех обязательна".
Из их роты ребята. Пошли в увольнение, а поймали их через неделю в
Иркутске. Машину угнали, пьяные, баб каких-то раздели...
На суд Косте не хотелось идти. А не идти нельзя: подошла его очередь
выступать общественным обвинителем.
У входа в клуб стоял "воронок". Привезли. Костя почувствовал неприятное
дрожание в ногах. Медленно потянул на себя дверь. Клуб был набит до отказа.
Володька Соболев стоял в оркестровой яме, опираясь на декоративный
плюшевый парапетик, и глядел в зал. Бритая серая голова его лениво и
незаинтересованно поворачивалась, озирая клуб. Время от времени Володька
слегка наклонялся вниз и что-то говорил, наверное, Амирану. Кому ж еще...
Володька сплюнул, плевок лег возле ноги конвойного, тот рявкнул.
Володька харкнул еще раз, в сторону. Костя удивился: не Вовкино поведение.
Волнуется, вот и расплевался для понта.
На сцену солдаты таскали столы: один - для членов суда, другой - для
прокурора, третий - для адвоката.
Костя присел сбоку на конец лавки, не со своими. Брестель вертел башкой
- высматривал его по рядам; Костя пригибался от его взгляда.
Из правых кулис вышла шумная группа улыбающихся людей в форменных
черных мундирах.
- Встать! Суд идет! - проорал Бурят. На рукаве у Бурята была красная
повязка дежурного по части.
Толстый, брюхатый прокурор засел за левый стол, пару раз привстал и
наконец утвердился обстоятельно. Маленькая, легонькая адвокатесса порхнула
за правый стол. И за центральным столом уселись. Все свои - спецсуд-40, вот
они, голубчики! А еще говорят: стройбат - армия. Какая же это, на хрен,
армия, если даже судят по-граждански.
Конвойный, стриженый губарь из молодых, ткнул Володьку, чтобы полностью
развернулся к суду, а не полубоком стоял.
- Маму твою, пэтух комнатный! - громко сказал Амиран Георгадзе,
заступаясь за неблатного своего подельника.
Конвойный лениво огрызнулся.
Костя пошарил глазами по рядам: Женьки, слава Богу, нет. У Люсеньки,
наверное, после Таньки отсыпается, не увидит, как он выступать будет.
Пока главный судья говорил свое, адвокатесса достала из сумочки
косметичку, зеркальце оперла о сумочку, стала подводить губы.
Костя теребил в руках листок с текстом обвинения, которым пользовались
все общественные обвинители для ориентации. Текст Дощинин напечатал на
машинке.
Володьку Соболева пригнали сюда после Кости. И тоже сунули землю копать
на комбинате. У Володьки тогда деньги водились - товарищи по фарцовке из
Мурманска слали, - и он ни с того ни с сего стал выручать Костю, ни разу не
отказал. Нравилось ему, что Костя из Москвы, звукооператором работал -
центровой, короче. Или просто от широты души. Потом Костя и с Амираном
познакомился. Амиран - другой коленкор. Первый кавалер Города. Костя его
специально в бане разглядывал: с виду обыкновенный, усатый, как все грузины,
тело обычное, не волосатое. Но как только Амиран снял плавки, стало
очевидно: репутация эта Георгадзе заслужена, что дополнительно подтверждало
и слово "нахал", выколотое на самой секретной части тела.
Брюхатый прокурор попросил у суда пять лет для Амирана, судившегося
повторно, и три - для Володьки.
- Карамычев! - крикнул Брестель. - Где Карамычев?!
- Не ори. - Костя встал, оправил гимнастерку.
- На сцену! - Брестель сегодня за старшего, боится, как бы оплошки не
вышло.
Костя, опустив глаза, поплелся на сцену. Проходя мимо оркестровой ямы,
услышал:
- Привет, Констанц! - Володькин голос.
Костя кивнул и, запнувшись на ступеньках, влез на сцену. И встал возле
кулис, чтоб особо не отсвечивать.
Глядя в бумажку, он пробубнил положенное. Последнюю фразу: "Прошу
строго наказать подсудимых порочащих честь Советской Армии", - он
пробормотал так тихо, что председатель суда заставил повторить:
- Громче!
Когда Костя спустился со сцены в зал, Амиран подморгнул ему:
- Здарово, Масква! Я думал, тэбя нэт.
Хрупенькая адвокатесса проверещала, что подсудимые молодые, а матери их
ждут, она просит суд о снисхождении и считает три и два достаточными сроками
наказания. Личико адвокатессы было маленькое и морщинистое. Садясь на место,
она взглянула на часы и нетерпеливо забарабанила пальчиком по столу.
В последнем слове Амиран попросил себе лагерь, а Володька в последний
момент решил не портить биографию, и если можно, то лучше дисбат. Дисбат не
судимость. Просто продлили человеку службу. Задерживается как бы.
Амиран знал, что делал, когда лагерь просил. Хотя сидеть теперь ему в
Сибири, а не у себя в Кутаиси, как в прошлый раз, где он весь срок машины
швейные налаживал в женской зоне.
В перерыве подсудимым разрешили покурить прямо здесь, в оркестровой
яме. Подошли Сашка Куник, Миша Попов. Поболтали. Отошли. Володька Соболев
высмотрел Костю и поманил:
- Констанц, выручи денежкой.
Костя набух краснотой, вывернул карманы.
- Нету денег. Понимаешь? Нет.
Володька усмехнулся, сплюнул не по-своему.
Амиран удивленно покачал головой:
- Эх, Масква, Масква... Нэ успел я тэбэ галаву разбить.
После перерыва Амирану дали три года лагеря, а Володьке, как просил,
два года дисбата.
У КПП Валерка Бурмистров обнюхивал припозднившихся.
- Зажрать успел! - с радостным удивлением отметил Валерка, внюхиваясь в
кружку, после того как туда дыхнул подозреваемый. Не вынимая носа из кружки,
протянул Косте руку. - Кто же так зажирает, чучело? Ванилин? Это фуфло, а не
зажорка. Скажи, земель? Ты сам-то чем заедаешь?
- Ну, салол... - поежился Костя.
- Понял? - Валерка поднял указательный палец вверх. - Салол. В КПЗ! -
кивнул он караульному. Тот с готовностью потянул "ванильного" за рукав.
- Валер, отпусти, - пробасил "ванильный".
- Не Валер, а товарищ старший сержант. Нажрались, суки, а зажрать
толком не научились. В КПЗ.
- За "суку" отвечаешь.
- Чего? - Валерка приставил ладонь к уху, подался к "ванильному". -
Повтори.
Тот молчал.
Валерка дружески потрепал его по плечу.
- Ссышь, когда страшно, значит, уважаешь. В КПЗ. Фамилию пометь, -
кивнул он подручному. - Его губа полечит.
К воротам подкатил "воронок". Валерка забежал на КПП - натужно заурчал
мотор, ворота разъехались.
- Повезли ребят на отдых, - сказал Валерка и спрыгнул с крыльца. -
Грузин-то, хрен с ним, а нашего жалко. Скажи, земель?
- Жалко, - кивнул Костя. - Им дембель в мае.
- Ишь ты. - Валерка сочувственно поцокал. - Под самый занавес...
Следующий! Чья очередь, бухари? Валерка занялся следующим пьяным.
- Вторая - все наколотые, я те дам! - базлал Валерка, не переставая
обнюхивать солдата. - Я ж в Красноярск за ними ездил. В "Решеты". Привез.
Быков пасть открыл, когда их увидел. Сто рыл - и все разрисованы. Струной
колют, рисунок чистый. Я себе на дембель тоже наколочку сбацаю, маленькую.
К воротам подошел Бурят. Фуражка у него, как обычно, была натянута
глубоко - уши оттопыривались.
- Здравия желаю, товарищ лейтенант! - козырнул Валерка, повысив Бурята
на одну звездочку. - Записочки подпишите об арестовании.
- Сколько? - спросил Бурят, вытаскивая из кармана ручку, не ручку даже,
а стержень шариковый. Все не как у людей.
- Пока трое, - пожал плечами Валерка. - Четыре подпишите на всякий
случай.
- Давай, - важно сказал Бурят. - По скольку суток?
- По десять, как обычно. Нормалек.
- Завтра воскресенье, комиссия из дивизии будет, - строго сказал Бурят.
- Утром КПП мыть, пола, матраса вытрухать... Я проверю.
- Вас понял, - козырнул Валерка. - Вытрухнем, как нечего делать.
Бурят потоптался еще немного для порядка и ушел домой, в санчасть.
Валерка положил тяжелую руку Косте на плечо.
- Пойдем, земеля, осетринки покушаем. Погоди, забыл, тебя ж Лысодор в
штабу ждет. Еврея тоже. Документы получать. Потом не чухайся, прямо сюда.
- А не надо воровать, - стоя у дверей штаба, по-домашнему увещевал
майор Лысодор старшину срочной службы Рехта. - Чего ж теперь рыпаешься?
Сколько ты задолжал стране и государству?
- Триста восемьдесят, - ковыряя землю хромовым офицерским сапогом,
промямлил Рехт.
- Ну вот. А туда же - домой собрался, - развел руками Лысодор. - Ты
сперва с казной рассчитайся... На земле поработай, покопай. На земле рублей
шестьдесят в месяц заработаешь. Глядишь, к Новому году и рассчитаешься. А ты
как думал?.. Не надо воровать. Сними-ка ремешочек!
Красавец Рехт расстегнул ремень и протянул Лысодоpу.
- Ишь как ты пряжечку изогнул, по моде. - Лысодор почти без усилия
разогнул пряжку в положенное уставное состояние и вернул ремень Рехту. - Еще
раз увижу - на губу... Понятно говорю?
- Так точно! - отчеканил Рехт.
- Ну, золотая рота, - Лысодор обернулся к притихшим на всякий случай
дембелям, - заходи в штаб по одному. Прощеваться будем. Ицкович первый.
И Лысодор вступил в темное нутро штаба. Фиша пошел за ним.
Костя оправил гимнастерку, проверил указательным пальцем звезду - на
месте ли пилотка.
- Костя, я тебя очень прошу! - Рехт ухватил Костю за рукав. - Выручай!
- Он запоздало сунул руку, здороваясь.
Костя принял в сторону, хотел было удержать руку в кармане, но рука
сама собой вытянулась наружу и вяло пожала руку бывшего Костиного мучителя.
Когда старшина Егор Остапыч Мороз был в отпуске, их четвертой ротой месяц
командовал старшина срочной службы Рехт. Костю он тиранил за то, что
москвич. Месяц не вылезал Костя с полов и через ночь чистил на кухне
картошку.
Рехт - отдать ему должное - сейчас покраснел.
К штабу подошел Валерка.
- Записок не хватило, бухих полно.
- Запиши на себя пяток простыней, а?.. - канючил Рехт. - Будь другом!
Ведь на полгода тормознут... Запиши, а!..
Валерка ковырялся в зубах, ожидая, что скажет Костя. Костя медленно
достал пачку "Опала", вытянул сигaрету, протянул пачку Валерке, тот, хоть и
не курил, взял сигарету. Затем Костя аккуратненько оправил пачку и не спеша
уложил ее в карман. Рехту не предложил, хотя Рехт курил.
- Ну, три простынки...
- Ты человеческий язык понимаешь, да? -
полувопросительно-полуутвердительно ласково спросил Костя, снял
несуществующую табачинку с языка и долго ее рассматривал.
Рехт уважительно ждал, пока Костя разберется с табачинкой.
- Ты сам-то откуда? - спросил Костя, вытирая пальцы. - Из немцев?
Рехт закивал расчесанной на пробор головой.
- А великий русский язык понимаешь?..
Рехт заволновался, побледнел...
- Я же тебе, Рехт, говорил неоднократно, чтобы ты шел. Ты ходить
умеешь?.. Куда?
Костя сложил ладонь трубочкой и, приставив ее к уху старшины, шепнул
ему что-то.
- Падла, - сквозь зубы процедил Рехт.
- А ты чем недоволен, в натуре? - Валерка Бурмистров шагнул к ним, не
переставая ковыряться в зубах.
Рехт зашагал прочь по бетонке.
- Кусок паскудный! - вдогонку ему крикнул Валерка. - Чеши репу - и
скачками! Слышь, земеля, - Валерка уже перескочил на другую тему, - ты мне
значок техникумовский на дембель не достанешь? Поплавок? Организуй, земель!
Бутылка. Ну, две. Спиртяги.
- Спрошу, - с достоинством кивнул Костя. Как равный равному. - Куда ты
их вешать-то будешь?
Валерка с трудом нагнул голову - мешал жирный подбородок - и стал
осматривать свою необъятную грудь. Места для будущего значка и правда не
было, все занято: "Воин-спортсмен", "Первый класс", "Мастер спорта",
"Отличник Советской Армии", комсомольский значок на Пластмассовой подкладке,
"Ударник коммунистического Труда".
- Спрошу, - еще раз пообещал Костя. - Как у тебя с собранием, приняли?
- Приняли! - Жирная Валеркина морда расплылась в улыбке. - По уставу
гоняли - я те дам! Потом по политике. А я газет год не читал, сам знаешь,
некогда. Короче, приняли. - Валерка подержал на лице улыбку, потом
посерьезнел. - Ну, вообще в партию вступить сложно. Кроме меня, одного
только приняли.
- Карамычев! - крикнул Фиша, выходя из дверей штаба. - Костя! Заходи
...Закладка в соц.сетях
