Жанр: Драма
Мир глазами гарпа
...ечных стирок), в брюках от вечернего костюма и в совершенно не
подходившем к этим брюкам пиджаке. Он что-то сказал бабушке, но она не поняла и
переспросила:
- Простите, как вы сказали?
- Я сказал, что могу рассказывать сны, - повторил человечек.
- Рассказывать сны? То есть пересказываете те сны, которые видели? - уточнила
бабушка.
- Да, я вижу сны и умею их рассказывать, - загадочно подтвердил он. Певец тут же
умолк, прислушался к разговору и пояснил:
- Он вам мигом расскажет любой сон любого человека, какой вы только пожелаете
узнать.
- Я совершенно уверена, что не желаю ничего слушать про какие-то чужие сны, -
отрезала бабушка. И с отвращением посмотрела на клок черных волос, выглядывающий
из расстегнутого ворота певца. На рассказчика снов она вообще смотреть не стала.
- Насколько я вижу, вы настоящая дама, - сказал ей рассказчик снов. - И не
станете откликаться на любой сон, который возьмет да и приснится, верно?
- Разумеется нет! - ответствовала бабушка и наповал сразила моего отца одним из
своих знаменитых взглядов "как-ты-мог-допустить-чтобы-такое-случилось-со-мной!".
- Но я знаю один сон, который вы бы никогда не оставили без внимания, - сказал
рассказчик снов и закрыл глаза.
Певец незаметным движением придвинул ему стул, и вдруг оказалось, что рассказчик
сидит совсем рядом с нами. Робо, хотя давно уже вышел из младенческого возраста,
забрался к отцу на колени.
- В высоком замке, - начал рассказчик снов, - рядом со своим мужем лежала в
постели женщина. Она проснулась внезапно среди ночи и никак не могла понять, что
же ее разбудило, однако чувствовала себя настолько свежей и бодрой, словно давно
уже наступило утро. Ей было отчего-то понятно, хотя она на него даже не
посмотрела, что муж ее тоже не спит и тоже проснулся совершенно внезапно...
- Надеюсь, это годится для детских ушей? Ха-ха-ха! - рассмеялся господин
Теобальд, но никто на него даже не взглянул. Бабушка, сложив руки на коленях,
внимательно смотрела на певца и на рассказчика; она сидела очень прямо, плотно
сдвинув колени и спрятав каблуки туфель под стул. Мать держала отца за руку. Я
сидел рядом с рассказчиком снов, от пиджака которого несло зверинцем. Он
помолчал и продолжил:
- Итак, женщина и ее муж лежали без сна и прислушивались к звукам во дворе и в
замке, который арендовали совсем недавно и знали не очень хорошо. Они еще не
привыкли на ночь запирать входные двери. Мимо замка часто гуляли деревенские
жители, а деревенским детишкам разрешалось висеть и качаться на старинных
воротах. Но что же все-таки разбудило супругов?
- Медведи? - спросил Робо, но отец приложил палец к его губам.
- Нет, они услышали топот лошадиных копыт, - сказал рассказчик снов.
Йоханна, которая сидела на своем жестком стуле, вздрогнула, закрыла глаза и
склонила голову на грудь.
- Да, они услышали храпение и топот лошадей, не желавших стоять на месте, -
продолжал рассказчик снов. - Муж той женщины коснулся ее руки и удивленно
спросил: "Там, кажется, лошади?" Женщина встала с постели и подошла к окну,
выходившему во двор замка. Она могла бы поклясться, что увидела во дворе целый
отряд конных воинов! И каких! Все в рыцарских доспехах; забрала шлемов опущены,
так что наверху их тихие голоса были едва слышны, точно голоса далекой слабой
радиостанции. Доспехи поскрипывали и позванивали, стоило лошадям шевельнуться.
Во дворе замка был высохший бассейн, посреди которого когда-то бил фонтан, но
теперь женщина с удивлением увидела, что фонтан снова бьет и бассейн полон воды;
вода переливалась через его потрескавшиеся, обломанные края, и лошади с
наслаждением пили. Рыцари выглядели усталыми, однако спешиваться явно не
собирались; они посматривали вверх, на темные окна замка, словно знали, что их к
этому водному источнику никто не приглашал, - и все же они нуждались в этой
краткой передышке на пути неизвестно куда.
Женщина видела, как поблескивают в лунном свете их большие щиты. Она замерзла,
осторожно отошла от окна и прилегла рядом с мужем.
"Что там?" - спросил он ее.
"Лошади", - отвечала она.
"Мне так и показалось, - сказал он. - Они там все цветы съедят".
"А кто построил этот замок?" - неожиданно спросила жена. Замок был очень старый,
они оба прекрасно об этом знали.
"Карл Великий", - сонным голосом ответил муж; он уже начинал засыпать.
А женщина все лежала без сна и все слушала журчание воды, которая, казалось,
сбегала по всем трубам замка, по всем его желобам, чтобы наполнить тот бассейн
во дворе. И еще она все время слышала тихие, искаженные забралами и расстоянием
голоса воинов - воинов Карла Великого, говоривших на каком-то мертвом языке.
Мертвый язык и голоса рыцарей казались женщине столь же ужасными, сколь ужасным
казался ей далекий VIII век и люди, называвшиеся франками. А лошади пили, и
пили, и никак не могли напиться.
Женщина все ждала, когда же эти люди уйдут; она совсем их не боялась, понимая,
что они просто совершают некое странствие и это остановка в пути, в одном из
мест, когда-то хорошо им знакомых. И еще она чувствовала, что, пока слышен звук
текущей воды, нельзя тревожить покой замка и царящую в нем тьму. Когда же она
наконец уснула, ей казалось, что воины Карла Великого все еще там.
Утром муж спросил ее:
"Ты тоже слышала звук струящейся воды?"
" Да, - сказала она, - конечно слышала".
Но фонтан, разумеется, был сух, и цветы остались не тронуты, это было видно даже
из окна спальни. Хотя обычно цветы лошади едят с удовольствием.
"Посмотри, - сказал муж, когда они вместе спустились во двор, - нигде никаких
отпечатков подков! И навоза нет! Должно быть, нам все это приснилось".
Она не сказала ему, что там были еще и воины в рыцарских доспехах, а к тому же
вряд ли двум разным людям может присниться один и тот же сон. Она не стала
напоминать мужу, что он слишком много курит и порой не способен почувствовать
даже аромат только что сваренного супа в собственной тарелке, а уж запаха
лошадей, находившихся так далеко внизу, под открытым небом, он и вовсе не учует.
Она видела тех воинов (а может, они ей снились?) еще раза два, пока они жили в
замке, но муж больше ни разу не проснулся одновременно с нею. И каждый раз они
появлялись неожиданно. Однажды она проснулась, чувствуя на языке вкус металла,
словно лизнула старую ржавую железяку - меч? нагрудную пластину доспехов?
кольчугу? наколенник? - и выглянула в окно. Они снова были там, во дворе, только
погода уже начинала портиться, похолодало, и над водой в бассейне поднимался
густой туман, почти скрывая из виду коней, побелевших от инея. И на этот раз
воинов было гораздо меньше, чем в прошлый, словно суровая зима и тяжкие
испытания вырвали из их рядов многих товарищей. В самый последний раз лошади
показались ей похожими на привидения, а люди - на пустые доспехи, накрепко
приделанные к седлам. Морды лошадей совсем обледенели. И дышали они (а может,
люди?) хрипло, затрудненно...
Муж этой женщины, - сказал рассказчик снов, - вскоре умер от какой-то
респираторной инфекции. Но тогда она еще не знала, что он вскоре умрет.
Бабушка подняла голову и с размаху влепила рассказчику снов пощечину - прямо по
его сине-серому от густой щетины лицу. Робо у отца на коленях испуганно сжался в
комок. Моя мать схватила Йоханну за руку. Певец нервным движением отбросил назад
волосы и вскочил - то ли испугавшись, то ли готовый с кулаками защищать своего
друга. Однако рассказчик снов драться не собирался; он молча поклонился бабушке
и вышел из гостиной. Казалось, они с Йоханной заключили какой-то молчаливый
договор, который, впрочем, не принес радости ни тому, ни другой. Мой отец снова
записал что-то в своем гроссбухе.
- Ну что, разве плохая история? Ха-ха-ха! - бодренько спросил нас господин
Теобальд и взъерошил Робо волосы, чего тот терпеть не мог.
- Господин Теобальд, - сказала моя мать встревожено, - а знаете, ведь и мой отец
умер от респираторной инфекции!
- О господи, черт подери! - воскликнул Теобальд. - Мне очень жаль, сударыня, -
обернулся он к бабушке, но та говорить с ним не пожелала.
Потом мы повели бабушку обедать в ресторан категории А, однако она едва
притронулась к еде.
- Этот тип - цыган, - заявила она. - Сатанинское отродье! Да к тому же
венгерский цыган!
- Мама, перестань, прошу тебя, - сказала ей наша мать. - Ну откуда ему было
знать про папу?
- Он знает куда больше, чем ты! - отрезала бабушка.
- Шницель просто превосходный, - заметил отец, записывая что-то в свою тетрадь.
- И красное "Gumpoldskirchner" к нему в самый раз.
- И телячьи почки очень вкусные, - сказал я.
- И яйца тоже, - сказал Робо.
Но бабушка хранила молчание до тех пор, пока мы не вернулись в пансион
"Грильпарцер"; только теперь мы заметили, что дверь в туалет подвешена
сантиметров на тридцать выше уровня пола, так что напоминает, с одной стороны,
дверцы в американских туалетах, а с другой - двери в "салунах", какими их
изображают в вестернах.
- Так. Я очень рада, что успела воспользоваться туалетом в ресторане, - заметила
бабушка. - Господи, как это отвратительно! Постараюсь не выходить в туалет и не
предоставлять возможности каждому, кто проходит мимо, пялиться на мои голые
лодыжки!
Когда мы оказались в своем "семейном" номере, отец сказал:
- А ведь, по-моему, Йоханна тоже когда-то жила в замке. По-моему, они с дедом
арендовали что-то в этом роде, только давно.
- Да, - сказала мама, - еще до моего рождения. Они арендовали замок
Катцельсдорф. Я видела фотографии.
- Вот почему рассказ этого венгра так ее расстроил! - догадался отец.
И тут в их разговор влез Робо.
- В коридоре кто-то катается на велосипеде! - сообщил он. - Я видел, как прямо у
нас под дверью проехало колесо.
- Робо, иди спать, - сказала мама.
- Но колесо действительно проехало! - возмутился Робо. - И оно скрипело "сквик,
сквик"!
- Довольно. Спокойной ночи, мальчики, - сказал отец.
- Почему нам нельзя и слова сказать? - заступился я за брата. - Мы тоже хотим
поговорить.
- Вот и разговаривайте друг с другом, - сказал отец. - А я в данный момент
разговариваю не с вами, а с мамой.
- Я очень устала и хочу спать, - сказала мама. - И я бы предпочла, чтобы никто и
ни с кем больше не разговаривал.
Мы постарались не разговаривать и лежали тихо. Возможно, даже уснули. А потом
Робо разбудил меня и шепотом сообщил, что ему нужно в уборную.
- Ты же знаешь, где она находится, - прошептал я в ответ.
Робо вышел, но дверь оставил чуточку приоткрытой; я слышал, как он идет по
коридору, касаясь рукой стены. Вернулся он очень быстро.
- Там кто-то есть! - сказал он.
- Ну и что? Подожди, пока этот человек закончит свои дела, и заходи.
- Там даже свет не горел, - не унимался Робо, - а я все равно видел - я заглянул
под дверь. Там кто-то есть - в темноте!
- Я и сам предпочитаю делать это в темноте, - сказал я.
Но Робо упорно хотелось поделиться со мной всем, что он там увидел. Оказывается,
из-под двери были видны не ноги, а руки.
- Руки? - переспросил я.
- Да! Там, где должны были стоять ноги! - Робо поклялся, что все так и было.
- Слушай, не мешай мне спать! - рассердился я.
- Пожалуйста, пойдем туда и посмотрим, - умоляющим тоном попросил он. Я
потащился по коридору за ним следом, и конечно же в уборной никого не оказалось.
- Руки ушли... - растерянно прошептал Робо.
- Ну, естественно! Из уборной всегда лучше всего на руках выходить, - насмешливо
сказал я. - Ладно, иди писай, я тебя здесь подожду.
Он вошел в уборную, печально шмыгая носом, и помочился в темноте. Мы двинулись
обратно и, когда уже подходили к нашему номеру, встретились с черноволосым
человеком небольшого роста, с такой же синеватой щетиной на щеках, как у
рассказчика снов, который так рассердил бабушку, и в такой же чистой, хотя и
поношенной одежде. Он послал нам улыбку. И мне пришлось признать, что шел он на
руках!
- Видишь? - прошептал Робо. Мы вошли в номер и накрепко заперли за собой дверь.
- В чем дело? - спросила мама.
- Там какой-то человек на руках ходит, - сказал я.
- Он и писает, тоже стоя на руках! - добавил Робо.
- Категория С! - пробормотал сквозь сон отец; отцу часто снилось, что он делает
пометки в своей толстой тетради.
- Хорошо, мы поговорим об этом утром, - сказала мать.
- Может, это просто акробат, которому вздумалось подшутить над тобой, потому что
ты еще маленький, - сказал я Робо.
- А откуда он знал, маленький я или большой, если он в это время в уборной был?
- спросил Робо.
- Немедленно спать! - прошипела мама.
И тут из дальнего конца коридора донесся пронзительный вопль бабушки.
Мама накинула свой хорошенький зеленый пеньюар; отец облачился в купальный халат
и поспешно нацепил очки; я натянул брюки прямо на пижамные штаны. Первым в
коридор выскочил Робо. Из-под двери уборной исходил свет. Но бабушка,
находившаяся там, продолжала издавать ритмичные вопли.
- Мы здесь! - крикнул я ей.
- Мама, что случилось? - спросила наша мать. Мы стояли в широкой полосе света
возле двери в уборную. Нам были хорошо видны бабушкины розовато-лиловые шлепанцы
и ее белые, как фарфор, лодыжки. Кричать она перестала.
- Я слышала шепот, когда лежала в кровати, - сказала она из-за двери.
- Это были мы с Робо, - сказал я ей.
- А когда мне показалось, что в коридоре больше никого нет, я все-таки решилась
встать и пойти в уборную, - продолжала Йоханна, - но свет не включала и все
делала очень тихо. И тут я услышала, а потом и увидела это колесо...
- Колесо? - переспросил отец.
- Да, большое колесо. Оно несколько раз прокатилось мимо двери уборной.
Прокатится в одну сторону и тут же возвращается обратно...
Отец покрутил пальцами у виска и выразительно посмотрел на мать.
- У кого-то явно колесики не в порядке, - прошептал он, но мать сердито
сверкнула глазами, и он умолк.
- А когда я включила свет, - продолжала рассказывать бабушка, - колесо тут же
укатилось прочь.
- Я же говорил, что по коридору кто-то катается на велосипеде! - сказал Робо.
- Заткнись, Робо, - велел ему отец.
- Нет, это не велосипед, - сказала бабушка. - Там было только одно колесо.
Отец опять покрутил пальцами у виска.
- У нее самой одного-двух колесиков не хватает! - прошипел он, но мать сердито
его толкнула, даже очки набок съехали.
- А потом пришел кто-то другой и заглянул под дверь! - сказала бабушка. - Вот
тогда-то я и закричала.
- Кто пришел? - спросил отец.
- Я видела только его руки. Мужские руки - у него на пальцах были черные волосы,
- сказала бабушка. - Руки стояли точно напротив двери в уборную. Он, должно
быть, подглядывал за мной снизу.
- Он не подглядывал, бабушка, - сказал я, - он просто стоял там на руках.
- Не дерзи! - заметила мать.
- Но мы видели человека, который ходил по коридору на руках! - вмешался Робо.
- Ничего вы не видели! - сказал отец.
- Нет, видели! - возразил я.
- Мы сейчас своим криком всех перебудим, - предупредила нас мать.
В туалете с шумом спустили воду, и бабушка выплыла из-за двери с неизменным,
лишь слегка поколебленным достоинством. На ней был купальный халат, надетый
поверх пеньюара, из которого торчала очень длинная худая шея; вымазанное кремом
лицо казалось абсолютно белым. Выглядела она как вспугнутая гусыня.
- Это злой человек, и намерения у него дурные, - сказала она вдруг. - И ему
известны ужасные магические заклятья!
- Тому, кто смотрел на тебя из-под двери? - спросила мама.
- Тому, кто рассказал мне мой сон, - сказала бабушка. И слеза проделала дорожку
в толще крема у нее на щеке. - Это же мой сон, а он рассказал его всем! Просто
невероятно, что он его знает! Мой сон - о Карле Великом и его конных воинах... Я -
единственный человек, которому этот сон мог быть известен. Он мне приснился еще
до того, как ты родилась. - Она повернулась к нашей матери. - А этот злой колдун
рассказывал мне мой сон так, словно сообщал по телевизору "последние известия"!
Я даже твоему отцу никогда не рассказывала этот сон целиком. И никогда не была
уверена, что это действительно был сон. А теперь вокруг какие-то колдуны, какието
люди, которые ходят на руках, буквально поросших шерстью, какие-то магические
колеса... Я хочу, чтобы мальчики спали со мной!
В общем, бабушка переехала в наш "семейный" номер, находившийся довольно далеко
от уборной, и улеглась на постель моих родителей; лицо ее, вымазанное кремом,
сияло, точно лицо мокрого привидения. Я видел, что Робо не спит и наблюдает за
нею. Вряд ли и сама Йоханна спала хорошо; по-моему, ей опять снился тот сон о
смерти; она вспоминала последнюю зиму и замерзших воинов Карла Великого в их
металлических доспехах, покрытых инеем и почти неподвижных...
Наконец мне стало ясно, что придется тащиться в уборную. Я встал, заметив, что
круглые карие глаза Робо проводили меня до двери.
В уборной кто-то был. Свет там не горел, но у стены напротив стоял одноколесный
велосипед. И в темной уборной кто-то без конца спускал воду - словно там
забавлялся ребенок, не дававший бачку даже наполниться до конца.
Я подошел ближе и заглянул под дверь - тот, кто был внутри, явно стоял не на
руках, я, безусловно, увидел ноги, только они не касались пола, словно их
обладатель стоял на цыпочках; подошвы этих ног, повернутые ко мне, были темнокрасного
цвета, а ступни - поистине огромны и приделаны к очень коротким,
покрытым густой шерстью голеням. В общем, настоящие медвежьи лапы, только
почему-то без когтей. У медведя когти не убираются, не то что у кошки. Если
когти есть, ты их сразу видишь. Значит, тут либо человек, переодетый медведем,
либо медведь, у которого удалили когти. Домашний медведь, может быть, подумал я.
Или - если судить по его поведению в туалете - медведь, вломившийся в дом? Во
всяком случае, по запаху я понял, что это никакой не человек в медвежьей шкуре,
а самый настоящий медведь.
Я отступил к двери в бывшую бабушкину комнату, за которой, как выяснилось,
прятался мой отец, ожидавший очередных неприятностей. Он резко распахнул дверь,
и я буквально ввалился в номер, испугав нас обоих. Мама села в кровати и
натянула стеганое одеяло на голову. "Я его поймал!" - крикнул отец, падая на
меня. Пол дрогнул; велосипед, принадлежавший медведю, пошатнулся и въехал прямо
в дверь уборной, откуда выскочил перепуганный зверь и чуть не растянулся в
коридоре, споткнувшись о свой велосипед. Он испуганно посмотрел в открытую дверь
номера на отца, который все еще сидел верхом на мне, поднял велосипед, сказал:
"Гррауф!" Отец тут же захлопнул дверь.
На другом конце коридора послышался женский голос:
- Дуна, ты где?
- Харрф! - сказал медведь.
Мы услышали, как женщина подошла к нему и сказала:
- Ох, Дуна, ты все упражняешься! Никак не поймешь, что заниматься нужно днем, а
не ночью!
Медведь не ответил. Отец осторожно приоткрыл дверь.
- Только в комнату никого не впускай! - предупредила мать, по-прежнему сидя под
одеялом.
В коридоре возле медведя стояла очень красивая, но уже не очень молодая женщина,
а медведь ловко балансировал в седле своего одноколесного велосипеда, одной
лапой держась за плечо женщины. На голове у женщины красовался ярко-алый тюрбан,
а сама она была с ног до головы обмотана куском материи, напоминавшим занавеску.
На ее пышной груди виднелось ожерелье из медвежьих когтей; длинные серьги
касались плеч, причем одно плечо было совершенно обнажено. Мы с отцом так и
уставились на нее.
- Добрый вечер, - сказала она. - Простите, что побеспокоили вас. Дуне запрещено
упражняться по ночам, но он так любит свою работу!
Медведь что-то проворчал и покатил дальше по коридору. Он отлично держался в
седле, но ехал небрежно - задевал стены коридора, лапищами касался фотографий
конькобежцев в рамках. Женщина поклонилась отцу и двинулась следом за медведем,
зовя его: "Дуна, Дуна!" и поправляя покосившееся фотографии на стенах.
- Дуна - это от венгерского названия Дуная, - сказал мне отец. - Этого медведя
назвали в честь нашего любимого Дуная. - Иной раз ему казалось странным, что и
венгры тоже способны любить эту реку.
- Значит, медведь настоящий? - спросила мама из-под одеяла, но я предоставил
отцу возможность разъяснить ей происходящее и удалился. Я знал, что утром
господину Теобальду придется отвечать на множество самых разных вопросов и тогда
уж я смогу получить всю необходимую информацию в развернутом виде.
Я зашел в уборную, стараясь поскорее справиться со своими делами, подгоняемый
царившим там острым запахом зверя, кроме того, мне чудилось, что все кругом
покрыто медвежьей шерстью, хотя он оставил туалет в полном порядке - во всяком
случае для медведя.
- А я видел медведя! - прошептал я, но Робо, оказывается, уже переполз в
бабушкину кровать и крепко спал у нее под боком. Сама же Йоханна не спала.
- С каждым разом я видела все меньше и меньше воинов, - сказала она. - В
последний раз их оставалось всего девять. И все выглядели такими голодными! Они,
похоже, съели и запасных лошадей. Тогда стояли ужасные холода!.. Как мне
хотелось им помочь! Но ведь мы жили в такие далекие друг от друга эпохи! Как я
могла помочь им, если тогда и на свет-то еще не родилась? Разумеется, я
понимала, что они непременно умрут. Но это заняло так много времени... В последний
раз, когда они пришли, фонтан был замерзший, и они мечами и пиками разбили лед
на куски, развели костер и стали топить лед в котле. А потом достали из
седельных сумок кости - разные и совсем без мяса - и покидали их в котел, чтобы
сварить бульон. Должно быть, весьма жиденький бульон получился. Не знаю, чьи это
были косточки. Кроличьи, должно быть. А может, оленя или дикого кабана. Или
запасных лошадей. Я старалась не думать о том, что это могли быть и кости
исчезнувших воинов...
- Ты, бабушка, ложись-ка и спи, хорошо? - ласково сказал я ей.
- И ты ложись. И не беспокойся насчет того медведя, - сказала она мне.
Ну а что дальше? - думал Гарп. Что с ними может случиться дальше? Он и сейчас
еще не был до конца уверен, что с его героями уже что-то случилось и почему это
случилось именно с ними. Гарп был прирожденным рассказчиком; он мог выдумывать
одну историю за другой, точно нанизывая ожерелье, но каков был их общий смысл и
сюжет? Что, например, значил этот сон и какова судьба рассказчика сна и его
друга, певца? И что будет с остальными героями? Ведь все это нужно как-то
соединить, дать всему этому естественное объяснение... А какое объяснение будет
естественным? И какой конец позволит им всем стать частью одного и того же мира?
Гарп понимал, что его знаний пока недостаточно, но доверял своему внутреннему
чутью. Это чутье привело его к дверям пансиона "Грильпарцер", и теперь остается
лишь довериться инстинкту, который твердит, что двигаться дальше нельзя, пока он
не узнает о жизни гораздо больше, чем теперь.
То, что делало Гарпа старше и мудрее его девятнадцати лет, не имело никакого
отношения к его жизненному опыту и образованию. У него было внутреннее чутье,
была определенная решимость, было терпение, гораздо более крепкое, чем обычно у
таких молодых людей, и он просто любил работать как следует. Если приплюсовать
знания в области языка и литературы, которые дал ему мистер Тинч, то в этом и
состояло его богатство. По-настоящему на Гарпа подействовали только два факта
его жизни: страстное желание матери во что бы то ни стало написать книгу и то,
что самые душевные и по-человечески близкие отношения сложились у него с
проституткой. То и другое, как выяснилось впоследствии, как раз и помогло Гарпу
в формировании его знаменитого чувства юмора.
Он снова отложил "Пансион "Грильпарцер" в сторону. До поры до времени, думал он,
понимая, что должен узнать о жизни как можно больше, хотя единственное, что он
мог делать, - это смотреть вокруг, бродить по Вене и учиться. Вена ради него как
бы затаила дыхание. И жизнь тоже. Чувствуя это, он без конца расспрашивал
Шарлотту, старался подмечать, что и как делает его мать, но, видимо, был пока
просто слишком молод. Он знал, ему необходимо обрести умение видеть. Видеть
общий порядок вещей, видеть совершенно по-своему. Это придет, твердил он себе,
словно тренируясь перед очередными состязаниями по борьбе, когда приходится
делать массу бессмысленных, но необходимых вещей - прыгать через веревочку,
бегать круг за кругом по узенькой дорожке, поднимать тяжести.
Даже у Шарлотты есть свое видение мира, думал Гарп и совершенно точно знал, что
оно есть у его матери. Однако ему не хватало пока мудрости вообразить себе мир
глазами Дженни Филдз. Впрочем, он был уверен: дайте срок, и он сумеет увидеть
мир своими собственными глазами, без помощи и подсказки со стороны реального
мира, который его окружает и вскоре станет ему помощником.
6. "Пансион "Грильпарцер"
Когда в Вену пришла весна, "Пансион "Грильпарцер" еще не был закончен; Гарп,
разумеется, не писал Хелен о знакомстве с Шарлоттой и ее подругами. Дженни -
ценой неимоверных усилий! - удалось поднять свое мастерство на более высокий
уровень; в частности, она нашла наконец подходящие слова для тех мыслей и
чувств, которые кипели в ней с того самого вечера, когда она обсуждала с Гарпом
и Шарлоттой тему "плотского вожделения", - старые слова из ее собственной давней
жизни, но благодаря им она сумела выстроить начальную фразу той книги, что
впоследствии сделала ее знаменитой.
"В этом мире грязных душ и мыслей, - писала Дженни, - ты либо чья-то жена, либо
чья-то содержанка (или попросту шлюха), либо на пути к первому или же второму
состоянию". Это предложение сразу задало книге определенный тон, которого ей так
недоставало. Дженни обнаружила, что стоило ей начать с этого предложения, и ее
автобиографию тотчас окутала некая аура, как бы связавшая воедино разрозненные
куски ее жизненной истории, - примерно так туман сглаживает неровный ландшафт,
примерно так уличная жара постепенно повышает температуру во всем доме,
проникает в каждую комнату. Это предложение пробудило к жизни и другие, ему
подобные, и Дженни по мере сил и умений вплетала их в свое повествование, словно
яркие связующие ни
...Закладка в соц.сетях
