Жанр: Драма
Принц вест-эндский
.... - Найди кого-нибудь, чтобы
занимался мелким дерьмом". Да, но кого? Сам он не хочет: "Это же только спектакль, Корнер.
Жизнь им не ограничивается. Смотри, что она с тобой делает". А сам он, бедняга, еще терзаем
любовью. Хоть он и вырвал с благородным мужеством стрелу купидона из груди, яд еще жжет,
еще мучит. Я наблюдаю за ним на репетициях - рассеян, погружен в свои горести. А кругом
злословие и мелкое соперничество не утихают. Этот жалуется на того и нашептывает.
Взъерошенные перья надо пригладить, в хищные клювы сунуть вкусненького. Мадам
Давидович, милостиво согласившаяся остаться в спектакле, жаждет вступить со мною в такие
же партнерские отношения, какие связывали ее с Липшицем: "Продюсеры Корнер и
Давидович". Но знаю, что, если подпустить ее близко к кормилу, она отнимет его у меня.
Когда умирал великий человек, древние утешали себя тем, что он превращается в
созвездие. Синсхаймер - моя Полярная звезда, и я прокладываю курс по ней. Липшиц
(который все еще в лазарете и далек от выздоровления) передал мне сокровище, о
существовании которого я до вчерашнего вечера не подозревал, - толстую рукопись, увы,
незаконченную, но поразительную по охвату. Уже при взгляде на титульную страницу сердце у
меня екнуло: в ней был весь бедняга Адольф с его изумительной скромностью: "Заметки о
"Гамлете": пролегомены к спектаклю "Олд Вик" "Эммы Лазарус" А. Синсхаймера, друга
Рональда Колмана". Даже при самом беглом просмотре заметок, которые он продолжал
ревизовать и дополнять до самого дня его внезапной смерти, бросалась в глаза его дотошность
и внимание к каждому аспекту постановки. Тут - разделы об Освещении, Костюмах,
Мизансценах, Символике цвета, Интонировании, Сценографии и т. д. и т. д. Тематика заметок
- от исторической до абстрактно-философской. Вот, например, глава, около тридцати страниц,
под завлекательно-фрейдистским названием: "Чего же желает Гамлет?" - как бы невзначай
она подводит Синсхаймера к некоторым проницательным замечаниям о необыкновенном
повороте роли в исполнении Сары Бернар и удивительном сходстве между складом ума принца
и Жорж Санд.
А вот еще пример. Отрывок из главы "Дуэль, V, 2":
"...Для современников Шекспира дуэль была ударным местом пьесы, самостоятельным
спектаклем, схваткой почти равных, чьими приемами и тактикой ели-заветинцы наслаждались
так же, как нынешние американцы - тонкостями футбольного матча за Розовую чашу. Можно
не сомневаться, что "Слуг лорд-гофмейстера" тренировали учителя фехтования и что схватка
Гамлета с Лаэртом была своего рода балетом, так сказать, па-де-де, когда зрители переставали
топтаться в партере и благоговейно затихали... Но что у нас в "Эмме Лазарус"? В молодости я
научился владеть шпагой, хотя и без особого блеска (милый Ронни однажды заметил, улыбаясь
глазами, что я держу мою шпагу, как дубинку). И что наш Лаэрт? И не забудем прошлогоднее
фиаско, когда Ромео умер, не успев заколоть Тибальда..."
С дуэлью по-прежнему неясность. И не думаю, что вариант, рассматривавшийся
Синсхаймером, практичен. "Полупрозрачный экран, освещенный сзади. Видны только силуэты
дуэлянтов. Для спектакля приглашаются профессиональные танцовщики или члены
фехтовального клуба". Сроки подпирают, и решение должно быть найдено быстро.
Как видите, "Заметки о Гамлете" - рог изобилия. Каким смешным невежеством, какой
самонадеянностью с моей стороны было намерение занять место Синсхаймера! Без "Заметок" я
бы пропал.
Листок, попавший в рукопись, очевидно, по ошибке, не только напоминает нам о простой
человечности этого замечательного режиссера, но и выглядит остроироническим
комментарием.
Купить:
Журнал "Тайм"
Таблетки "Сонодол"
Ватрушку или вишневое пирожное.
О, эти ватрушки (и вишневые пирожные)! Они и отняли у нас сластену Синсхаймера, не
дали доиграть ему второй Тайм, отправили в Дол, где Сон вечен.
"Эмма Лазарус" во власти покерной лихорадки, эпидемии, угрожающей спектаклю. Я
верно почувствовал, что от Герхарда Кунстлера надо ждать неприятностей. Обычно у нового
жителя хватает такта и даже благоразумия держаться в тени - хотя бы пока он не ознакомится
с местными порядками. Не то - Кунстлер, который разговаривает с каждым как старинный
приятель и всякий раз собирает публику в кружок, становясь его центром. Сердца всех дам
трепещут, сами они розовеют, влажнеют, туманятся в его присутствии. Джентльмены не лучше
- от него исходит эманация некоей космополитической удали и мужского обаяния, которое,
видимо, действует и на них. За его столом в столовой раздается самый громкий смех. Все это
было бы не важно, если бы не представляло опасности для "Гамлета". Видит бог, я не намерен
состязаться в популярности с такими, как Герхард Кунстлер! Но игра, организованная им в
первую же ночь, превратилась в развлечение еженощное - за исключением, понятно, ночей с
пятницы на субботу. И сами игры умножались в числе, пока вовлечены не оказались почти все,
способные держать в руке карты. В комнате для игр все столы заняты. По слухам, ставки
крупные.
Но что мне до этого? - спросите вы. Или я новый Катон? Ответ простой: актеры, всю
ночь щупавшие бумажник и ломавшие голову над комбинациями карт, не могут работать в
полную силу на дневных репетициях. Сало Витковер, например, до сих пор не выучил свою
новую роль; Лотти Грабшайдт в сцене, когда я обращаю к ней "кинжалы речи", уснула в кресле
посреди моей филиппики; остальные бродят по сцене как зомби.
К моему огорчению, Гамбургер тоже меня не поддержал. "Ты слишком близко к сердцу
все принимаешь", - говорит он. Но у него, конечно, свое место за Большим Столом - там, где
главная игра, где правит Кунстлер. (Мне говорили, что обладатель такого места может продать
его за целых сто долларов!) А когда я поделился с ним мыслью о том, что надо сходить к
Коменданту, поскольку эти еженощные увеселения определенно вредят здоровью его
подопечных, Гамбургер взъерепенился. "Ты что, доносчик, Корнер? Мы тут взрослые люди, и у
нас демократия".
Между тем, как выяснилось, Кунстлер расспрашивает обо мне. Я возбудил его
любопытство. Ну, и он возбуждает мое. Что это такое шевелится в моей памяти, но все время
ускользает? Я выберу удобный момент и осторожно наведу справки. На Сельму в кадрах я могу
положиться.
27
Сегодня печальное известие. Умер Наум Липшиц. Вызванный падением шок оказался,
по-видимому, слишком сильным. При кончине его присутствовала только Лотти Грабшайдт.
"Он бредил, - сообщила она, - говорил бессвязно. Умолял меня снять брошку, она его
убивала. И опять что-то бормотал о "злачных пажитях". Я сказала ему: "Не волнуйся, Наум, я
сняла брошку". Тогда он стал жаловаться на холод, хотел жаловаться на доктора Вайскопфа,
что тот выключил отопление. Я обливалась потом, а он дрожал как телячий студень. Я укрыла
его одеялами с соседней кровати и пощупала его ноги. Они были холодные как лед. "Я готов,
Лотти", - сказал он и улыбнулся, как маленький ребенок. И его не стало".
Тоска Давидович вне себя. Ее крики слышны на всех этажах. Из уважения к прежнему
руководителю "Олд Вик" "Эммы Лазарус" принял решение прекратить всякую работу и
объявить семидневный траур. Не стану притворяться, будто очень любил Липшица, но должен
признать, что свой небольшой талант, актерский и режиссерский, он реализовал на сто
процентов.
По иронии судьбы, Товье Бялкин до сих пор занимает апартаменты в пентха-усе. Он,
кажется, поправился. Сегодня утром, во всяком случае, он пришел к завтраку с челюстями и
жевал бублик с домашним сыром как ни в чем не бывало.
Манди Датнер беременна, так она считает. "Пока не особенно, - сказала она. - Всего
четыре недели. Но я точно знаю, когда это случилось. Я почувствовала".
Я нашел ее на Риверсайд-драйв: она сидела на скамье, закутавшись в стеганую куртку и
глядя сквозь деревья "с листвою желтой, частью облетевшей" на одинокую баржу, безмятежно
плывшую по тихому Гудзону. Я приподнял шляпу, но она, погруженная в свои невеселые
мысли, не заметила меня. Я сел рядом, полагая, что грусть ее вызвана смертью Липшица.
Как-никак - ее первая неудача.
- Жизнь продолжается, - сказал я, или какую-то подобную пошлость. Пораженная, она
повернулась ко мне.
- А что, уже видно? Вы заметили? - Так я узнал, что она в положении. Мисс Датнер не
стремилась набросить вуаль приличий на подробности.
- У нас ничего себе получалось в койке, я положила ноги ему на плечи, так что он был
довольно глубоко. Ну, знаете? Меня прямо проняло. Взгляд у нее сделался мечтательный,
расфокусированный.
- Он добрался до таких мест, про которые я и не знала, - ну, фантастика, я вся
сделалась как сироп горячий, вот-вот закипит, - и бум - мы кончили вместе. Я прямо
почувствовала, как в меня хлынуло, и вся поплыла, тихо так, как будто меня несет, а потом
почувствовала маленькое такое "чмок", как-то уже само по себе, как будто мыльный пузырек
лопнул в воздухе, - и поняла, что залетела.
Над нами закричала чайка, потом сделала вираж и устремилась вниз. Мы проследили за
ней до реки.
- Дело в том, что я была не на таблетках. Ральф вроде как отстранился-занервничал
после разговора с доктором Вайскопфом, видно, кто-то из наших дам пожаловался или еще что.
В общем, Ральф сказал, что под ударом его карьера и лучше, если мы пока притормозим. Очень
нервничал из-за, как его, "сексуальных домогательств". Словом, я вроде как была не готова,
врасплох попалась. Нет, я не жалуюсь, было замечательно. Но теперь я беременная. - Она
улыбнулась. - Крошка Манди станет мамочкой. - Тут у нее закапали слезы.
- Ральф - это доктор Коминс?
- Да, Ральф, - всхлипнула она.
- А вы сказали доктору Коминсу, что он станет отцом?
- Ральфу? Так это не он! Я же говорю, мы притормозили. - Она стерла слезы со щек
тыльной стороной руки. - Никто даже не выслушает толком.
Можете вообразить мое недоумение. Я хотел утешить ее, обнять, но побоялся. Вместо
этого я неловко свесил руку за спинку скамьи позади нее.
- Кто бы он ни был, он на вас женится?
- Да вы что? Он мне в дедушки годится!
Пора поставить точки над i в этой истории; пора мне занять надлежащее место, пусть
глупое и комическое, на мировой сцене.
История, безусловно, материя скользкая. Для Карлейля она была дистиллятом слухов; для
Ницше - не более чем верой в ложь; для Генри Форда - вздором. А нам, может быть, следует
удовлетвориться замечанием Вольтера, который не знал, что однажды в его честь назовут
кабаре: "Непредубежденный человек, читая историю, почти беспрерывно занят ее
опровержением".
Посеянная в глинистую почву истории, неправда становится почти неискоренимой, как
ползучий сорняк. Так, например, в Америке мы празднуем День независимости 4 июля, а не
(как следовало бы) 2 июля. Можно знать и все же игнорировать тот факт, что Генрих VIII
Английский обезглавил всего лишь двух из шести своих жен и что Владислав XII был
трансвеститом. Да, у истории мы учимся тому, что ничему на ней не учимся.
Однако задача, стоящая сейчас передо мной, велика, и, должен признаться, я робею. Ибо
происхождение слова "Дада" с самого начала намеренно затемнялось "Шайкой" в кабаре
"Вольтер". И в последующие, страшные и утомительные, годы, когда судьба разбросала этих
людей, они остались едины в одном - в своей идиотской решимости скрыть правду.
Хюльзенбек, например, утверждал, что они с Баллем "случайно" наткнулись на это слово во
французском словаре и обнаружили, что оно означает деревянную лошадку. Рихтер якобы
всегда полагал, что это - радостное, жизнеутверждающее славянское "Да! Да!". А самым
хитрым мистификатором оказался Арп. В "Dada au grand air"' он объявил, что всякий
желающий выяснить происхождение этого слова - унылый педант, именно тот тупой буржуа,
которого дадаисты с самого начала высмеивали. Что до Тристана Тцара, он был неожиданно
скромен: "Слово родилось, никто не знает как". (На самом деле, не считая Отто Корнера, никто
лучше самого Тристана не знал, как родилось это слово).
Когда Магда Дамрош исчезла из Цюриха с моим сердцем, небрежно заткнутым среди
других пожитков, я погрузился в такое отчаяние, что уже не надеялся выздороветь. Вначале,
испугавшись, что она отправилась в Швецию сама, я терзал себя дикими романтическими
видениями: мне представлялось, что она поехала без гроша, в соответствии со своими
"принципами", что ее хватают бешеные, изголодавшиеся по женщине солдаты, допрашивают
как шпионку и серым холодным утром расстреливают. Несомненно, я извлекал некое
удовольствие из своих слез. Спас же меня пришедший им на смену гнев: как она смеет так со
мной обходиться? - и я смаковал его, как коньяк, живительное тепло, помогавшее мне
склеивать свое разбитое вдребезги эго. Короче говоря, я мылся, брился, переодевался в чистое и
выходил из своей комнаты. Я снова зачастил в кабаре "Вольтер", в "Одеон", в "Террасу",
места, уже ставшие привычными.
"Шайка нигилистов" между тем готовилась к гала-представлению (к "Феерии", как
называл его Тцара); до него оставалось всего две недели, и под него уже был снят зал "Вааг",
поскольку их амбициям стало тесно в стенах кабаре "Вольтер", а их эксгибиционизм требовал
аудитории более чувствительной к эпатажу, чем шумные студенты, из вечера в вечер
наслаждавшиеся их фиглярством. Мне, выслушивавшему их радостные планы и наблюдавшему
маниакальные приготовления, казалось, что "Феерия" будет обычным их представлением,
только в ухудшенном виде - девять частей безвкусицы и одна часть бессмыслицы. Магде,
например, если она вернется вовремя, предстояло делать шпагаты в оранжевой пачке и зеленом
трико; Янко при этом будет играть на невидимой скрипке, а Тцара - выкрикивать свои
мучительные стихи.
Именно ввиду ожидаемого участия Магды я задумал свою месть. Я сам выкину "штуку"
на гала-представлении, такую, что затмит любой номер "Шайки нигилистов" - и докажет
Магде, что она не смеет безнаказанно топтать мою любовь. Я объявлю миру, или той его части,
которая соберется в зале "Вааг", о жестокости Магды. Рассчитывал ли я таким способом
завоевать ее любовь? Не уверен. Потерять Магду я, конечно, не хотел. В моем смятении чувств
логика роли не играла. Будь что будет; по меньшей мере, я спасу свою уязвленную гордость.
Тцара поначалу отнесся холодно к моему возможному участию. В томик "Дней тьмы и
ночей света", который я дал ему для прочтения несколько месяцев назад, он так и не
удосужился заглянуть. Но уверил меня, что книжка отлично заменяет ему пресс-папье.
"Впрочем, при сильном сквозняке... я не могу поручиться". Он развел руками, сбросив в одну
из них монокль.
Я проглотил оскорбление и сказал, что не собираюсь выступать со стихами; поэзию
можно без опаски предоставить ему.
Он снова ввинтил монокль в глазницу.
- Так что же тогда?
Я сказал ему, что обдумываю короткую "штуку" с восковым манекеном.
- Хочу попробовать нечто новенькое, - сказал я. - Конкретную метафору. Он глядел с
сомнением. Подошел Янко, держа Weisswurst' у губ, как сигару. Ему я тоже рассказал о моем
предложении.
- В чем смысл? - спросил Янко.
Убежден, что этот вопрос Марселя Янко и решил дело. Если очевидного смысла нет, то
хотя бы поэтому мою конкретную метафору надо включить в программу. Но выступать
самостоятельно мне не разрешат. Тцара, а возможно, и другие обеспечат соответствующий
аккомпанемент.
Между этим днем и гала-представлением Магда вернулась в Цюрих, и с ней Эгон
Зелингер. Жажду мщения во мне теперь подогревала ненависть. Мною овладело безрассудство,
в клочья изорвавшее то, что еще осталось от декорума.
Наконец наступила ночь гала-представления, влажная и теплая. С озера полз туман. Он
лежал на самой земле, закручивался маленькими вихрями и завитками, вдруг по-змеиному
просовывался из-за угла. Нигилисты, то есть большинство из них, с утра обретались в зале
"Вааг", готовили представление. Сцена была украшена картинами, цветными бумажками,
воздушными шариками. В глубине ее, раскачиваясь от любого сквознячка, висел натуральный
скелет из анатомического кабинета, в щегольском цилиндре, с часами в руке, остановившимися
на без двух минут двенадцати, дня или ночи - решать зрителю. (Это был их банальный
комментарий к положению дел в Европе летом 1916 года.) Слева на сцене стояло пианино,
обвитое лентами и облепленное блестящими звездами; справа - низкий стол, на котором
расположился громадный пирог из папье-маше, украшенный изваяниями Европы и быка (тоже
политический комментарий); по бокам от него инструменты Тцара - бубенчики, трещотки,
клаксоны и тому подобное.
Граждане Цюриха стекались в зал "Вааг", желая, чтобы их шокировали, щекотали,
потчевали отвратительным, укрепляли в приверженности к их солидным и вечным ценностям.
Они дисциплинированно рассаживались перед грязно-коричневым занавесом, скромно
оглядывались в поисках знакомых лиц, тихо переговаривались и шуршали шоколадками. Тцара,
смазливый маленький франт, посмотрел через дырку в занавесе и побежал назад к кулисе,
довольно улыбаясь и потирая руки. "Avanti!" (Вперед (итал.))- сказал он.
Открылся занавес; на темную сцену вдруг хлынул яркий белый свет. Сидевший за
пианино Балль, с лицом, намазанным сажей, заиграл "Типперери", ему добродушно захлопали,
послышались нервные смешки. Не буду воспроизводить всю последовательность "номеров".
Это были обычные штуки из кабаре "Вольтер", чуть более продуманные, чуть более наглые:
как-никак сцена обеспечивала больший простор для кривляний.
Магда находилась за кулисами, в балетной пачке и трико бесстыдно сидела на коленях у
Зелингера. Мы старались не замечать друг друга. А пока что публика получала то, за что
платила денежки, видела то, что ожидала увидеть, и могла свистеть, шикать сколько душе
угодно, издевательски хлопать и выкрикивать "бред!" и "кретины!".
Но довольно о первом часе. Перейду прямо к моей конкретной метафоре, кульминации и,
как оказалось, катастрофическому (или триумфальному) финалу вечера.
Костюм мой, благодаря предусмотрительности моей матери в 1915 году, был последним
словом элегантности. Можно было подумать, что я собираюсь на обед к кайзеру, по меньшей
мере. На мне был безупречный черный пиджак строгого покроя и брюки в серую полоску.
Шелковый галстук с идеальным узлом, заколотый булавкой с черным ониксом, уходил под
серо-сизый жилет. Гетры того жетона и оттенка, что и жилет, прикрывали сверху мои сияющие
черные туфли. Я даже приобрел монокль, и он прочно сидел там, где ему положено. Даже тетя
Маня смотрела бы на меня с благоговением, а мать от восторга ущипнула бы меня за щеку. И
этот аристократический господин, каким я себе представлялся, вышел на сцену с
обыкновенным стулом, неся его как щит с древним фамильным гербом.
Граждане утихли. Возможно, власти в интересах общественного порядка мудро решили
положить конец "Феерии", и мне предстояло официально объявить об этом. Гогот где-то в
задних рядах был немедленно заглушен почтительным "ш-ш-ш!". Равнодушный к
произведенному мной впечатлению, я вышел точно на середину сцены, поставил стул,
отступил, окинул его взглядом, слегка поправил и ушел за кулисы. Но прежде чем окреп
изумленный шепоток в зале, я вернулся, на этот раз неся через плечо безголовый манекен,
фигуру женщины. Я усадил ее на стул. Тревожный смех граждан.
Когда я встал на колени, чтобы придать ей нужную позу, публика увидела написанный
аккуратными черными буквами на обеих грудях слог Маг, а между этими холмиками - дефис;
таким образом: Маг-Маг. Ярко-пунцовые соски высовывались из кружочков средних "а".
Зал напряженно затих. Я оглянулся на кулисы: улыбающийся Янко показал мне два
больших пальца; Хюльзенбек прикрыл ладонью рот; Тцара в экстазе обнимал себя. Я встал и
отступил от стула. Темный зал отозвался на это слитным вздохом ужаса. Ноги манекена были
неприлично раздвинуты. Но это еще не все. (Я и сейчас краснею, описывая остальное; но у
историка свой долг, и из дальнейшего вы можете заключить, до какой крайности довели
молодого Кернера его страсть и гнев.) На лобке и в сокровенном месте под ним я изобразил
зеленой краской венерину мухоловку (Насекомоядное растение семейства росянковых.); ее
ловчие листки окружали красную внутренность. Зрители были парализованы. Картинным
жестом фокусника я извлек из моего великолепного черного пиджака толстую английскую
зубную щетку и вложил этот прозаический предмет в правую руку манекена. Из нагрудного
кармана я достал резиновую спринцовку вместе с клистирными трубками. Voila! Спринцовка с
трубками, змеящимися по полу, была вложена в левую руку манекена. Я повернулся к кулисе и
щелкнул пальцами; по этому сигналу Балль бросил мне букет бумажных цветов. С
почтительным поклоном я протянул букет манекену. То, что манекен остался к нему
равнодушен, никого удивить не могло, но, по-видимому, исполнение мое было столь
убедительно, что у публики вырвался сочувственный вздох. В замешательстве я потер рукою
подбородок, а потом меня осенило: я вставил букет в дыру на месте отсутствующей шеи. Вот
оно! Как раз этого и не хватало манекену! Бесплодная Маг-Маг, холодная и жестокая,
по-весеннему весело расцвела; но венерина мухоловка по-прежнему угрожала, и руки тоже не
сулили ничего радостного. Я ушел со сцены.
Воцарилась абсолютная, глухая, гробовая тишина. И в эту тишину, стремясь прорвать ее,
истребить, расколоть вдребезги, ворвалась "Шайка нигилистов", в их числе и я, последний
штатный член. Балль забарабанил на пианино Оффенбаха, Янко бил в барабан, Хюльзенбек и я
плясали канкан, Эмми Хеннингс ходила колесом, Магда делала шпагаты, Тцара вертел задом,
как восточная танцовщица, все были при деле. Потом мы выстроились по обе стороны от
Маг-Маг и потребовали права писать разными цветами. Этого и дожидались добропорядочные
граждане Цюриха. Наконец-то произошло событие, для которого они копили ярость. Буря
разразилась - сперва шиканье и свистки. Но очень скоро стали раздаваться голоса, сердитые
голоса: "Свиньи!" "Мерзость!" "Анархисты!" "Хрис-тоубийцы!" Шум, поднявшийся в зале,
заглушил нас. Дело принимало скверный оборот. Янко сказал, что надо опустить занавес.
Хюльзенбек согласился. Но Тцара не желал об этом и слышать. Он ликовал. На лбу его блестел
пот. Зал вдруг затих, словно хотел перевести дух. И в этом затишье Тцара проревел: "А
Кальвин, между прочим, тоже был испорченный мальчишка и не хотел ходить на горшок!" Это
было последней каплей. Публика пришла в исступление. Пандемониум! Началась возня,
потасовки, послышался звон разбитого стекла, крики, свистки полицейских. Мы дали занавес.
Потом мы сидели в кафе "Цум вайссен бок" и обсуждали события этого вечера.
Произошли аресты, но из нас задержан был только Таушниц, тоже вроде меня примкнувший,
которого едва терпели. Его забрали за драку с одним из граждан, пытавшимся прорваться на
сцену. У нас же, остальных, полиция взяла только имена и адреса. Обвинения против нас,
возможно, будут выдвинуты, а возможно, нет: сержант был уклончив. Администратора зала
"Вааг" подняли с постели, чтобы установить приблизительные размеры ущерба. Ц-ц-ц.
Доходы, возможно, покроют ущерб. "Вот вам вся их прогнившая система", - сказал Тцара. У
Зелингера, к моему удовольствию, был синяк под глазом, зато Магда буквально висела на нем в
полуобморочном состоянии, и на него смотрели как на героя, единственного, прошедшего
испытание огнем. О Таушнице, нечего и говорить, сразу забыли. По общему мнению, вечер
удался на славу. "Шайка" стала силой, с которой теперь нельзя не считаться.
Меня, однако, отодвинули в сторонку. За столом хватило места для всех, кроме меня, и я
сидел вне кружка, позади Эмми Хеннингс и Рихтера, не сделавших ни единой попытки
раздвинуться. С Магдой мы по-прежнему старались не встречаться глазами. Она вообще не
замечала никого, кроме своего героя. Мне было вполне тошно.
"Шайка" пыталась установить момент, когда публика впервые проявила к нам
враждебность. Балль считал, что это произошло, когда Арп, одетый Вильгельмом Теллем,
сорвал яблоко с обширного зада своего "сына", Софи Тойбер; Янко полагал, что толчком
послужила сцена, когда он и Хюльзенбек в ролях французского и немецкого солдатов сидели на
корточках со спущенными штанами над "полевым сортиром" и обсуждали швейцарскую
храбрость. Но все согласились, что подлинным поворотным пунктом было требование "права
писать разными цветами" и что "блестящая" и "вдохновенная" речь Тцара о Кальвине
довершила триумф. Они смеялись до слез. И я глупо смеялся вместе с ними. Балль без
стеснения выпустил газы, и это вызвало новый взрыв смеха. Гамбургеру это пришлось бы по
вкусу.
Но что действительно изумило меня тогда и изумляет до сих пор - ни один из них, и
даже дама, о которой идет речь, не увидели в "Маг-Маг", написанном у манекена на груди,
намека на имя "Магда". Как это могло быть? Я долго ломал голову. Единственное объяснение,
какое я могу предложить (и признаюсь, оно не вполне меня убеждает), - то, что, будучи
идеологически запрограммированы на бессмыслицу, они ни в чем не искали смысла и,
естественно, не находили. Я испытывал горькое разочарование, моя месть превратилась в мое
фиаско! И вдобавок они вознамерились присвоить мою находку.
- Мы на марше, - сказал Тцара, - и я готов в этот полночный час предложить вам
наконец, со всем надлежащим смирением и торжественностью, искомое название для нашего
журнала. - Он умолк, наслаждаясь моментом. Монокль вы-пал в его раскрытую ладонь. -
"Маг-Маг!" - он окинул взглядом озадаченные лица. - Проснитесь! Подумайте, что мы тут
имеем: Магазин, Магия, Магнус! (Большой, сильный)
Сколько восторгов, сколько энтузиазма! Эти поклонники бессмысленного, спотыкаясь
друг об дружку, кинулись на поиски смысла. Это превратилось в игру.
- Магма!
- Магнит!
- Магнидикус! (Велеречивый (лат.))
- Магнификат!
- Магарыч!
- Магог!
- Итак, согласны? - сказал Тцара.
Это было невыносимо. Они тыкались куда угодно, только не в Магду Дамрош. Что мне
было делать? Пламя мести в моей груди превратилось в изжогу. Открыть им мое
первоначальное намерение, объяснить то, что само собо
...Закладка в соц.сетях
