Жанр: Драма
Принц вест-эндский
...акала у меня под боком, пока я притворялся спящим.
С годами научаешься вверять себя Цели, а не задавать ей вопросы. Но разве не лучше было бы
во всех отношениях, если бы "промысел" призвал Фредди Блума, а не меня встретиться с
Контессой у статуи Алисы в Стране чудес? Перо уже не держится в моих занемевших пальцах.
О нашей совместной жизни и о ее смерти - позже.
14
В кармане моего пиджака обнаружилась третья шарада! Как она могла туда попасть, ума
не приложу. Подобное вторжение в мою личную жизнь приводит меня в ужас.
Ощущение такое, что мне не помогают, а меня преследуют. Пиджак оставался
беспризорным какую-нибудь минуту, когда я повесил его на крючок в маленьком гардеробе на
первом этаже. В конце концов, сколько нужно времени, чтобы вымыть и высушить руки? Я
надел пиджак, похлопал по карманам - механически, уверяю вас, без всякой цели - и
обнаружил листок бумаги. Преследователь, должно быть, ходил за мной украдкой, наблюдал,
дожидаясь удобного случая. Я чувствую в этом злобу, направленную не только на вора, но и на
меня!
Между тем из моего плана добыть список у Сельмы в кадрах ничего не вышло. Берни
Гросс в больнице, оперируется по поводу множественных грыж (богатый материал для шуточек
Гамбургера), и верная Сельма при нем - несомненно заламывает руки, - отпущена на
неопределенный срок. Ее место за пуленепробиваемым стеклом занимает "временно
исполняющая", которой велено зря не напрягаться ("Привет от Берни" - Гамбургер), ничего
не говорить и только регистрировать уходы и приходы самоходящих.
Преследователь мой проявляет нетерпение. В третьей шараде всего пять строк, причем
последние две - насмешливые, саркастические, провоцирующие - явно посвящены мне.
Старик с полипом на кровать ложится, А рядом стынет жидкая кашица. Разгадкой жаждут
эти строки разрешиться. Но оказался адресат тупым и вялым, Хоть и зовется интеллектуалом.
Как с этим быть? Я чувствую, что мной манипулируют, причем в целях, которые отнюдь
не совпадают с моими. Допустим, я разгадал шарады: что дальше? Сойтись лицом к лицу с
разоблаченным вором? А если он станет все отрицать? И подаст на меня в суд за клевету и
оскорбление чести?
Мысли мои все чаще возвращаются к автору шарад. Они приобретают характер
наваждения - а это уже опасно. Мне кажется, что нынешнего моего преследователя
обнаружить легче, чем вора. При всем своем хитроумии кое-какие улики он оставил. Понятно,
например, что он мужчина, и это сразу выводит из игры половину населения "Эммы Лазарус".
Как я догадался? Никто, кроме мужчины, не последовал бы за мной в мужской гардероб, чтобы
сунуть в карман пиджака третью шараду. Мне известно и кое-что еще о моем мистификаторе.
Это человек, понаторевший в словесных играх - возможно, в скрэббле (у нас ежегодно
проводится турнир), безусловно, в кроссвордах, особенно их английской разновидности.
Вероятно, но не наверняка он местный уроженец; об этом свидетельствует его умение изложить
мысль компактно, да еще в "поэтической" форме. Последнее позволяет предположить, что ему
известно о моих юношеских занятиях, что он провел кое-какое расследование - иначе зачем
прибег в своих подметных письмах к стихам? О своей потере я сообщил только Коменданту и
(по необходимости) обслуге. Конечно, в таком замкнутом обществе, как наше, новости
распространяются быстро. Тем не менее надо знать, кто такой Рильке, чтобы оценить значение
его письма. Этот человек должен знать.
По правде говоря, в авторстве шарад я сперва заподозрил Гамбургера. Некоторая грубость
их указывала на моего друга. Но вульгарность Гамбургера - не врожденная. Это скорее маска,
которую он надел много лет назад, чтобы защититься бог знает от каких опасностей, - и она
срослась с ним. Главная черта его - честность, а вовсе не злоба. Кроме того, он не местный
уроженец и никогда не проявлял интереса к словесным играм, не говоря уж о сочинении
стихов. И еще одно: когда первую шараду подсунули мне под дверь, он был со мной. К тому же
я люблю его.
Нет. Я прекращаю поиски. Если вернут письмо - хорошо; если нет - что же. Hie arma
repono (Здесь складываю оружие (лат.).).
Сегодня утром тарарам у Голдстайна: обмен любезностями, повышенные тона, Гамбургер
подносит кулак к носу Блума, зловещее бормотание Красного Карлика, ухмылка Липшица, злой
Голдстайн. Лишь невозмутимый Корнер - как голос разума. С чего началось? Такие вещи не
возникают на пустом месте. Мелкие обиды, унижения, реальные или воображаемые, копятся
месяцами и даже годами, разогреваются, как расплавленное вещество в недрах земли,
собираются с силами перед извержением. Но непосредственным поводом, мне кажется,
послужил вчерашний перльмуттеровский семинар, на котором я, к счастью, отсутствовал.
Темой его было: "Что такое мужской шовинизм?"; страсти, по-видимому, накалились, на
Перльмуттер обрушилось мужское трио: Блум, Липшиц и Красный Карлик, - Гамбургер, как
всегда, встал на ее защиту ("Смею напомнить, джентльмены, что у вас были матери"), а Тоска
Давидович предательски объявила интеллект проклятием женщины, о котором чем меньше
говорить, тем лучше, - клонясь при этом к Липшицу, сидевшему с ней рядом в двухместном
кресле, и сладострастно гладя его по бедру ("Важно, чтобы на мужчину можно было
положиться, и в постели, и везде"), так что в конце концов, осыпаемая ударами со всех сторон и
обливаясь слезами, Гермиона Перльмуттер бежала из комнаты ("Ах, ах, ах"), а следом, чтобы
утешить ее, выскочил ее незадачливый защитник.
Как обычно, по вторникам перед обедом посетителей в ресторане было мало, так что,
когда пришел Гамбургер, Голдстайн сидел с нами. Липшиц был тоже. Чего ради, спросите вы,
понадобилось нам общество Липшица? Вежливость, всего-навсего проявление
цивилизованности. Когда пришли Блум, Красный Карлик и я, Липшиц сидел за большим
столом один, без своих приспешников. Он посмотрел на нас, мы - на него, холодно. Он
показал на стол. Естественно, мы подсели.
Голдстайн дал знак Джо, и тот приплелся, неся Гамбургеру обычное: кофе с шапкой
взбитых сливок.
- "Барбру Стрейсанд", Джо, и побольше соуса.
- Как?
- Ты слышал.
- Сейчас будет.
Присутствующие подняли брови. "Барбра Стрейсанд" - это смесь мелко нарубленной
сырой щуки и карпа с тонкой приправой, искусно отформованная в виде рыбы. Оливка,
начиненная горошиной душистого перца, изображает глаз. Волнистый ломтик зеленого перца
- жабры. Соус состоит из йогурта, измельченного огурца и английской горчицы. Неплохо,
кажется? Но Голдстайн по неизвестным причинам внес это блюдо в меню под рубрикой
"Деликатесы див" вместе с "Элизабет Тейлор" и "Шелли Уинтерс".
- Так, Гамбургер, - осклабясь, сказал Липшиц, - совсем перекинулись на другую
сторону? - Он стрельнул языком, и рептильные глазки обежали нас, ожидая одобрения.
Блум хихикнул.
- В смысле? - угрожающе спросил Гамбургер.
- Каждый день - у вас дамский день?
- Вы и в пище видите половые признаки, пустая голова?
- Браво! - сказал Красный Карлик. - Вмажьте им, лицемерным сионистским
лакеям. - Он оборотился к Липшицу. - В вашем кибуце и женщине запрещено полакомиться
"Тони Кертисом"?
- Сколько я слышал о Тони Кертисе, - ответил Блум, - им не одна полакомилась.
- Я вас умоляю, Блум, - сказал я.
Липшиц, почувствовав, что он в меньшинстве, нервно облизнул губы и ничего не сказал.
Напряжение спало, когда появилась "Барбра Стрейсанд". Мы все уставились на нее.
- Прелесть, - сказал Голдстайн.
Прелесть, верно. Но, по совести говоря, в этом было что-то необъяснимо эксцентричное,
что-то фривольное и немужественное. Смешно, конечно, но "Барбра Стрейсанд" относится к
"Тони Кертису" так же, как рюмочка мятного ликера к стакану водки.
- Так ешьте, - сказал Голдстайн. - Наслаждайтесь.
Мы наблюдали за Гамбургером в молчании, нарушаемом лишь звяканьем его ножа и
вилки.
- Ну? - поинтересовался Голдстайн, когда рыбья фигура стала неузнаваема.
- Недурно, Голдстайн, недурно.
Быстрая серия сигналов, и Джо снова наполнил нам чашки.
- Кстати, эта рыба напоминает мне анекдот, - сказал Голдстайн. - Приходит еврей к
раввину, перед самым Пуримом (Еврейский праздник), и говорит: "Рабби, что мне делать?
Жена не хочет готовить кошерное. Хочешь кошерное, говорит она, найди себе новую жену".
Подождите, это умора.
- Сколько раз можно, Голдстайн? - утомленно сказал Гамбургер. - Сколько можно?
Голдстайн вздохнул.
Мы наблюдали за Гамбургером, пока он не кончил. Он аккуратно положил нож и вилку на
пустую тарелку, старательно вытер салфеткой губы и хмуро поднял на нас глаза.
- Ну, чего вы ждете? Чтобы я отправился в туалет?
Голдстайн, не ведая о последних событиях в "Олд Вик" и желая восстановить дружескую
атмосферу, обратился к Липшицу:
- Так скажите мне, Наум, как ваш спектакль?
- Работаем, - лаконично ответил Липшиц.
- Ему нужна пара могильщиков, - сказал Красный Карлик.
- И Фортинбрас, - добавил Гамбургер.
- И еще парочка артистов, - заключил Красный Карлик.
- "Вот что бывает, - произнес я вполголоса, - когда над мужем женщина главой".
Липшиц меня услышал.
- Говорите, Корнер. У вас есть что сказать - поделитесь с нами. - Покраснев от злости,
он вытянул ко мне шею.
- Джентльмены, джентльмены, - умиротворяюще произнес Голдстайн, - забудьте, что
я сказал. Это мое дело? Дружеский вопрос, больше ничего.
- Вас спровоцировали.
- Бог тому свидетель, Наум.
- Конечно, конечно.
- Я даже не понимаю, о чем мы говорим.
- Мы говорим о "Гамлете", - сказал Красный Карлик.
- Мы говорим о Тоске Давидович, мы говорим о Минеоле.
- Послушайте меня, Липшиц, - сказал Блум. - Я там побывал. Не тот случай, чтобы
продать из-за нее душу.
- Какая бы она ни была, - сказал Гамбургер, - она леди, Блум. Хотя бы поэтому вам не
следует распускать язык.
- Леди, шмеди, в этом я как-нибудь разбираюсь. А сами-то - принюхиваетесь к
Гермионе Перльмуттер. И чем там пахнет? Думаете, благовониями? Поднимите у них юбки -
у всех одно и то же.
Гамбургер побагровел. Сжав кулак, он сделал выпад в сторону Блума; тот отпрянул, сшиб
свою чашку, и она разбилась.
- Ради бога! - сказал Голдстайн, сделав знак Джо. - Мы что, дикари?
- В ресторане вдруг стало тихо, обедавшие за другими столами с тревогой смотрели на
нас. - Хотите драться - идите на улицу.
- Заткнись, Блум, или я тебя заткну!
- Не обращай внимания, - сказал я Гамбургеру. - Ты же знаешь, кто он такой.
Успокойся. Только себе навредишь.
Заметно испуганный Блум прикусил губу и умолк.
- Тоска здесь ни при чем, - сказал Липшиц. - Все изменения я сделал
собственноручно.
- Какие изменения? - спросил Голдстайн. Я вкратце рассказал ему.
- Это смешно, - сказал Голдстайн.
- Кому это тут смешно? - оскалился Липшиц. - Вы знаете, как управлять рестораном.
Как ставить спектакль, я сам знаю.
- Я жизнь посвятил театру! - Голдстайн показал на стены, увешанные театральными
афишами и фотографиями театральных деятелей - многие были с автографами. - По-вашему,
это ничего не значит? Сами Адлеры не так заносились и прислушивались к моим советам. -
Голос его дрожал от ярости.
- Я больше забыл о театре, чем вы, шуты, все вместе знаете.
- Идите в зад, Голдстайн, - сказал Липшиц. Голдстайн вскочил.
- Вон из моего ресторана! Убирайтесь! Все! - закричал он.
- Липшиц извинится, - сказал я. - Его занесло. Успокойтесь.
- Почему мы должны убираться? - сказал Липшиц. - Ресторан - общественное место.
- Ах, общественное! - закричал Голдстайн, позеленев, с выступившими на висках
жилами. - Я вам покажу, какое общественное! Постойте. Я позвоню в полицию, там вам
объяснят. - Он споткнулся о Джо, подбиравшего осколки чашки, и упал на пол. Я подал ему
руку, но он отбил ее. В глазах у него стояли слезы. - Убирайтесь!
Ничего другого не оставалось. Мы покинули ресторан и разошлись.
Липшиц, кажется, прослышал о нашем маленьком заговоре. Ничего удивительного -
учитывая, сколько длинных языков в "Эмме Лазарус". И сомневаюсь, что Гамбургер - не
говоря уж о Красном Карлике! - прощупывал предполагаемых союзников с осторожностью и
тактом, которых требует столь деликатное дело. Как бы там ни было, сегодня вечером, сразу
после кидуша, благословения над вином, Липшиц остановил меня в коридоре.
- Так что, друг, - сказал он, - когда могильщики возвращаются на работу?
Коридор, соединяющий гостиную со столовой, широк и хорошо освещен. Стены его
украшают разнообразные картинки на еврейские темы, работы местных обитателей, покойных
и здравствующих: гнетущая фотография виленского гетто, бледная акварель со Стеной плача в
Иерусалиме, мозаика из крохотных кусочков коробок от мацы, изображающая седер в
центральной Европе. Сложно поговорить здесь, оставшись незамеченными. И Липшиц это
понимал.
- Что до меня, я еще не решил, - сказал я, вытаскивая руку из его осклизлой ладони и
норовя поскорей уйти. - Но прошу не забывать, что я согласился играть в "Гамлете"
Шекспира, а не Тоски Давидович и даже не в вашем. Есть вопросы литературной чести, к
которым я, например, отношусь вполне серьезно. Что же до Красного Карлика, он за себя
скажет сам.
Красный Карлик как раз пробегал мимо. Пятница - день вареной курицы, а он обожает
ножки. Красный Карлик окинул нас подозрительным взглядом.
Липшиц весело махнул рукой: не задерживайся.
- Поляков - небольшая потеря. Красный Карлик зловеще улыбнулся.
- Казак, - прошипел он мне и поспешил далее, пренебрегши духовной пищей ради
подлинной.
Липшиц отвел меня в сторону.
- Слушайте, немного доброй воли с вашей стороны, немного - с моей, и мы устраним
разногласия. Неужели есть что-нибудь важнее самого спектакля? Сотрудничество - вот к чему
я призываю; амбиции нам не нужны. Если один пашет поле, другой стряпает обед, третий ведет
счета, а еще один стоит с ружьем на вышке - все работают на общее благо. Ни старших, ни
младших. А иначе арабы будут отрезать нам яйца и насиловать наших женщин.
- В этом конкретном кибуце, - сказал я, - равенство достигается другими способами.
- Хорошо, - ответил он, - поговорим начистоту. - Ящеричьей своей головкой
Липшиц делал выпады туда и сюда. Язык его то и дело шмыгал между губами. - Я вот о чем
думал: такой человек, как вы, Корнер, важен для спектакля. Такой человек должен занимать
положение непосредственно за мной. И вот что я предлагаю: вернитесь на репетиции, и вы -
мой помощник. Если со мной, не дай бог, что-то случится, вы - Гамлет! Это я объявлю перед
всей труппой.
Он пытался меня подкупить! Щеки у меня загорелись от стыда.
- Подождите, - продолжал он. - Это не все. Вернитесь к нам, и я сделаю вас
сорежиссером. Об этом я тоже объявлю. Подумайте, не отвечайте сразу. Не дай бог, что-то
случится со мной, вы сядете в режиссерское кресло, без вопросов. - Он умолк; язык его
пробежал по губам. - Это самое большее, что я могу предложить.
С таким человеком не надо иметь дело. Я круто повернулся и пошел прочь. Но коварством
его можно было только восхищаться: многие, шедшие на обед, видели, как мы беседуем.
Политическая подкладка этой встречи приведет наш птичник в большое волнение, начнутся
перегруппировки, перетекание из фракции во фракцию: "А, всего лишь переговоры перед
первым залпом". "По-видимому, путч не удался". "Новый Чемберлен в Мюнхене". "Разрядка".
"Война другими средствами". "Охватывающий сионистский маневр и аннексия". В этой войне
нервов Липшиц первым сделал удачный ход.
Позже ко мне в комнату пришли Гамбургер и Красный Карлик. Красный Карлик грубо
протиснулся мимо меня и, забравшись в мягкое кресло, почти утонул в его объятиях.
Гамбургеру он оставил стул возле моего стола. С минуту они смотрели на меня молча. Я закрыл
дверь.
Блеснул золотой зуб Красного Карлика.
- Итак, товарищ, вы выбрали жизнь за царя?
Естественно, я промолчал. На такой сарказм нечем ответить. Но поскольку стоя я
чувствовал себя как обвиняемый перед судьями, мне пришлось сесть на кровать.
- Чего хочет Липшиц? - спросил Гамбургер.
- Вы бы лучше спросили, чего хочет Корнер, - сказал Красный Карлик.
- Ради бога, Поляков, - сказал Гамбургер. - Корнер не предатель. Что еще за вздор?
Извинитесь перед ним, или я бросаю дело.
- Без обид, товарищ, - невозмутимо сказал Красный Карлик. Я изложил им то, что
сказал Липшиц.
- Так Липшиц знает, - грустно произнес Гамбургер.
- Вот до чего доводит мягкотелость, - прорычал Красный Карлик. - Послушали бы
меня, Липшиц со своими лакеями ползал бы сейчас у наших ног и просил пощады.
"Прощупаем остальных, - говорит этот Керенский. - Что скажет Пинский, Минский,
Штинский". А я вот что скажу: если хотите, чтобы народ взял Зимний дворец, ему надо поддать
под зад прикладом и пару раз пальнуть в воздух. - Он уселся в кресле по-турецки и с
закрытыми глазами стал раскачиваться взад и вперед, словно молясь про себя или страдая
животом.
- Вот если бы мы сразу пошли к Шайскопфу... - сказал Гамбургер. Он потянул себя за
длинную мочку и медленно покачал головой. Его худое белое лицо, печальное и в самые
лучшие минуты, выразило тяжелое отчаяние. - Корнер, у тебя не найдется печенья? Может
быть, немного шнапса?
- Водки, - сказал Красный Карлик.
Я взял из шкафа бутылки и стаканы и достал имбирное печенье.
- При таких настроениях в Вэлли-Фордж (Поселок в штабе Пенсильвания, где после
нескольких поражений, в трудных условиях, отсиживалась Континентальная армия
Вашингтона), - сказал я, - мы бы сегодня салютовали "Юнион Джеку" и пели "Боже, храни
королеву".
- Кое-кто из нас - да, - сказал Красный Карлик.
- Я всегда восхищался британским духом честного соперничества, - сказал Гамбургер и
задумчиво откусил от печенья.
- Чирик-чирик, - сказал Красный Карлик. Прежде чем закинуть голову, он придержал
ладонью свой затылок. Полстаканчика водки потекло по его пищеводу.
В наших рядах явно начался разброд. Мы подытожили результаты наших исследований.
Блум с нами, в обмен на роль Горацио. Сало Витковер, наш Клавдий, с нами, если мы
согласимся играть элгаровские "Пышность и торжества" (Цикл маршей композитора Эдуарда
Элгара (1857-1934). при всех его выходах и уходах - "вроде лейтмотива", говорит он. (Цена
небольшая, хотя сочинено это было, сколько помню, для Эдуарда VII.) Эмма Ротшильд, наша
художница по костюмам (и чемпион третьего этажа по шахматам), тоже с нами, молодчина, -
из преданности Синсхаймеру, чью память Липшиц оскорбляет своей режиссурой. Рейнальдо и
Полоний колеблются. Остальные примут то, что им подадут.
Не безнадежно, но и надежд особых не вселяет - единодушия нет.
- Что делать? - спросил Гамбургер.
- Чернышевский, - задумчиво произнес Красный Карлик, ссутулив плечи и качаясь
взад-вперед.
- Энергичнее работать с dramatis personae (Действующие лица), - предложил я. -
Использовать их недовольство. Воздействовать убеждением. Сколотить большинство.
- Может быть, еще не поздно, - сказал Красный Карлик и резко выпрямился. - Но
позвольте предостеречь вас одной цитатой: "Великие вопросы времени решаются не речами и
резолюциями большинства, а железом и кровью". Товарищ Ленин,1916 год.
- Бисмарк, - поправил я.
- Ленин!
- Гамбургер?
- Бисмарк, - устало отозвался Гамбургер.
- Какая разница? - сказал Красный Карлик и, словно желая скрыть свою ересь, быстро
глотнул водки, придержав ладонью затылок. - Революционер позаимствует и у "черной
сотни", если это нужно для освобождения масс.
Что бы он сказал, этот ленинец, если бы я поведал ему, что встретился с его героем в
Цюрихе в 1916 году? В ту пору он не произвел бы впечатления даже на Красного Карлика.
Борец за народное счастье был слишком озабочен тем, чтобы растянуть свои сантимы до конца
недели.
- Поздно уже, - сказал я.
- Что мы решили? - спросил Красный Карлик, в третий раз приняв полстакана водки и
оттого прослезившись.
Я взглянул на Гамбургера. Он кивнул.
- Пойдемте, Поляков. Сегодня ничего не будем решать. Красный Карлик соскочил на
пол.
- Придумал! - объявил он и, спотыкаясь, исполнил короткую жигу. (
- Завтра расскажете, - сказал Гамбургер.
- Очень просто, в том-то и прелесть! Вы, Корнер, принимаете предложение Липшица. Он
объявляет: если что-то со мной случится, режиссером становитесь вы.
- Вы сами не понимаете, что говорите, - сказал Гамбургер.
- Нет, послушайте. Как только он это объявит, мы им займемся!
- Бога ради, Поляков!
- Не понимаете? - сказал Красный Карлик. По щекам его текли слезы. - Так просто!
Гамбургер решительно взял его под руку.
- Завтра. А пока подумаем. - Он повел плачущего Полякова к двери. - Спокойной
ночи, Корнер.
- Спокойной ночи, - всхлипнул Красный Карлик.
К тому времени, когда Великая война, как ее уже называли, вступила в свой второй год,
молодому человеку в Германии стало неловко показываться без мундира. Не мог же я
предъявлять свое официальное свидетельство о непригодности в ответ на всякий косой и даже
брезгливый взгляд на улице! Это тем более удручало, что, как уже было сказано, я жаждал
принять участие в бойне. Уже звучали - или тебе слышались - антисемитские замечания о
лени евреев, о том, что они не патриоты и цинично наживаются на войне. Недавно, например,
"Симплициссимус" напечатал карикатуру, характерную для этих крепнущих настроений.
Офицер стоит перед шеренгой новобранцев, все они сидят, за исключением одного; этот один
стоящий - несомненно еврей. (Я говорю "несомненно", потому что он наделен всеми
гротескными стереотипными чертами, которые лет через десять будут с таким энтузиазмом
эксплуатироваться фашистами.) К еврею-новобранцу и обращается офицер.
"Скажи мне, Бахрах, - спрашивает он, - почему солдат должен с радостью отдать жизнь
за кайзера?" "Вы правы, лейтенант, - говорит еврей Бахрах. - Почему он должен отдать?"
(Мой двоюродный брат Иоахим отдаст ногу и глаз за кайзера, получив в обмен Железный крест
и маленькую пенсию. Наци, когда пришли к власти, забрали у него и то и другое, а потом и его
самого.)
Безобразным событием, которое побудило моего отца к действию, был завернутый в
записку камень, однажды теплой летней ночью пробивший окно нашей столовой и упавший к
ногам матери. В записке значилось: "Трусов надо расстреливать". Мы с отцом подбежали к
окну, но на улице никого не было.
- Ты опасен для всех нас, не только для себя! - закричал мой отец с выпученными
глазами и набухшими венами на висках. - Уезжай из Германии немедленно, сейчас же!
- Подожди, Людвиг... - начала моя мать.
- Фрида, предоставь это мне. Он должен уехать. - Отец заходил по комнате. -
Невыносимо! - сказал он. - Невыносимо!
Относилось это ко мне или к записке, которую он еще держал в руке, понять было
невозможно.
- Но куда он поедет? - спросила мать.
- В Швейцарию, - сказала тетя Маня.
Они разговаривали так, как будто меня там не было.
Сестра Лола сидела на диване молча, испуганная, и широко раскрытыми глазами смотрела
на обожаемого брата, который, кажется, совершил что-то несказуемо стыдное.
- А ты не думаешь, отец... - начал я.
- Молчать! - крикнул он. - Ничего интересного ты сказать не можешь. Ты
отправляешься в Швейцарию. Но не для того, чтобы болтаться с другими бездельниками,
спрятавшимися от войны. Никакого больше стихоплетства, хватит! Ты будешь изучать
что-нибудь полезное для твоей будущей карьеры, полезное, в конце концов, для фирмы, а со
временем, может быть, и для Отечества.
- Людвиг, но Отто хороший мальчик, он нас никогда не огорчал. Почему ты на него так
сердишься? Он не виноват, что не может воевать. Что он такого сделал?
Слезная отповедь матери подействовала. Уже более мягким тоном отец сказал:
- От этого может быть и польза. В Швейцарии он может действовать как агент фирмы
для связи с Америкой и другими нейтралами. Будет какая-то польза, обойдем кое-где
бюрократов. - Он выбежал из комнаты и заперся в кабинете.
Я не осуждаю моего бедного отца за эту вспышку. Он был в смятении, боялся за своих
женщин - камень, брошенный в окно, ужаснул мать, - боялся за свое положение в обществе,
боялся даже за меня. Может быть, уже забрезжила перед ним истина: шаткость фундамента, на
котором он построил свою веру в Просвещение и Освобождение, бацилла антисемитизма,
сидящая в самом сердце Volk'a (Народа (нем.).), непостоянство немецкой терпимости. Как все
бессильные, он вымещал свой гнев на невиновном.
Позже он тихонько постучал в мою дверь.
- Это не твоя вина, Отто, - сказал он, потрепав меня по голове. - Не расстраивайся ,
мой мальчик. Скоро война кончится, и ты вернешься к нам. - Он пришел, конечно, с добрым
намерением; это было самое близкое к извинению, что он мог себе позволить. Вообще у
родителей не принято извиняться перед детьми. Тем не менее слова его меня уязвили. Гораздо
лучше, казалось мне тогда, чтобы тебя несправедливо обвиняли в трусости, нежели
воспринимали как ребенка.
Маленьким мальчиком я однажды наблюдал, как жук пытался выбраться из стеклянной
вазы: вверх, вверх полз он по скользкой стене, а потом - раз! - падал на блестящую спинку и
отчаянно болтал ножками в воздухе. Перевернешь его, и он опять пополз, вверх, вверх, - и
снова сорвался! Как же ему хотелось вылезти!
Контессе не понравился бы Цюрих. Это неприятное место для клаустрофоба. В Цюрихе,
окруженном гнетущими горами, Контесса чувствовала бы себя как тот жук. А во время
Великой войны это ощущение запертости очень усилилось. Напряжение в воздухе было почти
осязаемо. Ты жил в безмолвном центре урагана, в тихом отнорке, а вокруг бушевала битва,
гремели орудия, мины рвали молодые ноги и руки в клочья, и целый мир, целый образ жизни
погибал на глазах.
Я прибыл в Цюрих (как уже было сказано) в середине сентября 1915 года, за месяц до
начала занятий в университете, так что у меня было время и устроиться, и осмотреться. Город
кишел беженцами и эмигрантами, спекулянтами, художниками, политическими неудачниками
и литераторами - выброшенными, так сказать, на берег озера и служащими Высшей Цели в
городе, известном прежде всего своей чистотой и скупостью. Тем не менее, вопреки всему -
то есть вопреки глупому "героическому" презрению к самому себе, - здесь, в Цюрихе,
впервые в
...Закладка в соц.сетях
