Жанр: Драма
Мир глазами гарпа
... 1943 году. Во-вторых, рождаемость
среди коренных венцев с аншлюса и до конца войны, то есть в 1938-1945 годах,
была минимальной, хотя немало детишек родились в результате изнасилований. В
целом же многие жители Вены вполне сознательно не хотели заводить детей вплоть
до 1955 года - до конца русской оккупации. В течение семнадцати лет Вена была
оккупирована иностранцами, и понятно, что ее жители отнюдь не считали этот
период достаточно благоприятным, чтобы иметь детей. Ну а для Гарпа это оказалось
весьма поучительно - довольно долго прожить в таком месте, где чувствуешь себя
странно одиноким только потому, что тебе восемнадцать лет. Возможно, именно это
заставило его быстрее повзрослеть и почувствовать, что "Вена скорее музей, где
помещается мертвый город, - как он писал Хелен, - чем город, который полон
музеев и все еще жив".
Впрочем, наблюдения Гарпа не носили критического характера. Ему как раз очень
нравилось слоняться по городу как по музею. "Более живой и реальный город,
возможно, не настолько пришелся бы мне по душе, - писал он позднее. - Вена,
находившаяся в своей предсмертной фазе, лежала притихшая и совершенно не мешала
мне смотреть на нее, думать о ней и снова смотреть. В живом городе я бы никогда
не сумел заметить столь многого. Живые города никогда не стоят на месте и вечно
меняют свой облик".
Итак, Т.С. Гарп в течение всех оставшихся теплых месяцев только и делал, что
писал "заметки" о Вене и письма Хелен Холм, а также вел домашнее хозяйство,
обеспечивая нормальную и спокойную жизнь своей матери, которая к давно
избранному ею одиночеству прибавила писательское затворничество. "Моя мать,
писательница", - шутливо именовал ее Гарп в письмах к Хелен, однако в душе
завидовал Дженни: ведь она все-таки что-то упорно писала, а он чувствовал, что
безнадежно увяз в своем неначатом рассказе. Он понимал, что первоначально
задуманный сюжет можно развивать до бесконечности, подсовывая выдуманным героям
одно приключение за другим, но что же с ними случится в итоге? Они попадут в
очередной ресторан категории В, где десерты готовят настолько плохо, что им
никогда в жизни не получить вожделенной категории? Или в очередную гостиницу,
которая вот-вот скатится в категорию С, потому что в вестибюле там вечно пахнет
плесенью? Впрочем, можно бы, скажем, отравить кого-нибудь из членов
инспекторской семьи в ресторане класса А, но что это будет значить? Можно ввести
в повествование сумасшедших или даже преступников, которые, например, будут
скрываться в одном из пансионов, но как увязать этих преступников с общим
замыслом произведения?
Вот тут-то Гарп и понимал, что общего замысла у него нет.
Однажды он увидел, как бродячие цирковые артисты из Венгрии или Югославии
выгружаются на вокзальный перрон, и попытался вообразить этих людей внутри
своего рассказа. У циркачей был медведь, который кружил на мотоцикле по
автостоянке. Собралась небольшая толпа, и между людьми ходил на руках какой-то
человек, собирая в плошку, которую держал ногами, деньги за выступление медведя;
иногда он случайно падал, как, впрочем, и медведь на своем мотоцикле.
Наконец мотоцикл заглох окончательно и больше заводиться не пожелал. Гарп так и
не узнал, что за номера у остальных двух членов труппы, которые как раз
намеревались сменить "на арене" медведя и человека, ходившего на руках, потому
что в этот момент появились полицейские и потребовали от циркачей заполнить
целую кучу каких-то документов. Зрителям это было совсем неинтересно, и они
постепенно разошлись. Гарп задержался дольше остальных, но не потому, что его
интересовало продолжение жалкого представления, а потому, что ему хотелось
вставить этих циркачей в свой рассказ. Хотя пока что он понятия не имел, как это
сделать. Уже уходя с вокзала, он услышал, как взревывает мотоцикл: медведь
готовился в очередной раз повторить свой номер.
Единственное, что удалось придумать Гарпу за несколько недель, это название
рассказа: "Австрийское туристическое бюро". Название ему не нравилось. Он словно
опять отступил назад, став туристом, вместо того чтобы стать писателем.
Но с приходом холодов Гарп окончательно устал от туризма; он начал писать Хелен
злые письма, упрекая ее, что она слишком редко и нерегулярно ему отвечает, что,
собственно, свидетельствовало скорее о том, что сам он писал ей слишком часто.
Да и занята Хелен была куда больше: она училась в колледже, поступила сразу на
второй курс, так что ей пришлось досдавать массу предметов. Если в те ранние
годы Хелен и Гарп и были в чем-то похожи, так это в том, что оба словно вечно
куда-то спешили и опаздывали. "Оставь бедную Хелен в покое, - советовала Гарпу
Дженни. - Вообще-то я полагала, что ты будешь писать и еще кое-что, кроме писем
к ней". Но Гарпу было неприятно работать в одной квартире с матерью, будто
соревнуясь, кто больше напишет. Пишущая машинка Дженни почти не умолкала, не
давая ей времени подумать, и порой Гарпу казалось, что этот равномерный стук
вполне способен положить конец его писательской карьере еще до того, как она
успеет начаться. "Моя мать никогда понятия не имела ни о работе в тишине, ни о
том, чтобы хоть изредка пересматривать собственные мысли и изречения", - как-то
заметил Гарп.
К ноябрю у Дженни на письменном столе лежало шестьсот машинописных страниц
рукописи, однако ей по-прежнему казалось, что к работе она еще и не приступала.
У Гарпа даже сюжета такого не было, чтобы изложить его на пристойном количестве
страниц. И он понял, что воображение пробудить куда труднее, чем воспоминания.
"Прорыв", как он назвал это в одном из писем к Хелен, случился холодным снежным
днем в Музее истории Вены. От их дома до этого музея ничего не стоило дойти
пешком, но Гарп почему-то до сих пор туда не сходил, считая, что музей совсем
близко и можно посетить его в любой свободный день. Дженни не раз говорила ему о
Музее истории. Это было одно из немногих мест, которые она посещала
самостоятельно и которые находились в пределах пространства, называемого ею "у
нас по соседству".
Упоминала она и о том, что там есть специальная комната какого-то писателя,
только она забыла, какого именно. Хотя ей казалось, что иметь в музее такую
писательскую комнату - затея весьма интересная.
- Это настоящая комната писателя, мам? - спросил Гарп.
- Да, и обставлена его собственной мебелью. А может, они и стены и пол тоже к
себе перенесли - не знаю уж, как они умудрились.
- А зачем? - удивился Гарп. - И что делает эта комната в музее?
- По-моему, это была его спальня, - продолжала Дженни. - Но, кажется, он и писал
там же.
От изумления Гарп округлил глаза. Ему это казалось почти неприличным: неужели
там же стоит стакан с зубной щеткой писателя? И его ночной горшок?
Но комната была самая обыкновенная, только кровать выглядела слишком маленькой,
словно детской. И письменный стол тоже. Вряд ли это был человек экспансивный,
почему-то подумал Гарп. Мебель темного дерева выглядела невероятно хрупкой. Гарп
подумал, что у его матери кабинет гораздо лучше. Тот писатель, чья комната была,
точно в раку, помещена в Музей истории Вены, носил имя Франц Грильпарцер[7 -
Франц Грильпарцер (1791-1872) - австрийский писатель, поэт и драматург,
сочетавший в своем творчестве мифологические, исторические и сказочные черты и
сюжеты.], Гарп о нем никогда не слышал.
Франц Грильпарцер умер в 1872 году; этот австрийский поэт и драматург мало
известен за пределами Австрии. Он один из тех писателей, которым не удалось
пережить свой век и сохранить сколько-нибудь продолжительную популярность у
читателей. Впоследствии Гарп будет отстаивать точку зрения, что Грильпарцер и не
заслуживал пережить XIX век. Пьесы и стихотворения Гарпа не интересовали вообще,
однако он пошел в библиотеку и прочел то, что считалось шедевром среди прочих
произведений Грильпарцера: длиннющий рассказ "Бедный музыкант". Возможно,
подумал Гарп, моих трех лет изучения немецкого в Стиринг-скул все-таки
недостаточно, чтобы по-настоящему оценить этот рассказ (который вызвал у него
чуть ли не отвращение), и отыскал в букинистической лавке на Габсбургергассе его
английский перевод, но и на английском рассказ ему совершенно не понравился.
Ему казалось, что рассказ этот - просто смехотворная мелодрама, написанная к
тому же весьма неумело и страшно сентиментальная. Отчасти, хотя и весьма
отдаленно, "Бедный музыкант" напоминал некоторые русские рассказы XIX века, в
которых главный герой обычно нерешителен, робок и вообще - неудачник во всех
отношениях. Однако Достоевский, например, вполне способен был, по мнению Гарпа,
увлечь читателя даже подобным слезливым сюжетом. Что же касается Грильпарцера,
то он просто раздражал своей слащавой тривиальностью.
В той же букинистической лавке Гарп купил английский перевод "Размышлений" Марка
Аврелия; на занятиях латынью в Стиринг-скул их заставляли читать Марка Аврелия,
но по-английски Гарп его никогда прежде не читал. А купил он эту книгу потому,
что хозяин лавки сказал ему, что Марк Аврелий умер именно в Вене.
"Время человеческой жизни, - писал Марк Аврелий, - миг; ее сущность - вечное
течение; ощущение - смутно; строение всего тела - бренно; душа - неустойчива;
судьба - загадочна; слава - недостоверна. Одним словом, все, относящееся к телу,
подобно потоку, относящееся к душе - сновидению и дыму". И Гарп почему-то
подумал, что Марк Аврелий жил не иначе как в Вене, когда писал это.
Мрачные размышления Марка Аврелия были, разумеется, предметом серьезного
писательства, думал Гарп. А вот разница между Грильпарцером и Достоевским была
отнюдь не в предмете. Она - в уровне ума и доброты, заключил он, в уровне
истинного мастерства и артистичности. Отчего-то столь очевидное "открытие" его
обрадовало. Годы спустя Гарп прочитал у одного критика в предисловии к
произведениям Грильпарцера: "Это был весьма впечатлительный, измученный
жизненными невзгодами человек, часто подверженный депрессиям, а порою самый
настоящий параноик, вечно раздраженный, вечно всем недовольный, буквально
задыхающийся от собственной меланхолии, - короче, очень сложный и вполне
современный человек".
"Возможно, все это и справедливо, - писал сам Гарп, - однако Грильпарцер был еще
и на редкость плохим писателем".
Убежденность Гарпа в том, что Франц Грильпарцер был "плохим" писателем, как ни
странно, дала ему самому впервые какую-то уверенность в собственных силах - он
поверил в себя как в писателя, еще ничего толком не написав. Возможно, в жизни
каждого писателя необходим такой момент, когда какого-то другого автора клеймят
за полную профессиональную непригодность. Инстинкт убийцы, проснувшийся в душе
Гарпа по отношению к бедному Грильпарцеру, был тайным и чисто борцовским. Читая
отзывы критиков, Гарп как бы наблюдал своего противника во время схватки с
другим борцом и старательно отмечал его слабости и просчеты, понимая, что сам
может сделать лучше. Он даже заставил Дженни прочесть "Бедного музыканта" - один
из редких случаев, когда его интересовало именно ее литературное мнение.
- Чепуха, - вынесла свой приговор Дженни. - Примитив. Слезливо и сентиментальнослащаво.
Взбитые сливки.
И оба остались этим приговором несказанно довольны.
- А знаешь, мне и комната его совсем не нравится, - сказала Дженни. - Разве
такой должна быть комната настоящего писателя?
- Ну, это-то, по-моему, никакого значения не имеет, мам, - заметил Гарп.
- Не скажи. Вся забитая барахлом, темная... И атмосфера в ней какая-то чересчур
нервная.
Гарп заглянул в комнату матери. На постели, на комоде под зеркалом (так что
посмотреться в него было совершенно невозможно) - всюду громоздились стопки
страниц ее невероятно длинного и путаного манускрипта. В общем, Гарпу
показалось, что комната матери тоже не очень-то похожа на комнату настоящего
писателя, но вслух он этого не сказал.
Он написал Хелен длиннющее послание, в котором обильно цитировал Марка Аврелия и
мордовал несчастного Франца Грильпарцера. По мнению Гарпа, "Франц Грильпарцер
умер в 1872 году, и умер навсегда, подобно дешевому местному вину, которое даже
вывезти никуда нельзя из Вены, потому что по дороге оно испортится". Письмо
напоминало борцовскую разминку мускулов перед состязанием, и Хелен, похоже, это
поняла. Гарп даже написал письмо под копирку - настолько оно ему нравилось - и
послал Хелен копию, а оригинал оставил себе. "У меня такое ощущение, - написала
ему в ответ Хелен, - что я понемногу превращаюсь в библиотеку или, точнее, в
папку для твоих черновиков".
Обиделась ли она? Гарп не настолько задумывался о чувствах Хелен, чтобы
спрашивать ее об этом. Он просто написал в следующем письме, что "вот-вот будет
готов писать". И не сомневался, что результатами Хелен теперь будет довольна.
Возможно, подобная самоуверенность у кого-то другого могла вызвать и негативные
чувства, но Хелен отнеслась к высказываниям Гарпа спокойно. Она упорно училась,
"пожирая" предлагаемые в колледже курсы с утроенной быстротой. Некоторая
самовлюбленность и эгоизм будущего писателя Гарпа ничуть не смутили ее; Хелен
Холм и сама бежала к поставленной перед собой цели с весьма примечательной
скоростью и очень ценила тех, кто исполнен такой же решимости. Кроме того, ей
нравились письма Гарпа; она отлично его понимала, сама будучи в значительной
степени эгоисткой, да и письма эти оказались на редкость хорошо и интересно
написаны, о чем она не уставала ему повторять.
А между тем жившие в Вене Дженни и Гарп по-прежнему развлекались шуточками по
адресу несчастного Грильпарцера. Они начали обнаруживать множество мелких
признаков того, что покойный писатель жил именно в этом городе: там имелись
улица Грильпарцергассе и кофейня его имени, а однажды в кондитерской они с
изумлением обнаружили слоеное пирожное, названное в его честь
"грильпарцерторте"! Пирожное оказалось чересчур сладким. Они выдумывали всякие
дурацкие словечки вроде "грильпарцерированный"; так, предлагая матери яйца на
завтрак, Гарп спрашивал, хочет ли она яйца всмятку или "грильпацерированные". А
как-то раз в зоопарке они долго наблюдали за исключительно долговязой и
неуклюжей антилопой, бока которой были покрыты клочьями вылезшей шерсти и
засохшими экскрементами; антилопа печально стояла в своем узком и вонючем зимнем
загоне, и Гарп тут же дал ей название "гну Грильпарцера".
По поводу своих писательских успехов Дженни однажды заметила, что "занимается
чистым грильпарцерством". Она имела в виду, что в тексте у нее появляются
персонажи и сцены, "похожие на отвратительный надрывный звонок будильника". Она
намекала на сцену в бостонском кинотеатре, когда к ней подсел тот солдат. "В
кинотеатре, - писала Дженни Филдз, - ко мне приблизился какой-то солдат, явно
охваченный плотским вожделением".
- Но это же просто ужасно, мам! - воскликнул Гарп, прочитав эти слова.
Использование выражений типа "охваченный плотским вожделением" Дженни и сама
называла "заниматься грильпарцерством".
- Но ведь именно так и было! - возразила она на этот раз. - Типичное плотское
вожделение.
- Ты лучше напиши, что его распирало от похоти, - предложил Гарп.
- Ну, опять "грильпарцерское" выражение, - сказала Дженни.
В общем-то, в жизни именно плотское вожделение и интересовало ее меньше всего.
Они обсудили эту тему достаточно подробно, и Гарп признался в своем "плотском
вожделении" к Куши Перси и даже выдал матери вполне пристойное описание сцены
соблазнения. Но Дженни от его рассказа в восторг отнюдь не пришла.
- А как же Хелен? - спросила она. - К Хелен ты тоже испытываешь плотское
вожделение?
Гарп признался, что испытывает.
- Ужас какой! - воскликнула Дженни. Плотское вожделение как чувство было ей
недоступно, она не понимала, что это такое и каким образом у Гарпа оно
ассоциируется с удовольствием, и еще меньше понимала, как вожделение можно
ассоциировать с любовью или привязанностью.
- "Все, относящееся к телу, подобно потоку", - неуклюже процитировал Гарп Марка
Аврелия. Мать только головой покачала. Они как раз обедали в ресторане,
убранство которого отличалось обилием красных тонов, поблизости от улицы
Блутгассе.
- "Кровавая улица"! - радостно перевел матери Гарп.
- Прекрати переводить мне каждое слово! - заявила вдруг Дженни. - Я совсем не
желаю знать все. - Ей просто не очень понравилась обстановка в ресторане, еда
была слишком дорогой, да и обслуживали их чересчур медленно. Домой они
возвращались уже поздним вечером. Было холодно, и игривые огоньки Кернтнерштрассе
мало их согревали.
- Давай возьмем такси, - предложила Дженни. Но Гарп упрямо твердил, что тут
совсем рядом остановка трамвая. - Черт бы тебя побрал с твоими трамваями! -
проворчала Дженни.
В общем, было ясно, что тема "плотского вожделения" окончательно испортила ей
вечер.
Первый район Вены сиял рождественскими огнями; между высоченными шпилями собора
Св. Стефана и массивным зданием Оперы было по меньшей мере семь кварталов
сплошных магазинов, баров и гостиниц. Зимой здесь можно было найти развлечение
на любой вкус.
- Мам, давай все-таки как-нибудь вечерком сходим в Оперу, - предложил Гарп. Они
прожили в Вене уже полгода, но в Опере не были ни разу: Дженни не любила слишком
поздно ложиться.
- Сходи один, - ответила она и вдруг увидела впереди трех женщин, стоявших в
рядок, в длинных меховых шубах; у одной из них была еще муфточка из того же
меха, что и шуба, и она прижимала муфту к лицу, дыша в нее, чтобы согреть руки.
Эта дама казалась вполне элегантной, хотя наряды ее соседок по панели отдавали
рождественской мишурой. Дженни с восторгом уставилась на муфточку. - Вот что мне
хотелось бы иметь! - воскликнула она, указывая на женщину. - Где я могу такую
купить? - Гарп не сразу понял, что она имеет в виду.
Он-то прекрасно знал, что эти женщины - проститутки.
А проститутки, увидев столь странную парочку, были весьма озадачены: красивый
мальчик и простоватая, но миловидная женщина, которая по возрасту годилась ему в
матери. Однако Дженни, шагая по улице, с таким достоинством опиралась на руку
Гарпа, и в разговоре их чувствовалось такое странное напряжение и даже смущение,
что проститутки тут же решили, что эта женщина никак не может быть матерью
хорошенького мальчика. А когда Дженни чуть ли не пальцем указала на них, они
разозлились, решив, что она тоже проститутка, перехватившая клиента на их
территории, да еще совсем мальчишку, да еще явно платежеспособного.
В Вене проституция легализована и находится под весьма сложным контролем. У
проституток даже есть нечто вроде профсоюза; каждой из них выдаются медицинские
сертификаты и удостоверения личности, а в публичных домах регулярно устраивается
врачебный осмотр. На богатые улицы первого района допускались лишь самые
шикарные проститутки. Ближе к окраинам "жрицы любви" были и поскромнее, и
постарее, и менее красивые. И там они конечно же стоили гораздо дешевле. В
каждом районе цены на услуги этих женщин были фиксированными. Так что, завидев
Дженни, шлюхи дружно выступили ей навстречу и преградили путь. Они быстро
определили, что Дженни совершенно не тянет на проститутку из первого района и
вообще, по всей видимости, работает независимо - что является нарушением закона,
а может, просто тайком выползла со своей окраины, надеясь подзаработать деньжат.
Ну что ж, не деньги она сейчас получит, а неприятности!
Честно говоря, принять Дженни за проститутку было довольно трудно, хотя
определить ее род занятий и возраст тоже оказалось затруднительно. Она столько
лет носила только медицинский халат, что совершенно не знала, как ей следует
одеваться в Вене. И пожалуй, склонялась к излишествам, особенно когда куданибудь
выходила с Гарпом, возможно вознаграждая себя за тот старый купальный
халат, в котором обычно писала. Она не имела почти никакого опыта в покупке
одежды, тем более что здесь, в чужом европейском городе, все вещи смотрелись
как-то по-другому. Не обладая собственным вкусом, Дженни просто покупала самые
дорогие наряды; в конце концов, деньги у нее были, а желания "таскаться по
магазинам" не было вовсе. Как и терпения. Вот почему в своих обновках она порой
выглядела точно рождественская елка, и, когда шагала рядом с Гарпом, никому в
голову не приходило принять их за близких родственников. Сам Гарп почти
постоянно носил форму Стиринг-скул: пиджак, галстук, удобные брюки - этакий
стандартный набор из магазина готового платья, который делал Гарпа практически
неразличимым в толпе любого большого города.
- Ты не мог бы спросить у этой женщины, где она купила муфточку? - пристала к
сыну Дженни. И тут именно женщина с муфтой вдруг заступила ей дорогу.
- Это же шлюхи, мам! - прошептал Гарп. Дженни так и замерла на месте. Женщина с
муфтой что-то говорила ей сердитым и резким тоном, но Дженни, разумеется, не
понимала ни слова и уставилась на Гарпа, надеясь, что он переведет.
- Моя мать всего лишь хотела спросить у вас, где вы купили такую хорошенькую
муфточку, - медленно сказал Гарп по-немецки.
- А, так они иностранцы! - пренебрежительно сказала одна из проституток.
- Господи, это ж его мать! - ужаснулась другая.
Женщина с муфтой продолжала пристально смотреть на Дженни, а та буквально глаз
не сводила с ее муфты. Гарп рассматривал проституток. Одна совсем молоденькая,
волосы уложены в высокую прическу, усыпанную золотыми и серебряными звездочками;
на щеке татуировка - зеленая звезда, а верхнюю губу чуточку подтягивает кверху
приметный шрам, отчего казалось, что с лицом у нее что-то не так, но что именно,
сразу и не скажешь. Тело у девицы, впрочем, изъянов не имело; она была высокая,
гибкая, стройная, и Дженни вдруг обнаружила, что внимательно на нее смотрит.
- Спроси у нее, сколько ей лет, - попросила она Гарпа.
- Мне восемнадцать, - ответила девушка на ломаном английском. - Я хорошо знаю
по-английски.
- Моему сыну столько же, - сказала ей Дженни, подталкивая Гарпа локтем. Она так
и не поняла, что они сперва приняли ее за свою "товарку". Когда Гарп позднее
сказал ей об этом, она пришла в ярость, но злилась только на себя. "Это всё мои
платья! - кричала она. - Я совершенно не умею одеваться!" И с этого дня Дженни
Филдз забросила свои наряды, вновь облачилась в форму сестры милосердия и ходила
в ней повсюду, словно пребывала на вечном дежурстве, хотя медсестрой она больше
никогда не работала и не хотела работать.
- Можно мне взглянуть на вашу муфточку? - спросила Дженни у женщины в роскошной
шубе, полагая, что все эти незнакомки говорят по-английски, однако английский
знала только молодая проститутка, и Гарпу пришлось выступить в роли переводчика.
Женщина весьма неохотно сняла муфточку, и из этого теплого гнездышка, где
прятались ее красивые руки, унизанные сверкающими перстнями, повеяло ароматом ее
духов.
У третьей из шлюх на лбу виднелась оспинка, будто отпечаток персиковой косточки.
За исключением этой рябинки да еще рта, который, на вкус Гарпа, был чересчур
маленьким и пухлым, точно ротик раскормленного младенца, все остальное в ней
вполне соответствовало стандарту - зрелая женщина лет двадцати с небольшим.
Возможно, подумал Гарп, у нее весьма пышная грудь, однако под черной меховой
шубкой разглядеть ее грудь как следует не смог.
А вот женщина с муфтой, по мнению Гарпа, была просто красавицей. Нежное
продолговатое, немного печальное лицо. И тело, наверное, безупречное, а движения
спокойные и неторопливые. Во всяком случае, рот у нее был очень спокойный.
Только по затаенной грусти в глазах и по обнаженным рукам Гарп догадался, что
ей, по крайней мере, столько же лет, сколько его матери, а может и больше.
- Это подарок, - сказала она Гарпу, указывая на муфту. - Мне подарили ее вместе
с шубой. - Мех был очень светлый, серебристый, удивительно мягкий и приятный на
ощупь.
- Да уж, вещь настоящая! - заметила молодая шлюха, говорившая по-английски. Она
явно восхищалась старшей подругой.
- Да вы почти в любом магазине можете купить что-нибудь подобное, ну, может, не
такое дорогое, - посоветовала Гарпу женщина с оспиной на лбу. И она указала в
сторону Кернтнер-штрассе. - Сходите, например, к Штефлю.
Она говорила на каком-то забавном наречии, которое Гарп понимал с трудом. Дженни
даже головы в ее сторону не повернула, а Гарп благодарно кивнул и снова
уставился на обнаженные запястья старшей из проституток, на ее тонкие пальцы,
унизанные кольцами.
- У меня руки замерзли, - тихонько заметила она Гарпу, и он взял у Дженни муфту
и вернул ей. Но Дженни и не думала уходить.
- Давай поговорим с ней! - не унималась она. - Я хочу расспросить ее о плотском
вожделении.
- О чем? - Гарп обомлел. - Мам, да ты что? Господи!
- О том, что мы недавно с тобой обсуждали, - спокойно пояснила Дженни. - Я хочу
спросить, что она думает о плотском вожделении.
Проститутки постарше вопросительно посмотрели на ту, что знала английский язык,
однако ее английский был не настолько хорош, чтобы сразу понять, о чем говорят
эти иностранцы.
- Холодно, мама, - жалобным тоном сказал Гарп. - И поздно уже. Пойдем домой, а?
- Скажи ей, что мы хотели бы пойти в какое-нибудь приличное и теплое место,
чтобы просто посидеть и поговорить, - настаивала Дженни. - Она ведь позволит нам
заплатить за нее, верно?
- Ну да, наверное, - простонал Гарп. - Но, мам, она ведь абсолютно ничего не
знает о плотском вожделении. Они же обычно почти ничего не чувствуют.
- Я хочу узнать о том плотском вожделении, которое испытывают мужчины, - строго
сказала ему Дженни. - О твоем, например. Уж о мужском-то вожделении она должна
кое-что знать, я полагаю.
- Мама, ради бога! - взмолился Гарп.
- Was macht's? В чем дело? - спросила Гарпа молоденькая проститутка. - Она что,
хочет купить муфту?
- Нет, нет, - поспешно ответил Гарп. - Она хочет купить одну из вас!
Старшая из проституток просто остолбенела, а та, что с оспиной на лбу,
рассмеялась.
- Вы не поняли, мама хочет всего лишь поговорить с одной из вас! - пояснил Гарп.
- Холодно очень, - сообщила молоденькая шлюха, подозрительно на него глядя.
...Закладка в соц.сетях
