Жанр: Драма
Повести
...й к матери. Так и дарил коров. А ведь еврей. И в семье у него все евреи.
Хорошо хоть после войны вы, ребята, перемерли... Хоть пожили чуток...
Спи спокойно, Осенька. И ты, Сеня. И ты, Петя. Светлая вам память, земля
пухом. Кутя помахал перед грудью рукой, вроде крестится. Так, чтобы и не
очень, и в то же время...
У свеженасыпанного холмика возле лавочки стояли двое мужчин: старик и
парень лет под сорок. Они разглядывали его с удивлением.
- Ваша, что ль? - Кудя кивнул на могилу, из которой только что вылез. -
Хозяева?
- Наша. Вот решили пораньше прийти, вдруг техник-смотритель забыл
распорядиться или место спутал.
- Техник - это дома, в жэке вашей, а здесь - смотритель, смотритель
кладбища. А чего вам беспокоиться? Раз договорились, могилку показали,
значит, все. У нас в заводе такого нет, чтоб забыть. Нам за это зарплату
ложат. Когда хороните?
- Сегодня, в двенадцать, после отпевания.
- Ну да, в двенадцать!.. Хорошо - к обеду отпоют, а то и до трех
заканителят. Смотря кто отпевать будет. У них тоже специалисты по своей
специальности, неодинаково... Сколько сейчас?
- Часов семь, - пожилой запутался в рукаве над часами, - четверть
восьмого.
- Ну вот, а ты говоришь. Шли бы домой... Погоревали бы еще, а уж
часикам к двум, ну, к часу, пришли бы. И на помин хорошо бы... ребяткам...
- А может, сейчас?.. Я тут взял немного на всякий случай, - молодой
раскрыл портфель и достал оттуда коньячную фляжку с прозрачной жидкостью. -
Спирт вот, яблоки... Стакана нет...
- Это найдем. - Кутя пошарил взглядом по веткам - стаканы часто на
сучки вешают после употребления, - но не обнаружил. - Придумаем сейчас, айн
момент!
Кутя перегнулся через соседнюю ограду, чуть не завалив деревянный
заборчик, прогнивший у вкопанных столбиков; дотянулся до пол-литровой банки
с увядшими нарциссами и, крякнув, распрямился с банкой в руках. Затем вынул
из банки цветы - кинул на могилу.
- Самый аккурат! Минуточку обгодите - водички наберу. Я мигом!
Быстрым ходом он добежал до водопроводного крана на углу седьмого
участка и пустил воду. Постоял, пока сойдет теплая, подставил под несильную
струю банку, сполоснул для гигиены, набрал воды. В самый раз - на чeтверть,
до зеленой кромки от цветочной мути.
Так же, прытью, вернулся назад. Неуверенной, подпрыгивающей рукой взял
фляжку, долил в банку до половины и прикрыл ладонью:
- Для реакции - лучше...
Спирт слоился гибкими прозрачными волнами, перемешиваясь с водой.
Наконец решив, что хватит, Кутя резко выдохнул, крутанул банку и
опрокинул ее в распахнутую пасть. Потряс пустую банку, судорожно вздрогнул,
поморгал немного и, блаженно зажмурившись, выдохнул:
- Прямо в организм. Как врачи велят. Где, говоришь, яблочко-то?
Кутя догрыз яблоко, два оставшихся положил в карман. Перегнулся снова,
к соседней могиле, вдавил пустую банку в холм, собрал в нее раскиданные
нарциссы, попрощался и направился наверх к часовне.
- А не коротковата?.. У нас гроб-то длинный, метр девяносто! - крикнул
ему вслед пожилой.
Кутя обернулся и пошел обратно: специалисты!
- Короткая? - Он усмехнулся. - Да сюда двоих запихать - и еще
останется. Подбой-то видели?.. Посмотри, посмотри!.. На! - передразнил он
молодого, заглянувшего в подбой. - Тут все по науке. Место широкое,
открытое... В другой раз велят копать, а копать-то некуда: ограды со всех
сторон или дерево мешает. Бывает и вовсе завал. Вы, положим, ходите редко, а
с боков - попроныристее народ, понаглее: для своих могилок больше места
оттяпать хотят. Они на вашу могилку втихую влезут, ограду поставят, а там,
глядишь, и памятник. А вот вы своего упрятать, ну, захоронить в смысле,
хочете, а хоронить места нет. Хорошо - ограда, ее и снять недолго, а если
памятник, да ростом с тебя?.. У него фундамент один... Считай, на метр
раствором залит, поколоти-ка его, я посмотрю!.. А хоронить надо, куда его
денешь, покойника. Получается: право - есть, а места нет. Тогда чего делают?
Колом опускают. Окно только метр на метр открывают и, как колодец, копают, и
подбой больше выбираешь. Гроб перевязывают в головах: врастяжку по два с
каждой стороны держат, а ноги только слегка в яму заправляешь; и так,
отвесом, почти вот встоячку, засовываешь. Пожилой заморщился.
- А ты не жмурься, работа такая, не в конторе бумажки ворошишь. Своя
механика. А чего делать, не на другое же кладбище. Семью разбивать... Здесь
вместе и лежат пускай, рядышком. И навещать всех разом, и недалеко, все же
центр... Такие дела.
...У часовни было пусто. Да и кого в такую рань принесет - восьми нет.
Кутя посидел чуток на гранитном оковалке, невесть как оказавшемся у часовни.
Кому он только понадобился: без полировки и формы никакой... А ведь кто-то
пер приспособить куда-нибудь. Кутя полез за куревом, наткнулся на яблоки и
подумал, что неплохо бы сейчас пивка.
Он, покряхтывая, поднялся с холодного камня и двинулся к воротам.
У трафаретной пригревалась на солнышке неистребленная псиная братия.
Завидев Кутю, псы оживились, У них с Кутей был особый контакт. Перед пасхой,
когда кошкодавы из дезинфекции понаехали и проволочными петлями в момент
всех повыловили, он вымолил у них двоих, самых любимых: Блоху и Драного.
Бутылку отдал (у Молчка выклянчил) и пятерку, что за яму получил. Все
денное наработанное.
С того раза месяц не прошел, а уж песья опять набежало. Откуда только!
Опять посетители жалобы пишут. Опять кошкодавы пригудят. Паразиты!
Кутя зашел в трафаретную, порыскал глазами, сгреб в газету кильки и
черствый хлеб. Кинул собакам. Те завозились. Драный, конечно, к себе все
стянуть норовит. Ясное дело, посильнее других и попровористей. А сбоку так и
не зарос.
Это Воробей с Драным зимой пошутил. Сам потом рассказывал.
Глядит, утром трясется пес у дверей в котельную.
Воробей котел завел слегка и посадил кобеля внутрь на колосники. Драный
прям как прижился. Воробей дверку прикрыл и ногой держит. А сам в поддувале
ворошит. Занялось в котле покрепче, пес завозился, не нравится. Воробей
еще... Пес заорал и забился в дверку. Пес орет, а Воробью хохотно. Потом
выпустил.
Бедолага как припустил из котельной да в снег... Зашипел в снегу и
потух. Теперь - Драный.
Кутя слова тогда не сказал Воробью, но от самогона воробьевского
отказался. Правда, раз. Потом пил, уж больно хорошо гнал Воробей: через
уголь и с марганцовкой.
...Псы подлизывали пустой асфальт. Кутя отдыхал глазом на собачье.
- Чего, дармоглоты?.. Постричь вас, что ли?.. Под полубокс...
Чего-нибудь вам надо, для красоты... Погодь, погодь...
Он сунул руку за прислоненный к стене огромный треснувший кронштейн и
вытянул оттуда охапку пожухлых венков.
Венками торговали и в тупике перед входом на кладбище.
На проволочное кольцо прицепляются бумажные цветы и окунаются в
расплавленный стеарин. Подсох - готово.
Милиция гоняла веночниц, но справиться не могла, все равно торговали.
Воробей с Мишкой при случае обрывали старые венки с крестов. Без лишних
глаз старались - заметят посетители, пойдут в контору вонять. А у Петровича
закон один: жалуется - по делу, не по делу - прокол; а раз прокол - месяц
без халтуры. А не дай Бог заметит - хитришь, халтуришь, враз заявление твое
подпишет. Это он с полгода как придумал, когда ему в тресте по мозгам за
грязь на кладбище дали. Так чего придумал? Велел всем написать заявление об
увольнении по собственному желанию, с подписью, но без даты. Теперь,
говорит, чуть что - сам дату ставлю и вали с кладбища. На завод или там еще
куда. Это ведь надо, чего придумал. И Носенке хвастался: у меня, мол, на
кладбище по струнке.
Вот и старались венки обдирать потихоньку. Обдерут и в печь. Лучшей
растопки не придумаешь.
Кутя разобрал венки, разнял, выправил их, шагнул к псам.
- Драный, давай башку! Марафет наведу.
Пес затряс головой.
- Стоять!
Пес замер. Кутя примерил венок. Великоват. Снял, положил на камень и
разрубил проволоку топором. Свел концы и закрутил, стало поуже. Снова
примерил. Другое дело!
Так же обрядил и Блоху. Псы порычали, покрутили головами и ничего -
смирились.
Мимо прошла Райка. Заметила разряженных псов, прыснула.
- Раиса Сергеевна! Парад, скажи?
- Влетит тебе от Петровича за этот парад!
- А я чего, в кабинет к ему поведу? Я на Тухлянку сейчас. Соньку
позабавлю - пивка даст. Как вышло-то, а? - Кутя с умилением пялился на свою
работу. - Райка, а ты чего рано? Муж не греет?
- Заказы не оформила. Петрович вчера ругался. А ты уж подзалил, гляжу,
Куть?
- Дура ты, Раиса Сергеевна. Красоту навел животным, а ты "подзалил". Не
понимаешь ни хрена... Балерины, за мной!
По ту сторону проспекта у железнодорожной линии много лет возвращала с
того - похмельного - света спасительная Тухлянка: стеклянная пивная с
длинноногими круглыми, тесно расставленными столами.
Кутя не пошел к подземному переходу. Переход для
пешеходов-бездельников, а у него - дело: поправиться внахлестку к спиртяшке
утренней и - за работу. Захоронений сегодня мало, всего пять, зато мусора
после праздника опять на его участке, возить - не перевозить.
Петрович последний раз сердито предупредил: "Всем мусор возить.
Халтурить - только когда участок под метлу". Комиссия из треста все
мерещится. Вот и петушится. И главное дело, жечь запретил. Обычно-то как:
кучу нагреб да подпалил. А недавно Кутя не заметил с похмела да поджег мусор
возле "лебедя" - памятника из белого мрамора, - закоптил его напрочь. Ни
мылом, ни шкуркой нe взялось. Родственники хай подняли. Теперь жечь нельзя -
на свалку возить. А на свалку хрен проедешь - тележка по уши увязнет.
Худого слова не говоря, по злобе ему Петрович такой участок назначил.
За прогулы. И на том спасибо - ни выгнал. Молодой еще Петрович, и тридцати
нет, а человек. По Головинке его Кутя еще помнил, совсем пацаном Петрович
был, а могилы колотил, что твой дятел. С гаврилой не хуже Воробья
управлялся.
...Кутя брел, руки в карманы, через проспект, не слыша машин, Бог даст,
не раздавят. Тормоза только и визжат, да шоферня матерится одинаково.
На том тротуаре Кутю спокойно ждал затянутый в белый ремень, солидный
(на проспекте сявку не поставят) лейтенант.
- Гуляем? - Милиционер приложил руку к фуражке. - Документы.
- Какие документы, милок? До пивка бы добраться. - Кутя махнул рукой в
сторону заманчивой Тухлянки. - А ты "документы"...
- Так... Штраф будем платить? Или сразу в сто двадцатое?
- Сезон разойдется, я тебе сто штрафов заплачу, а сейчас на похмелку
нет. Вот, думаю, может, ребят кого встречу, угостят.
- А маскарад зачем? - Милиционер ткнул пальцем в притихших возле Кути
псов.
- Животные!.. Чего с них взять?
- Я не про животных... Гирляндов-то кто навесил? Ты?
- С похмела чего на учудишь? Да и повеселее.
- Повеселее... - милиционер фыркнул. - Ладно, иди... Еще увижу, в
отделении поговорим... И банты с них снять.
- Ага, всe путем сделаем. Чего выпялились? Собачье... В легавку
захотели? - Кутя скомандовал, и компания двинулась дальше к пиву.
Соньку удалось уломать: две кружки дала в кредит. Мало того, псам
швырнула колбасных обрезков - развеселилась баба.
Кутя обтер ладонью рот, спустился с насыпи и прилег под кустиком -
кепку на глаза. Собаки повозились малость и улеглись неподалеку, на
солнышке.
Кепка сползла - закрыла воздух. Кутя заворочался и проснулся.
- Эй! Мил человек! - крикнул он путевому рабочему.
- Время скажи, будь любезен!
- Полчетвертого!
Кутя присвистнул. Собаки удивленно подняли головы.
- Трудодень проспал. А все из-за вас, паразитов. Пивка им, пивка. Вот
тебе и пивко.
Теперь уж и на службу поздно. Теперь только к Воробью узнать, какой
будет приговор.
Кутя встряхнулся и с насыпи побежал под мост к станции. Возле кладбища
остановился, отогнал камнями собак. Подходила электричка.
В воробьевскoй комнате хлопотала Ирка, Валькина подруга. Стол был
накрыт, в центре стоял графин с самогоном и "Буратино".
- А Воробей?.. - Ирина выжидательно уставилась на Кутю.
- Не шебушись... - заспешил тот. - Я с ним не ходил. На службе я был.
Пивка выпил, вздремнул. Время-то который?
- Пять...
- Ну что ж... Там разговоры долгие. То-се, пятое-десятое... Самогон с
Лобни? Плеснула бы пока... Валентина-то где?
- Ишь ты, плесни ему! - Ирка отодвинула самогон на дальний угол стола.
- Валька встречать его пошла, к автобусу.
Кутя вздохнул - выпить не обломится - и отсел на диван, подальше от
желтого графина.
- Васька-то пишет, не знаешь? - спросил он для разговора.
- Пишет... - Ирка вздохнула. - Долго ему еще писать...
- Да-а-а, - согласился Кутя, - помиловки ему нe видать, от звонка до
звонка... Воробья-то он все же почти до смерти достал, хорошо, башка
крепкая. Другой бы враз отчалил...
- А хоть бы и совсем его пришиб, сволочь глухую! - Ирка выкрикнула и
вся сжалась, косанула глазом на Кутю: не заложит?
- Да не жмись ты! Меня это не касается... - Кутя махнул рукой и
добавил: - Налила бы, а?
Ирка поджала губы, но графин взяла, налила полстакана.
- Ирка, а чего ты на него такая злая? На Воробья?
- А то, что Васька со мной расписаться хотел! Заявление уже подали!
- Э-э... - понимающе протянул Кутя, - тогда другой расклад. Тогда
конечно...
Он прошелся по комнате, подошел к детской кроватке, где в грязных мятых
пеленках сидел сын Воробья Витя. Ребенок молча сосал ногу плюшевого слоника.
Кутя помахал пальцем перед ним.
- Не обращает...
- Чего?
— Не обращает, говорю. Я ему козу, а он и не смотрит.
Ирка махнула рукой:
— Недоделанный он у них: и орать не орет, и глаза косые...
Недотыканный.
Ирка ушла на кухню.
- От сивухи, может? - вслух подумал Кутя, оглянулся на дверь: мигом
приложился к графину и сел на диван. - Васька-то пишет? - спросил он и
ковырнул мозоль.
- Ты уж спрашивал. Пишет. Мне...
- Еще б он Воробью писал!.. Сперва топором, а потом письма писать?..
- Знаешь, Куть, - Ирка присела рядом. - Только никому! - Она
доверительно погрозила пальцем. - Никому, слышь! Алешка ему три посылки
отправил: к Новому году, на день рождения и на Майские недавно.
- Ну, дают! - Кутя бросил мозоль. - Хлестались, как вражье заклятое,
один другому чердак развалил! Дают, братовья!.. А с другой стороны... - Кутя
пожал плечами и оглядел комнату в чистых обоях, шкаф с посудой, высокий
холодильник. - С другой стороны, Васька ему топором жизнь выправил. Что
Воробей до больницы знал? Водяру рукавом занюхивал. Да эту, Валентину свою,
поил. Ты дома у него была тогда? А-а... А я часто, с бабой своей как
поругаюсь - и к нему. Кровать у него тогда стояла, не такая, железная, стол
да две табуретки. А ты говоришь. Без водки человеком стал, только что
глухой. Может и к лучшему: психовать меньше будет.
- Чего ж он не едет?
3
Воробей вышел из прокуратуры. Дрожащими руками сунул сигарету в рот,
затянулся... И еще, еще... И только когда все нутро заполнилось ядовитым,
режущим дымом, опомнился: не тем концом сигарету закурил - фильтром. Он
отдышался, вытер глаза. Пройдет!.. В шесть секунд!.. Главное, там -
обошлось. И характеристику прочел, и ходатайство из треста. В суд передали,
но обещали, что обойдется или дадут условно. Только чтоб документы все на
суде были. Хорошо, если не сидеть. С такой башкой много не насидишь - до
первой драки.
Воробей с удивлением смотрел по сторонам: район вроде тот же, а что-то
не так. Он щурил глаза и озирался, как приезжий. Потом пошел... Теперь
пахать и пахать, и все будет путем. Через год пластинку вставлю, может, слух
проявится, а и не проявится - обойдусь. Воробей шел и шел, не думая, куда
идет. Очнулся он в магазине, в винном отделе. Тупо уставившись в бутылки на
прилавке, он засосал носом воздух и, сдавленно зарычав, одним прыжком
вылетел из магазина. Еще чуток, и хлестнул бы он из горла. От подступившей
вдруг боли Воробей закусил губу и, потрясываясь, заныл. Только бы не
началось, только бы не началось...
Он стоял у троллейбусной остановки, упершись головой в стеклянную
панель. Ждал, когда отпустит. Подошел троллейбус. Пустой. Воробей плюхнулся
на свободное место. Так и ехал - голова на спинке переднего сиденья. На
конечной Воробей почувствовал себя уже вполне. Ладно, главное - не
посадят!.. Домой вот неохота... Утром Вальке нос разбил. Чудной у него
все-таки характер, бестолковый: трояк просила на опохмелку, не дал, да еще
бубен вписал, а потом сам Ирке сказал - у них ночевала, - где самогон
спрятан, чтоб налила ей чуток... Да... Может, к Мишке поехать?.. Говорил,
стережет сегодня свой музей. Переулок еще смешной. Вшивый Вражек?.. Сивый
Вражек?..
Переулок оказался рядом с метро. Сивцев Вражек. И музей рядом. Здание,
правда, не Бог весть. Воробей представлял себe музей - вроде дворца. Как
Музей Красной Армии. А этот - невидный, двухэтажный...
Чугунные воротца были раскрыты. Воробей вошел во двор и, в
нерешительности потоптавшись у двери, нажал кнопку.
- Здорово, могильщик хренов! - гаркнул он при виде Мишкиного изумления.
- Дай, думаю, сурприз устрою.
- Ну как?
- Обещались не посадить. А там кто знает...
Он вошел в вестибюль и оробел: наборный паркет, картины... Больше всего
Воробья поразил рояль. Роялей живых он не видел, только у Петровича -
пианино.
- Работает? - он кивнул на рояль. Подошел, осторожно ступая по паркету,
поднял крышку, потрогал клавиши... Над роялем висела панорама старого
города.
- Это чего?
— Москва, не узнаешь?
Воробей прищурился.
- Очки, зараза, надо... А-а... точно! Москва-река! А Лианозово где?
- Какое еще Лианозово! Это же двести лет назад.
- Точно! - кивнул Воробей. - Кольцевой-то еще нe было... А там что? -
он кивнул на опечатанную дверь.
- Экспозиция, - ответил Мишка.
- Чего?
- Комнаты его!
- Кого?
— Как кого, Герцена.
Воробей с уважением посмотрел на дверь, подергал за бронзовую ручку:
— А ключа нету? Взглянуть бы...
Мишка полез в стол за ключом.
- Слышь, Миш, он сам-то нерусский, фамилие чудное?
- Русский. Там какая-то история вышла с родителями, я подробности
забыл, - сказал Мишка, открывая дверь.
- Да какого ж ты!.. - возмутился Воробей. - Стережешь, а кого стережешь
- без понятия!
Особо Воробья ничего не заинтересовало, только вот канапе и гусиные
перья. На канапе он попытался примастыриться, но потом сообразил, что не для
лежки оно - для красоты, а может, на него ноги клали.
- Квартира хорошая, - сказал он, пройдя по всем комнатам. - Своей
семьей жили? И дети с ним?
- Наверное, - неопределенно пожал плечами Мишка.
- А где им еще?
- А я думаю - поодаль где. С нянькой. Здесь-то всю мебель попортят.
Воробей встал и еще раз прошелся по вестибюлю, рассматривая картины на
стенах. Особенно долго - похороны Герцена во Франции. Ночью. С факелами.
- Слышь, - обернулся он к Мишке. - Вот эту - с захоронением - сразу
рисовали или после по памяти?
- Ночью красок не видно. А потом, они же двигаются, не позируют
специально.
- Если уж такой знаменитый, могли бы чуток и постоять. Пока он их
намечет для затравки... Карандашиком. Сел к столу, притянул к себе книгу
отзывов.
- Слышь, Миш, нам тоже такую надо у себя. Выражаем благодарность
научному сотруднику кладбища Воробьеву Алексею Сергеевичу за добросовестное
захоронение нашей... тещи, а?
Мишка заржал, Воробей тоже было намерился похохотать, но вовремя
вспомнил, что нельзя из-за головы. Он встал, взял портфель:
- Двигать надо, Валька небось уж бесится.
Воробей стряхнул с табуретки мусор, вытер ладони о робу и присел к
столу. Взял высохший трафарет. Очиненным черенком кисточки разбил на три
полосы: для фамилии - пошире, для имя-отчества - ниже, поуже, а внизу - для
когда родился, умер.
Фамилия попалась как специально: Жмур, Михаил Терентьевич. Воробей
хмыкнул. На кладбище чего-чего, а этого добра - посмеяться - хватает:
Пильдон, Улезло, Молокосус, Бабах...
Воробей клюнул кисточкой в баночку с краской, выжал лишнее о горлышко
банки, оправил волоски.
Писать начап, как всегда, с середины - для симметрии: "ЖМ" в одну
сторону, "УР" - в другую. "ЖМУР" хорошо лег на сухой, теплый от котла
трафарет. Буквы получились широкие, разлапистые. Короткая фамилия всегда
лучше: не жмешься, что писать нeкуда, - хоть на другую сторону залезай. Один
раз так и сделал: на обороте дописывал - не рассчитал, а переделывать
настроения не было. Тетка-заказчица все удивлялась: понятно ли будет. Будет,
еще как будет - и всучил ей хитрый трафарет. Обычно трафаретов на складe не
было, а в бюро за ними машину гонять - целая история. Обходились.
Собирали старые трафареты из мусора, на худой конец с бесхозов дергали.
Бесфамильные от дождя, снега и времени. Сваливали их за котлом - пусть
сохнут. Ребята с часовни заносили, подберут где - и занесут. Знали, что
дефицит.
Высохшие трафареты Воробей с Мишкой жирно красили тусклой серебрянкой и
снова клали сушить - теперь уже на котел. Через день-два трафарет шел в
работу.
Положено: захоронили - и трафаретник готовый в холмик: фамилия, имя,
отчество, года, чтоб не путались родственники без привычки и не
прихорашивали чужую могилу, - и такое бывало. А плата за него, за трафарет,
в оплату могильную входит. Там все учтено. Да толку-то, что учтено. Отродясь
никто не писал их загодя. На других кладбищах - открытых, серьезных -
писали, а здесь нет. Загодя писать - на окладе сидеть будешь, на пиво не
заработаешь, не то что...
Хитрили: вылавливали возвращавшихся после захоронения заплаканных
родственников и безразлично напоминали про трафарет... Родственники покорно
плелись в трафаретную.
Один из них - Воробей или Мишка - показывал на другого: "Вот, с
художником говорите". Художник нехотя - "уж так и быть" - соглашался сделать
к завтрему. "Что ж вовремя не заказали, сейчас даже и не знаю, смогу ли:
работы много".
Благодарили по-разному: от полтинника до червонца. Однажды золотозубая,
в каракуле, ассирийка дала Мишке четвертак: "Выпей, парень... Помяни...
Какой айсор был!.." Воробей, восемь лет лопативший могилы, глазам не
поверил.
Этой зимой он попытался усовершенствовать систему: вылавливать клиентов
у кладбищенских ворот или у церкви до захоронения. Задумать-то задумал, да
против кладбищенских правил, что и дало вскорости себя знать. Часовня скопом
приперлась в трафаретную выяснять отношения; Выяснили по-хорошему: до
захоронения - атас, сначала мы клиентов трясем, потом вы трафареты ловите. И
чтоб в последний раз. Ребята обижаются. Ссориться нам, Воробей, с тобой ни к
чему. И своему... студенту скажи, чтоб больше не лез...
Воробей окрысился, но больше для вида - бесстрашие заявить. А какое
там, к матери, бесстрашие, когда над правым ухом впадина кожная, без кости,
в два пальца... И слуха нет. Подойди сзади и пальчиком щелкни... Спереди,
правда, не стоит...
... - С ним рассчитывайся, он бригадир. - Воробей показал на Мишку.
Женщина протянула трешку:
- Хватит?
- Вполне, - ответил Мишка и сунул бумажку в карман.
- До свидания, - женщина взяла свежий трафарет и вышла из котельной.
Мишка вышел следом - ловить клиентов.
Никого не было. Сытые голуби у церкви лениво поклевывали пшено и
теребили хлебные крошки.
Яковлевна прихорашивала могилу молодого подполковника милиции,
улыбавшегося с полированного высокого черного памятника.
- Анна Яковлевна, чего с ним случилось? Молодой...
- Мишка вычел рождение из смерти. - Тридцать восемь, совсем молодой.
Ребята говорят: застрелили...
- А то они знают! Выступал на собрании, поговорил, сел и помер.
Сердце... Так, сижа и помер.
- А вам сколько лет, Анна Яковлевна?
- Мне, Мишенька, восемьдесят два в июне будет, если доживу. Уж больно
на ноги тяжело ходить стала. Пять могил своих даже Розке отдала, на
девятнадцатом у забора. Далеко ходить.
- Да хватит вам работать, поотдыхайте...
- Это что ж, на пенсию? Дома сидеть? Да я скорее помру без работы. А
здесь благодать, природа...
Яковлевна вздохнула, веником обила памятник сверху, смела сор с
полированного цветника, посыпала песком у оградной калитки. Она собрала
инструмент - лопату, веник, метлу, ведерко с песком - и двинулась дальше по
своему многолетнему маршруту, к уборочным могилам.
К воротам кладбища подкатил катафалк. Из него вышла группа пожилых
людей. Высокий старик крикнул:
- Молодой человек! Не поможете?!
Мишка подошел. Вдвоем с шофером они вытянули из машины гроб и занесли в
церковь. Старик сунул Мишке два рубля.
В церковь занести можно, если хозяева просят, а вот из церкви ни-ни:
тут уж часовня управляется. И хозяева хоть оборись - никто с хоздвора за
гроб не возьмется. Все по закону.
Мишка постоял, обошел от безделья церковь, заглянул и контору.
Клиентуры не было. У батареи томился Ваня - дежурный милиционер, на боку у
него висела пустая сплющенная кобура, а в окошке позевывала косая Райка,
приемщица. Увидев Мишку, она подалась вперед и, глядя не на Мишку, а на
Ваню, попросила:
- Миш, все равно без дела, груши околачиваешь. Сбегал бы в "самбери".
Яковлевна говорит, колбасу ливерную выбросили. Взял бы кило... Сбегаешь?
- И мне что-нибудь пожевать, - отлип от окна Ваня.
- Утром стакан чаю выпил. А жрать - не лезет. Бултыхается, как в
помойной яме. Вчера сестра с мужем приезжала...
- Денежку гоните, дорогие граждане! У меня голяк.
- Знаем мы твой "голяк", - засмеялась Райка.
- С Воробьем небось лучше всех живете.
- Живет - клиентура, - с расстановкой серьезным голосом сказал Мишка. -
А мы с товарищем Воробьевым - работаем.
- Погода хорошая, вот она и живет, - с некоторым опозданием
отреагировал на "клиентуру" Ваня и полез за деньгами.
До обеда Воробей развез все цветники, распустил очередь. Мишку отловил
Петрович, послал мусор грузить на центральную аллею.
Воробей сидел в сарае, заложив дверь на крючок, пересчитывал деньги,
раскладывая их по старшинству. Потом разделил: себе и Мишке. Сам ли работал,
оба - раскрой один: мелочевка - в котел - на обзаведение (гранит, мрамор,
цемент, инструмент), остальные на три части. Две себе, одну Мишке. Пускай он
теперь и не "негр" (Петрович на той неделе его в штат взял), а все равно до
могильщика настоящего ему сто лет дерь
...Закладка в соц.сетях
