Жанр: Драма
Повести
...ашенными.
Петрович, заведующий, невысокий простолицый блондин в синем пиджаке с
металлическими пуговицами, подошел к Воробью и с уважительной комичностью
пожал его багровую громадную, с изгрызенными ногтями руку. Маленькая,
отвыкшая от инструментов директорская лапка скрылась без остатка в мосластой
клешне Воробья.
- Поздравляю тебя с днем рождения, Воробей! Здоровья тебе желаю,
успехов, ну, и чтоб все остальное было нормально. Подарок тебе не покупали,
сам разберешься,
- Петрович достал из кармана джинсов сложенную вдвое пачечку бумажек.
Воробей, не выдержав редкой для себя торжественности, потупился:
- Спасибо.
А вчера наоборот - Воробей "поздравлял" Петровича: раз в неделю они с
Мишкой "посылали" в контору. Много не много, а червончик в неделю будь
любезен. А зажмешь раз-другой, и Петрович тебя зажмет: хорошему клиенту не
порекомендует, с халтурой шугать начнет.
Продавщицы из цветочного магазина, Зинка с Малявочкой, тоже, кстати,
Стасиковы приятельницы, - возились с огромным подарочным букетом, не находя
под него сосуд. Стасик нырнул под навес, где держал лопаты, ведра, банки,
побренчал там и вылез с голубым эмалированным ведром:
- Давай сюда - в вазу.
Ведро с цветами поставили в центр специально для гуляний найденного
стола с пузырящейся от времени фанеровкой. Привез его небрезгливый Стасик с
помойки на тележке ножками вверх; катил две троллейбусных остановких под
законный смех пешеходов. Стол был удобен и для долбежки - гравировки по
мрамору и граниту. Это Стасик тоже умел.
Девки из "Цветов", Райка-приемщица и Петрович с Воробьем сели за
прибранный стол. Остальные - кто где.
Стасик ворошил угли в корыте. Охапыч с Кутей покуривали на бревне у
забора. Кутя, как всегда по торжественным случаям, прицепил орден.
Борька-йог тихо, ни к кому не обращаясь, нес неинтересную ахинею: цитировал
каких-то тибетских попов и старых китайцев. Поди проверь. Рядом с ними сидел
Финн. Имени у него и то путем не было, все Финном звали. Вроде живал он там.
Трудился в командировке, электромонтером, что ли. Клеклый он был какой-то,
мокроватенький. И глаза бутылочные.
Может, Финн трепал про Финляндию, а может, и нет: во всяком случае в
выходной иногда зайдет на кладбище подпить легонько - одет под иностранца:
пальто замшевое, джинсовый костюм, часы на руке с тремя головками, на другой
браслетик, как у хипаря натурального, кепочка кожаная.
У Мишки на его жизнь был свой взгляд.
Приблизительно такой. В Финляндии он был. Только не монтером. А оттуда
его попросили за пьянку. Специальности никакой, учиться поздно, да и нечем:
под белесой потной лысинкой мозжонки сивухой расплавлены. Прослышал
где-нибудь, что на кладбище кормушка хорошая, подмазал кого надо, часики
пообещал или рубашечку, и пристал к покойничкам. А тут: не тут-то было. Ни
силенки, ни хватки, ни умения - ничего нет. А из ничего - ничего и
получается: оградку за пятерку покрасить да скамейку сколотить - вот и вся
его халтура.
А он особо и не рвется. Ходит мутный да волосики на лысине поперек
гладит. И потеет нехорошо от слабости и похмелья постоянного. Мордочка
худенькая, подбородка мало, и с того капельки падают.
Кент Непутевый, тоже под стать Финну, семенил слабыми, размагниченными
ногами по дворику, мусолил свой бесконечный огарок... Настреляет сигарет,
курнет раз-другой, поплюет, пригасит - опять в карман; опять захочет
покурить - дернет пару раз, снова поплюет... Вечно с оплевышами таскается.
А сейчас все ждал, томился: кто б скомандовал выпить. Кроме как на
холяву и не пил вовсе. Редко, когда подхалтурить ему удавалось. Нигде он не
работал и на кладбище так, по привычке сшивался. Никто его из кладбищенских
не гонял - потому что не опасен: клиенты от него шарахались. Сам дохленький,
а морда круглая, водянистая, почти без глаз.
- Еще пару минут - и порядок, - торжественно заявил Стасик.
Охапыч, сидя на бревне, похлопал себя по плечам:
- Зябко. Наколки не греют. Принять бы. У вас далеко?
- Во-во, - с трудом провернул непослушным языком Кент.
- Тащи,- скомандовал Воробей.
И Мишка принес из сарая "Посольскую".
Охапыч даже с бревна привстал от удивления:
- Это где ж такую красулю надыбали?
- Места надо знать, Витек, - победительно проговорил колдующий над
корытом Стасик.
- Кого ждем? - забеспокоился Охапыч и подался к столу. - Раевский с
Кисляковым подойдут. К ним клиент прибыл.
Наливали по-кладбищенски: каждый себе. Испокон веков так: на кладбище
сивуха рекой течет, особенно в сезон, ноздря в ноздрю никто не гоняется,
всем под самый жвак хватает.
- Вы как хотите, а я себе целей налью, не ровен час, помру завтрева по
утряку - так хоть отпробую. - Охапыч налил себе целый стакан и махом выпил.
- Ласковая, сука!.. Извиняюсь, девки. - Охапыч выдохнул. - Из чего ее гонят,
Стась?
- Тебе, Витек, не понять.
— От ней и башка небось не трещит, сколь ни пей?
Кутя обреченно махнул рукой:
- От любой трещит!
Воробей пододвинулся к заведующему:
- Петрович, ты меня на пару недель не отпустишь? Хочу на озеро съездить
с Валькой. Палатку поставить, рыбку поудить. Мишка без меня повертится.
Знаю, что сезон, не хмурься, не попросил бы... Из-за суда все... Как дело
повернется, хрен его знает... На всякий случай...
- А участок у тебя как?
- Ты что, Воробья не знаешь?.. Все чисто.
- Ладно, зайдешь завтра в контору, поговорим.
- На Мишку оставляешь? - задумчиво спросил Стасик. - Ну гляди.
Воробей налил себе "Буратино", понюхал.
- Слышь, Петрович, год не пью и не тянет. Ты б поверил - кто сказал?..
О! Вот и я б не поверил.
За забором послышались шаги, дверь задергалась.
- Чего вы позапирались, как эти?.. Орут на весь тупик...
Мишка открыл дверь. Шурик удивился, увидев его, но ничего не сказал,
лишь вопросительно взглянул на Стасика.
- Нормально все, - миролюбиво ответил Стасик на вопросительный взгляд
Шурика. - Проходи, пристраивайся. А Молчок?
- Он в конторе, - объяснил Петрович.
- Ага-а! - протянул Раевский, принимая у Стасика тяжелый от мяса
капающий шампур. - Это баранина?
- Ты вопросы не задавай, ты лучше Воробья поздравь по всем правилам.
- Ага-а, - снова прогнусавил Раевский, решив все-таки сперва закончить
с шашлыком. Он спешно дожевал, вытер руки о робу. - Воробей... Часовня ну,
мы, в смысле, значит, поздравляем тебя... Чтоб не болел. Ну, и остальное...
Охапыч захлопал первый. Хлопали все, кроме Борьки-йога, который
по-прежнему бесстрастно смотрел перед собой и время от времени что-то
подборматывал. Можно было бы действительно принять его за чокнутого, за
йога, за папу римского, если бы не знать, как он лихо теребил клиентуру и
никогда не бывал в прогаре. Да и сейчас он хоть и гнал дуру под блаженного,
шашлык кушал более чем и выпивать не забывал. "Посольская" - ноль семь - на
его краю пустела быстро. Хотя никто к ней и не пристраивался, у девок своя
ноль семь.
Охапыч хлопал дольше всех. Наконец и он устал и махнул рукой Шурику:
- Котлы давай!
Раевский вытащил из кармана часы на браслете.
- Ну-ка? - протянул руку Стасик, рассмотрел внимательно и присвистнул.
- Ну, Алеша, теперь живи - не хочу: телевизор цветной, часы японские...
Все потянулись смотреть часы, даже Борька-йог.
Охапыч, не увлеченный часами, все порывался рассказать про то, как
выиграл стакан в пивной на Самотеке. Он всегда про это рассказывал.
Стакан в пивной на Самотеке он действительно выиграл интересно. В
молодые годы в зоне ему оторвало на бревнотаске указательный палец, остался
обрубок. В пивной Охапыч заспорил, что засунет в ноздрю палец целиком.
Компания заржала. Охапыч наклонил голову, приставил обрубок к ноздре и
обернулся к притихшей публике...
Охапыч рассказывал про ноздрю, а Мишка с тоской поглядывал на Воробья.
"Хоть бы объяснил им, сволочь, что зря визжал. Рыбу удить едет, а мне тут с
ними..." В марте в трафаретную Гарик заходил. После Склифосовского не тот
это был Гарик. И не в том дело, что похудел вполовину, не в том, что бороду
обстриг, - у него даже голос стал другой, тихий такой, старушечий.
Кто бил, не знаю, сказал он следователю. Но зато сказал, кто видел. И
назвал Мишку с Финном.
Ну, Финна, того Раевский сразу по-свойски предупредил: "Тут ведь
кладбище, могилки. Так? Так. Могилку вскопал, гробик уложил. Так? Так. А
можно на два штычка поглубже под гробик земельку выбрать... Так? Так. Все
ясно? А гробик потом... сверху"...
Мишке Раевский не сказал ни слова. Знал, что Финн передаст. Передал.
...Раевский стоя дожевал свой шампур и направился к бревнам покурить.
- Мужики, а кто знает, чего это у "декабристов" колготятся какие-то?
Рожи вроде не родственные. Похоже, нюхают. А за "декабристами" свежак -
венки еще сырые. Кто копал-то?
- Так! - вдруг сказал Петрович, вставая. - Чтоб все тихо было!
Нормально, спокойно. Без эксцессов. Охапыч! Без раскрутки мне, уволю! И вы
все! - Петрович погрозил пальцем, застегнул пиджак и ушел.
Воробей отыскал на столе среди "Посольской" "Буратино", сковырнул
крышечку:
- Охапыч, Кутя, наливайте. Кент, пристраивайся! Да не сусоль ты огарок,
пальцы обожгешь! Девки, вы-то что, как целки, ломаетесь? Раиса Сергеевна!
Давай! За мое здоровье! За Лешку! За Воробушка! Воробушек все чик-чирик - и
без башки летает!
К девяти часам гости были уже хороши. Охапыч плакал: "За Воробья жизнь
отдам!" - и рвался целовать. Воробей, чтоб не обидеть Охапыча, подставлялся,
но осторожно, левой стороной - оберегал пробоину. Охапыч колотил кулаком по
столу. Стаканы прыгали.
Малявочка решила, что домой ей сегодня не обязательно:
- Стась, не хочу домой, не прогонишь?.. - и сладко потянулась.
Стасик подскочил к ней, кавалерски подставил руку крендельком: - Прошу,
мадам!
И увел в домик. Минут через пять он вышел.
- Мужики! Все, все, завязывай!.. В часовню давайте. Жратву берите и - в
часовню... - Сунул покачивающемуся Раевскому недопитые бутылки и сгреб со
стола что было. - Давай, мужики, давай, у нас мертвый час.
Переполненные гости тихо выбредали.
Воробей с Мишкой ускользнули от продолжения: у Воробья заболела голова
и совсем отказал слух, - значит, устал.
7
Мишка обогнул бензоколонку и шмыгнул в пролом.
- Молодой человек! - С соседней дорожки от "декабристов" ему махал
незнакомый толстый мужчина. - Можно вас на минутку?
Мишка подошел.
- Какие трудности?
- Увидел, как вы уверенно проникли на кладбище, подумал, здешний.
- Ну-ну?..
- Да, собственно... Ничего не могу понять... - Мужчина пожал плечами. -
Мистика какая-то... Откуда взялась эта могила? - он ткнул пальцем в свежий
холмик, заваленный цветами.
Мишка нагнулся, раздвинул цветы. Ну да, вот трафарет, он его и писал.
Воробей в тот день в прокуратуру ходил. Втроем и захоранивали после обеда:
он, Стасик и Раевский.
- Здесь была бесхозная могила, - продолжал мужчина. - Где она?
- Бесхозная? - насторожился Мишка.
- Дело вот в чем: я из Управления культуры. Здесь должны быть...
- Михаил! - По соседней дорожке шли Стасик с Раевским.- Тебя клиент
обыскался.
- Извините, - пробормотал Мишка толстому, - я не в курсе.
Когда очередь за цветниками уже подходила к концу, появился Стасик. Он
вошел в сарай и прикрыл дверь.
— Ну, с кем это ты толковал у "декабристов"?
Мишка похолодел.
- Не знаю... Спросил, откуда могила свежая?..
- Угу, могила... - тише обычного проговорил Стасик.
- А ты?.. Мол, не знаю, дядэнька?..
- А чего? Чего случилось-то? - спросил Мишка, прекрасно понимая, что
случилось.
- Ничего, - Стасик улыбнулся. - Все прекрасно. Будь здоров, дружок.
- Чего-то у тебя звонок не фурычит? - На пороге стоял Воробей с пузатым
портфелем в руках. - Здорово, могильщик хренов!..
- Леша? - Мишка растерянно смотрел на гостя.
- Как разыскал?
- Забыл? На день рожденье моем сам записывал. Забы-ыл! - Воробей махнул
рукой. - В квартиру-то пустишь?
Воробей поелозил ногами о половик, повертел головой:
- А чего? Ничего! Однокомнатная, сколько вас здесь?
- Я да бабка. Потише, спит она... Она с дачи приехала за пенсией.
- Ага. Пускай спит, мы на кухне. Я тут привез, - он протянул портфель.
- Не разбей... Самопляс... А чего... Валька спит. Дай, думаю, к Михаилу
сгоняю. Взял мотор... Кастрюля есть?
Воробей высыпал из целлофана в кастрюлю потрошеных окуней, подлещиков,
лавруху, перец горошком:
- Уха сейчас будет. Я и соль взял. Может, думаю, нет.
- Соль есть, картошка кончилась.
...Воробей сидел за кухонным столиком спокойный, загорелый, даже
слышать стал лучше: говорили вполголоса, а он разбирал. Рассказывал, хорошо
было: солнце, лес, рыбка... Озеро переплывал туда-сюда. Врачи? А пошли
они...
По тарелкам Воробей разливал уху сам. Мишке брызнул в тарелку самогона.
- Не спорь, - заметил он удивленный взгляд Мишки.
— Попробуешь - скажешь. В кастрюле чего осталось - бабке покушать.
Скажешь, Лешка Воробей сготовил. Ну, рубай, пока жаркая, остынет - не то...
Воробей доедал уху.
- Выходит, ты - с бабкой. А родичи?
- Они в Тушино, у них тоже однокомнатная.
- А-а-а... Так ты вот чего к бабке слинял. Понятно. Бабка-то старая?..
Помрет - хата твоя.
- Да она пока не собирается. Меняться хочет, на двухкомнатную. Тогда
уж, говорит, и помирать, чтоб у тебя двухкомнатная была...
- Любит, значит... А в двухкомнатной уже и поджениться можно, дети,
то-се... Чайку заведи.
- Бабуля у меня хорошая, - Мишка включил газ под чайником.
- Слышь, Миш, а чего ты на кладбище сунулся, за деньгой?
Мишка пожал плечами.
- В общем-то да... Шел мимо, дай зайду, а тут Гарик... А у меня время
днем как раз свободное.
- Правильно сделал, - согласился Воробей. - Главное дело, не
зарываться. Гарик вон допрыгался. У Гарика долго в "неграх" ходил?
- Месяца три...
- Платил как? Поджимал?
- Иногда совсем не давал.
- Этот может. Покрепче завари. Слышь, Миша, а зеленого у тебя нет?
- Есть.
- О! - Воробей обрадовался. - Самый чай. Я его в Средней Азии
пил-перепил... Не рассказывал про Азию? Расскажу... Пиал-то нету? Ну хрен с
ними, чашки давай. Варенье поближе.
Как отца выселили, мы с Васькой жили. Ремеслуху кончил - меня в жэк
дежурным сантехником. Без денег не сидел. С утряка по подвалам пробегу -
магистраль посмотрю. Ее раз в неделю положено, а я - каждое утро. Где
подкрутил, где подвернул - и весь день калым сшибаю.
Потом мне в армию подошло. А я из жэка уволился, денег получил,
отпускные, и ходу. В Среднюю Азию. Там без семи дней три года промотался
вместо армии. Два года в Бухаре жил. Про бухарских евреев не слышал? Я лучше
этих евреев людей не встречал. У одного кирпичи лепил для дома. Хорошо было.
Жарко, конечно. Да у меня-то мослы ж одни, плавиться нечему; толстый,
тот другой расклад; сомнется мигом. И вот смотри: тело у меня сложеньем
такое или натура?.. Ведь сколько водяру жрал, а на работу - как штык. Да
хоть у наших спроси: как я пил до больницы? А кого Петрович просил, случись
что? Воробушка!
Да... Потом на тростнике работал. Вроде комбайна идет машина, а ты
перед ней стоишь. Тростник выше головы; ухватишь и перекручиваешь, и концы -
в барабан заправляешь. Работенка - я те дам. Больше недели, ну, десяти дней,
никто не выстаивал. А я там сезон отмотал. Меньше четырех сотен не выходило.
И с похмела всю дорогу... Организм такой, на работу выносливый.
...Вернулся, прогудели мы с Васькой, что было. На работу надо. Мне
соседка из другого подъезда говорит: иди к нам на базу мороженым торговать.
Ну вот, опять смеешься. Ты слушай лучше. Работаю на базе - те же три-четыре
сотни. Как? Да вот так. На базу приезжаю за товаром, учетчице четвертак кину
- она мне полную тележку рожков по пятнадцать копеек накидает. Рожки и так
всегда хорошо идут, а летом за ними - давиловка, ломятся все... Да я еще ору
в полную пасть... У Савеловского стоял. Поначалу неудобно: знакомые...
А вот еще!.. Интересный случай. Вечером как-то иду выручку сдавать, в
халате, звеню весь. Остановился у ларька пива попить. Пацаны приметили,
савеловские... Я иду дальше по путям, они за мной, трое их... Думаю:
побежать - дробь рассыплю - мелочь из карманов вывалится.
Ладно, думаю, я их здесь на путях повеселю.
Остановился. Они подходят и - с разных сторон.
Я говорю: чего, ребята, нам ссориться, лучше поделимся, только у меня
ведь одна мелочь. И в брюки лезу - с понтом, выгребу им сейчас все. А в
брюках у меня медь одна, пятаки... Достаю, сколько взял: нате, куда, мол,
сыпать. Они, соплята, подставляются ближе. А я об одном думаю: самому б не
скакать - выручку растеряю, как потом впотьмах, тем более у меня со
зрением...
Берите, говорю, сейчас еще нагребу. Что гробить их буду - не
догадываются. Одному, думаю, бабаху выпишу, а потом погляжу, с этими как...
Отоварил одного... Потом, веришь, полночи не спал, жалко было... А как
отоварил?.. Меня Харис в Самарканде научил... Харя - тот вообще - уже
рассказывал про него - тот дня без драки не проживет спокойно. Ножа никогда
не таскал с собой. С ложкой ходил, которой ботинки помогают надевать,
правда, отточенная, зараза...
Ну вот, обеими руками сразу: по виску - костяшкой и по челюсти вздвиг.
Только одновременно надо. Парень тот больше и не двигался. Я уж мелочь
подобрал, а он все так же на боку лежит, отдыхает. А эти-то, другие,
побежали, конечно.
Я думаю: чего он без толку лежит? Котлы с него сдернул. Потом в озере
их утопил, когда купался. Хорошие. "Полет", с автоматическим подзаводом.
- Мишенька! - послышалось из комнаты.
- Бабка?.. Разбудили все-таки...
Мишка пошел в комнату и вернулся с банкой варенья.
- Бабка яблочное дала. Будешь?
- Яблочное люблю. Вообще - сладкое. Недожрал свое с мачехой да в
колонии. Теперь за прошлое добираю; а у Вальки наоборот: у нее ж на Лобне в
мать бомба попала. Валька-то сорок второго, ее тетка взяла, потом в детдоме
дорастала - сладкого в глаза не видела и сейчас не ест. Ужинаем с ней когда
- детский сад, прям: мне торт, ей чекушка...
Так чего говорил-то. А-а... Стою как-то, мужик подходит в болонье -
коробку с мелочью берет с ларька и не торопится... Я опешил, молчу... Тут он
морду поднял и смеется... Марик!.. Дружок мой, до колонии мы с ним
хулиганили. А потом, говорят, шпаней его в Лианозове не было.
Задразнил меня Марик вконец: и работа бабья, и халат, и вообще... Иди,
говорит, ко мне на Долгопу - Долгопрудненское кладбище. Пошел...
Первую могилу копал - вся Долгопа ржала. Сказали, чтоб метр девяносто.
А у меня ни метра, ничего. А я сам метр девяносто. Лег, примерился и еще с
походом взял. А глубина?.. Думал как лучше, чуть не в полтора роста своих
выковырнул и - вылезти не могу. И так и сяк - осклизаюсь, да еще дождь, как
назло... Пришлось орать. Старуха мимо шла, - чего ты, говорит, сынок, залез
туда? Я ей: бабка, зарыть меня живьем собрались, помоги, Христа ради, вынь
отсюда.
Всерьез поняла и в контору побежала. Ну, интересно?
- Пойдет! - Мишка засмеялся. - Ты вот что скажи, Леш: Ваську-то за что
лупил? Говорят, здорово! Не зря ж он тебя топором? Брат родной!
- Таких братьев полетанью выводят!.. Я ж его с Томки стянул. Она потом
мне знаешь чего выдала: работа, говорит, Васькина, а платить восемнадцать
лет ты будешь... Вот тебе и за что...
А с Валькой это я недавно, полтора года без малого. На Ноябрьские
познакомились.
Валька-то у меня сразу залетела. Я думаю: пускай, курва, рожает. Мне уж
тридцать, ну, тогда чуток меньше, все равно к тридцати... Она так
хозяйственная, пожрать если сготовить и прибрать путем может... Пьет только.
Да тут моя вина... Она до меня мало пила, так если, красненького. А я-то
тогда жрал - будь здоров, ребят спроси...
Уж потом, как родила, я ее в больницу клал - от выпивки полечить.
Подержали неделю и выписали: почки у нее больные, лечить нельзя. Что теперь
делать - черт его знает... При мне не пьет, а чуть меня нет, нажирается...
Волохал ее за это, как мужика. Да бабе разве докажешь?.. У ней тело жидкое.
Тусуешь, а толку хрен...
Да, Миш, это... Рану мне постриги чуток. Вальку боюсь просить: у ней
руки трясутся. - Воробей сел поудобнее.
- Подсыхает, а? Гной перестанет - пластину вставлю, хоть подраться
разок. А то замлел.
Мишка принес маникюрные кривые ножницы и аккуратно стал выстригать
Воробью кожаную, без кости, вмятину над ухом.
- Три раза он тебя?
- Ага. Сюда два раза и - сюда, - Воробей с готовностью показал в битые
места. - Утром просыпаюсь мокро, кровятина везде, по морде текет. Потом
сосед зашел, "скорую" вызвал. Часов шесть с чердаком дырявым лежал, вся
кровь спустилась... Тихо ты! - Воробей дернулся.
- Ладно, хорош! Слышь, Гарика, говорят, тоже крепко уделали?..
— Крепко, - Мишка прижег шрам зеленкой.
Воробей сидел задумчивый.
- Выходит, оборзел Гарик... Вконец. А Борька, значит, нe сунулся...
Правильно - под горячую руку тоже башку проломили бы... А ведь корешил с
Гариком... А Стаська где был?
- Выходной взял.
- Гм, может, специально и взял... - Воробей усмехнулся. - Слышишь, Миш,
хочешь, я тебе фотку свою подарю? - Воробей полез в "портмоне" и достал
небольшую карточку. - Дай ножницы!
Мишка достал ножницы.
- Сейчас мы его рубанем! - На карточке Воробей с Гариком стояли возле
красивого памятника. - Та-а-ак, кыш! - Воробей отстриг Гарика. - Давай
надпишу... Чего писать-то? - Он пососал пластмассовую ручку. - А!.. "Мишке
от Лехи Воробья". Нормально? Что у нас сегодня? Тридцатое? - Он взглянул на
часы. - Уже тридцать первое. Суд сегодня.
- А ты не волнуйся, не посадят.
- Так а я и не психую. Сидим с тобой... Музыку бы еще. Только не эту,
не дрыгаловку.
- Сейчас заведем.
Мишка принес маленький магнитофон, поставил на холодильник, включил...
Магнитофон густым басом негромко пел под гитару: "Гори, гори, моя
звезда..." Воробей пододвинул ухо ближе.
- Из старых кто-нибудь?
- Нет, товарищ мой школьный...
- Хочешь, мы его в церковь определим? Чего смеешься? Я с Батей
поговорю, с Женькой-регентом. Свои ж все... Подучится малость и пошел
религию петь! Все лучше, чем в службе геморрою насиживать... Давай приводи
его... Бабок насшибает! Гори, гори-и-и...
- Кто это тут поет? - подергивая тронутой тиком головой, в кухню вплыла
Мишкина бабушка, толстая уютная старуха. - А-а, у нас гости... Ну,
здравствуйте... Как звать-величать?
- Воро... Леша, - Воробей осторожно, чтобы не сделать больно, помял
пухлые старухины пальцы.
— Алексей, значит. А по отчеству?
Воробей чуть напрягся, вспоминая:
- Сергеевич.
- Очень приятно, будем знакомы, Елизавета Михайловна. Ну, давайте чай
пить... Вы вместе с Мишей на стройке работаете?
Воробей взглянул на Мишку, тот моргнул одним глазом.
- Ага, - кивнул Воробей и поднялся с табуретки.
- Домой пора.
- Ну, если пора... Заходите к нам... - Старушка улыбалась и подергивала
головой.
Мишка проводил Воробья до лифта.
- Погоди, забыл! - Он метнулся назад, в квартиру:
— Вот за отпуск, твои. - И виновато добавил: - Заказов мало было.
"...На основании изложенного обвиняется: Воробьев Алексей Сергеевич, 20
июня 1948 г. р., ур. гор. Москвы, русский, б/п, гр-н СССР, образов. 7
классов, инвалид II группы, работающий бригадиром в бюро пох. обслуживания,
прож.: Москва, Алтуфьевское шоссе, 18, кв. 161, не судимый, в том, что он
причинил умышленное телесное повреждение, не опасное для жизни, но вызвавшее
длительное расстройство здоровья.
Он же совершил злостное хулиганство, т. е. умышленные действия, грубо
нарушающие общественный порядок и выражающие явное неуважение к обществу,
отличающиеся по своему содержанию особой дерзостью и связанные с
сопротивлением гражданам, пресекающим хулиганские действия.
Так, 5 августа 1975 года, в первом часу ночи, находясь в состоянии
алкогольного опьянения в квартире 161, дома 18 по Алтуфьевскому шоссе гор.
Москвы, учинил скандал со своей фактической женой Ивановой В. И., выражаясь
в ее адрес нецензурными словами, повалил ее на диван и подверг избиению
кулаками, по лицу, голове и другим частям тела, причинив ей побои. На
требования своего соседа по квартире Лукьянова Валерия Петровича прекратить
хулиганские действия Воробьев А. С. не реагировал, продолжал браниться
нецензурно и произносить угрозы в адрес соседа, а когда последний с целью
пресечения хулиганских действий стал подходить к нему, Воробьев А. С. оказал
ему физическое сопротивление и подверг его избиению, причинив ему менее
тяжкие телесные повреждения, требующие длительного лечения (более 4 недель),
в виде закрытого перелома челюсти справа, т. е. совершил преступление,
предусмотренное ст. 109 ч. I УК РСФСР..."
Воробей смотрел в пол и грыз до мяса съеденный ноготь. Слышал он только
в самом начале, когда судья говорил впустую: чего можно на суде, чего
нельзя, права, обязанности, короче - то-се. Потом уши заложило, как залило,
и над бровью, в проеме, стало с шумом бить. Все звуки в зале увязли в этом
шуме.
Воробей посмотрел на Вальку - та спокойно слушала.
Сейчас он боялся только одного. Не машущего руками немого прокурора, не
приговора - только одного: припадка, как тогда, в больнице после стакана
красного.
Тогда, в больнице, он испугался себя самого, себя, умирающего, без
воздуха, без боли, в неуправляемых корчах.
Горло перехватило после второго или третьего глотка, но неожиданности
не было - врачи предупреждали о спазмах. Потом вот, когда начало крючить и
гнуть, вот тут он понял, что все.
Об этом врачи не предупреждали.
Потом его заморозили, прямо в койке, не везя в операционную, а
проткнули горло, задев ушной нерв.
Когда заморозка отошла, врачи ушли, он сравнивал этот припадок с тем
тухлым заражением.
Позапрошлой весной он копал яму внизу, на пятнадцатом, и, стоя в грязи,
не видя куда, саданул с размаху в заплывший прибывающей жижей подбой. Из
гроба чуть брызнуло, и вонь, рванувшаяся из щели, выпихнула его из ямы.
Копал, как любил, без верхонок - брызги чиркнули по пальцам, по его
навсегда драным в кровь заусеницам.
Потом он болел. Врагу не пожелал бы. Болело все: глаза, руки, волосы,
туловище, нутро - все болело беспрерывно каменной, налитой болью.
Ребята говорили: заражение тухлым ядом. Врача
...Закладка в соц.сетях
