Жанр: Драма
Четвертая рука
... слова.
Времени оставалось ровно столько, чтобы сказать: "Спокойной ночи, Дорис. Спокойной ночи,
мой маленький Отто", или что-нибудь равное по длительности.
Хотя Уоллингфорд отнюдь не считал, что изменил миссис Клаузен, - они ведь даже и не
женаты! - ему все же казалось предательством закончить эту передачу обычным пожеланием
спокойной ночи ей и их сыну. Памятуя о том, чем он занимался прошлой ночью с Мэри
Шаннахан, и зная, чем будет заниматься сегодняшней ночью с гримершей Энжи, он не
испытывал ни малейшего желания поминать само имя миссис Кляузен.
Ему хотелось сказать кое-что другое. Когда тягомотный сюжет наконец закончился, он
произнес, глядя прямо в объектив камеры:
- Будем надеяться, что на этом можно поставить точку.
Фраза оказалась практически той же длины, что и его обычное прощание с Дорис и
Отто-младшим, правда, в ней не надо было делать паузу, так что она заняла три секунды с
хвостиком вместо обычных четырех; это Патрик знал точно, поскольку засек время.
Если заключительные слова Уоллингфорда и не спасли рейтинг передачи, то вызвали
положительные отзывы прессы. В "Нью-Йорк тайме", ядовито комментировавшей подачу
материалов, связанных с гибелью Кеннеди-младшего, Патрика даже похвалили, сказав, что "это
были единственные три секунды честности за целую неделю лжи". Узел стянулся еще туже, и
добиться увольнения стало еще труднее.
Под конец пятничной программы Мэри Шаннахан, разумеется, так и не нашли; Уортон и
Сабина тоже куда-то смылись. Наверное, они где-то что-то снова обсуждали. Однако публики
было достаточно, и Патрик устроил настоящее шоу, демонстрируя свои чувства к Энжи, так что
даже чернокожая парикмахерша в гневе выбежала из гримерки, хлопнув дверью. Кроме того,
Уоллингфорд сознательно выждал, пока перед лифтами не собралась небольшая, но весьма
говорливая толпа сотрудниц, и только тогда появился там вместе с Энжи, явно намереваясь и
уйти вместе с нею.
Не обманывал ли он самого себя? Вряд ли можно считать интрижку с двадцатилетней
девушкой шагом на пути к самосовершенствованию. Но, быть может, в нем пробудился
прежний Патрик Уоллингфорд? Со всеми его штучками? Сколько раз мужчина должен
повторить свои "подвиги", чтобы они стали частью его натуры?
И все-таки Уоллингфорд чувствовал себя другим человеком; он выбрался на дорогу и
знал, куда ему идти. Долгий окольный путь вел его в Висконсин, хотя ему и приходилось
делать на этом пути изрядный крюк. И не один. Как оправдать, например, тот "крюк", который
он сделал прошлой ночью? И тем не менее все эти обходные маневры были просто подготовкой
для решающей встречи с миссис Клаузен и решающей попытки завоевать наконец ее сердце.
Примерно так убеждал себя Патрик.
Он повез Энжи в ресторан на Третьей авеню в районе Восьмидесятых улиц. После ужина
с вином они пешком отправились к дому Уоллингфорда. Энжи слегка спотыкалась. Она уже
немного завелась и во время очередного поцелуя с взаимным проникновением языков опять
наградила Патрика своей жвачкой. Скользкий комочек оказался у него во рту буквально через
секунду после того, как Патрик отпер и снова запер - уже изнутри - замок на входной двери
своей квартиры.
Жвачка была другой, с новым холодящим вкусом и серебристого цвета. Когда
Уоллингфорд выдохнул через нос, в ноздрях у него довольно сильно защипало; а когда он
попробовал дышать ртом, язык сразу замерз. Как только Энжи, извинившись, ушла в ванную,
Патрик выплюнул жвачку себе на ладонь и внимательно рассмотрел. Отливающий металлом
комочек был похож на шарик ртути. Патрик успел бросить его в раковину на кухне, включить
воду и даже вымыть руку до того, как Энжи выскочила из ванной, в одном полотенце и
кинулась в объятия Уоллингфорда. Ничего себе, прыткая девочка! Ночка, видимо, будет
о-го-го! А ведь надо еще собрать вещи для поездки в Висконсин...
Вдобавок ко всему приходилось выслушивать бесконечные телефонные звонки и
включенный на полную громкость автоответчик. Патрик хотел уменьшить звук, но Энжи
нужно было знать, кто именно звонит: на всякий случай она оставила номер Патрика своим
многочисленным родственникам. Впрочем, первый звонок был от нового шефа новостной
редакции - от Мэри Шаннахан.
Ее голос звучал на фоне обычной трескотни сотрудниц, праздновавших, видимо, новое
назначение Мэри. Контрастом на этом фоне звучал баритон официанта, перечислявшего
"особые блюда" сегодняшнего меню. Собственно, именно его голос Патрик и услышал, прежде
чем Мэри успела произнести хоть слово. Он тут же представил ее себе сгорбилась над своим
мобильником, словно тайком пробуя какое-то блюдо, и одной ладонью прикрывает ухо, а
другой - телефонную трубку и рот. Пряди светлых волос свисают ей на лицо и заслоняют
ярко-синий глаз. А сотрудницы редакции, конечно же, догадываются, что она звонит именно
ему.
- Ты скверно пошутил, Пат! - Этими грозными словами начиналось послание Мэри,
оставленное ему на автоответчике.
- Господи, да ведь это мисс Шаннахан! - в панике прошептала Энжи, словно Мэри
могла ее услышать.
- Да, она, - также шепотом ответил Патрик. Гримерша как раз его оседлала, и
роскошная иссиня-черная грива упала ей на лицо. Уоллингфорд хорошо видел только ее уши,
точнее, одно ухо, зато (по запаху) определил, что у нее новая жвачка - малиновая или
клубничная.
- От тебя, естественно, доброго слова не дождешься! Даже поздравить меня не мог! -
говорила его Мэри. - Я, конечно, переживу, но эту ужасную девку я тебе никогда не прощу!
Ты что, хотел меня унизить? Да, Пат?
- Это я-то ужасная девка? - спросила Энжи и вдруг начала задыхаться. При этом у нее
из горла исходило какое-то низкое рычание - возможно, из-за жвачки.
- Ага, ты, - отплевываясь от ее волос, которые все время попадали ему в рот, ответил
Патрик.
- А какое мисс Шаннахан до меня дело? - спросила Энжи, задыхаясь еще сильнее.
"Неужели вторая Кристал Питни?" - с ужасом подумал Уоллингфорд.
- Я вчера спал с ней, - сказал он Энжи. - И может быть, даже сделал ей ребенка. Она
очень этого хотела.
- А-а-а. Тогда понятно, - прорычала гримерша. -Я знаю, что ты дома! Возьми трубку,
засранец! - визжал в автоответчике голос Мэри.
- Господи... - начала было Энжи, попытавшись перевалить Уоллингфорда на себя, чтоб
он наконец оказался сверху - видимо, ей уже надоело "скакать" на нем.
- Ты же должен был собираться в Висконсин! - верещала Мэри. - Ты же хотел
отдохнуть перед поездкой! - Одна из сотрудниц, похоже, попыталась ее утихомирить. Потом
донесся зычный голос официанта, вещавшего что-то насчет "сезона трюфелей".
Патрик узнал его голос это был официант из итальянского ресторана на Семнадцатой
улице.
- Ну, так что насчет Висконсина?! - не унималась Мэри. - Я, между прочим, хотела
провести уик-энд в твоей квартире, пока ты летаешь в Висконсин, чтобы просто
попробовать...- Она расплакалась.
- А что насчет Висконсина? - спросила Патрика несколько запыхавшаяся Энжи.
- Я лечу туда первым утренним рейсом. - Больше Уоллингфорд ничего ей говорить не
стал.
А из автоответчика тем временем раздался совсем другой голос - видимо, одна из
сотрудниц редакции отняла у Мэри мобильник, когда та захлебнулась в слезах и в соплях.
- Скотина ты, Пат! - кратко сообщила она Уоллингфорду, и он тут же представил себе
ее лицо, облагороженное скальпелем пластического хирурга. С этой редакторшей он когда-то
мотался в Бангкок - тогда, правда, лицо у нее было значительно моложе.
- Ха! - победоносно вскричала Энжи, которой наконец удалось завалить их обоих,
приведя в несколько непривычное для Уоллингфорда положение "на боку". Ему было немного
больно, но гримерша только набирала темп - ее рычанье превратилось в сладострастный стон.
Когда автоответчик среагировал на следующий звонок, Энжи в экстазе саданула пяткой
Патрику по спине, по-прежнему удерживая его в позиции "на боку" и громко похрюкивая от
удовольствия. Печальный женский голос спросил похоронным тоном:
- Скажите, моя девочка у вас? Чем ты там занимаешься, доченька? Перестань сейчас же,
детка! Ох, Энжи, Энжи! Сердце разрывается!..
- Господи, мама... - но Энжи не хватило воздуха. И стон ее опять превратился в
рычанье, а рычанье в львиный рев.
"Уж больно громко она кончает, - подумал Уоллингфорд. - Соседи еще, чего доброго,
решат, что я тут кого-то убиваю... Да и в Висконсин собираться пора..." И тут Энжи, резко
повернувшись, оказалась на спине, а ее нога каким-то непостижимым образом - ведь за все
это время они ни разу не расцеплялись - воздвиглась ему на плечо. Патрик попытался
поцеловать девушку, но мешало ее высоко задранное колено.
А мамаша Энжи продолжала тем временем монотонно и довольно ритмично причитать.
Потом автоответчик вдруг издал какой-то странный звук, словно он тоже испытывал оргазм, и
Уоллингфорд так и не услышал, когда именно мать Энжи повесила трубку: последние звуки ее
рыданий были полностью заглушены истошными воплями самой Энжи. Даже во время родов
так не орут, предположил Патрик (тут он, конечно, ошибался); даже Жанна д'Арк, наверное, так
не кричала в пламени костра... Наконец Энжи затихла. На мгновение она замерла, как будто ее
хватил удар, а потом начала дергаться, толкаться, вырываться. Ее волосы хлестали
Уоллингфорда по лицу, тело резко выгнулось, как у взбрыкнувшей лошади, ногти впились ему
в спину...
"Ничего себе, - думал Патрик. - Она не только орет, когда кончает, но еще и
царапается!" Он хорошо помнил, какой была юная, незамужняя Кристал Питни. На всякий
случай, чтобы Энжи ненароком не выцарапала ему глаза, он прижался лицом к ее горлу. Честно
говоря, он уже опасался следующей стадии ее оргазма - у этой девицы, похоже, был
сверхчеловеческий запас сил. Беззвучно, не издав ни стона, ни вздоха, она снова выгнулась
дугой и сбросила его с себя; он съехал на бок, потом перевалился на спину, но, что
удивительно, при этом они так и не расцепились! Казалось, они срослись друг с другом,
образовав новый вид живой материи. Патрик чувствовал, как бьется ее сердце, как ходуном
ходит вся ее грудь, однако же, она не издавала ни звука и, похоже, даже не дышала.
И вдруг он понял: да ведь девчонка и впрямь не дышит! Только этого не хватало: вопит,
царапается, да еще и сознание теряет! Уоллингфорд поднапрягся, высвободил правую руку,
спихнул Энжи с себя и только тут понял, что она подавилась жвачкой - лицо у нее посинело,
темные глаза закатились под лоб, так что видны стали только белки. Он подхватил ее здоровой
рукой под подбородок, а культей что было сил врезал ей под дых - этакий хук без кулака. И
сразу почувствовал резкую боль, как в первые дни после трансплантации - боль ударила
снизу, от локтя к плечу и шее. Энжи закашлялась, и жвачка вылетела у нее изо рта.
Телефон зазвонил, когда перепуганная девушка лежала у него на груди, сотрясаясь от
рыданий и хватая ртом воздух.
- Чуть не загнулась! - с трудом проговорила она. Патрик молчал, думая, что у нее все
еще продолжается оргазм, и тут включился автоответчик. - Помирала и кончала, бывает же
такое! - прибавила Энжи.
В этот момент из автоответчика донесся новый голос, сопровождаемый грохотом
городской подземки - металлическим лязгом и дребезжанием колес. Отец Энжи,
транспортный полицейский, обращался к любимой дочурке:
- Энжи! Ты что, мать в гроб вогнать хочешь? Она уж и есть перестала, и к мессе не
пошла... - Налетевший поезд заглушил причитания полисмена.
- Это папа, - ритмично двигая бедрами, сообщила Энжи Уоллингфорду. Они
по-прежнему были нераздельны - вечная пара, божок и богиня, символизирующие смерть от
наслажденья.
Энжи опять закричала, и телефон почти сразу зазвонил в четвертый раз. "Интересно,
который теперь час?" - подумал Патрик и, взглянув на свой электронный будильник, увидел,
что циферблат залеплен чем-то розовым. Походило на кусок легкого, но оказалось, это всего
лишь чуингам с ягодным вкусом. Сквозь розовую пленку слабо просвечивали электронные
цифры, придавая жвачке вид живой плоти.
- Господи! - только и успел он пробормотать, как их захлестнула новая волна - на
этот раз обоих одновременно. Зубы юной гримерши, словно соскучившись по жвачке, тут же
впились ему в левое плечо. Патрик довольно легко перенес бы эту боль - ему случалось
терпеть и похуже, - но такого энтузиазма от Энжи он, признаться, не ожидал. Кончая, она не
только кричала и давилась жвачкой, но еще и очень больно кусалась. И только она
вознамерилась посильнее вонзить зубы ему в плечо, как снова отключилась.
- Эй ты, урод! - раздался в ту же минуту новый голос из автоответчика. - Знаешь,
мистер Однорукий, я ведь тебя запросто не только второй руки лишить могу, но и того, что у
тебя промеж ног болтается! Одна дырка останется!
Уоллингфорд спешно попытался привести Энжи в чувство, поцеловал ее, но она лишь
улыбнулась, не открывая глаз.
- Тебе тут звонят, - шептал ей на ухо Патрик. - На этот раз лучше все-таки взять
трубку.
- Рожа поганая! - продолжал мужской голос. - Знаешь, наверное, что и телевизионные
знаменитости иногда исчезают! - Похоже, он говорил из машины, где работало радио:
Патрик слышал негромкие звуки джаза и голос Джонни Мэтиса. Он вдруг вспомнил мужской
перстень у Энжи на цепочке; такой перстень разве что на большой палец ноги надевать. Но
перед тем, как лечь в постель, Энжи цепочку с перстнем сняла, открестившись от его дарителя
- "так, ничего особенного, это просто один парень, он за границу уехал". Но тогда чей же
голос доносится из автоответчика?
- Энжи, по-моему, тебе стоит послушать, - снова шепнул Патрик, нежно приподнял ее
и усадил. Черные волосы падали ей на лицо, прикрывая и прелестные груди. Пахло от нее
восхитительно - какой-то коктейль цветочно-фруктовых ароматов, а все ее тело покрывал
тонкий блестящий слой пота.
- Слышь, ты, мистер Однорукий! - доносилось из автоответчика. - Я ж твой член в
блендер засуну! А потом тебя же это пойло пить заставлю! - И голос наконец умолк.
Когда Энжи проснулась, Уоллингфорд уже собирал вещи для поездки в Висконсин.
- Ой, как я писать хочу! - заявила она и бросилась в туалет.
- Тут тебе еще звонили! - крикнул ей Патрик - Но не мать, а какой-то парень, который
пообещал, что засунет мой пенис в блендер.
- Так это, наверно, мой братишка, Витторио. Его все просто Вито зовут! - крикнула в
ответ Энжи. Она сидела на унитазе, оставив дверь открытой. - Неужели он так и сказал:
"пенис"?
- Нет, вообще-то он сказал "член".
- Тогда это точно Вито! - удовлетворенно кивнула Энжи. - Он и мухи не обидит. У
него даже работы нет. - Интересно, каким образом отсутствие у Вито работы связано с его
незлобивостью? - А зачем тебе в Миннесоту? - спросила она.
- В Висконсин, - поправил Патрик.
- Кто у тебя там?
- Одна женщина, которой я намерен сделать предложение. Хотя она, вероятно, мне
откажет.
- Ничего себе! Так у тебя, значит, проблемы? - И Энжи потянула его обратно в
постель. - Ладно, иди-ка сюда. Знаешь, тебе надо быть более уверенным в себе. И верить, что
она непременно скажет "да". Ведь если не верить, чего ж тогда и ехать-то?
- Ну, а если она меня не любит?
- Да любит, конечно, любит! Тебе просто надо немножко потренироваться. - И она
предложила: - Можешь потренироваться на мне! Ну, давай, делай мне предложение!
Он попробовал - в конце концов, действительно надо потренироваться! - и сказал ей
все, что хотел сказать миссис Клаузен.
- Боже ж ты мой! - протянула Энжи. - Самая главная твоя ошибка: нельзя начинать с
извинений! Чего ты все извиняешься-то? Просто возьми и скажи: "Я не могу без тебя жить!"
Ну, или что-нибудь в этом роде. Давай, говори!
- Я не могу без тебя жить, - неуверенно произнес Уоллингфорд.
- Тьфу ты!..
- Что, опять не так? - спросил Патрик.
- Надо говорить убедительно.
Снова зазвонил телефон - это был уже пятый звонок. Опять звонила Мэри Шаннахан,
которой, видно, показалось слишком одиноко в ее квартирке на Пятьдесят какой-то-там улице.
Уоллингфорд вроде бы даже слышал шум машин, проносившихся по ФДР-драйв.
- Мне казалось, что мы друзья, - начала Мэри. - Значит, вот как ты к друзьям
относишься? К подруге, которая носит твоего ребенка?" - И то ли у нее голос прервался, то ли
мысль куда-то уплыла, но звук исчез.
- Это она в самую точку попала, - заявила Энжи. - Надо бы тебе ей чего-то сказать.
Уоллингфорд хотел было помотать головой, но поскольку он лежал, уткнувшись лицом в
грудь Энжи, то решил, что трясти головой в такой позе негоже.
- Не может же быть, чтобы ты до сих пор трахался с этой девкой! - снова донесся из
автоответчика голос Мэри.
- Если ты с ней не поговоришь, так я сама поговорю! Кому-то же надо ей ответить! -
возмутилась Энжи, исполненная сочувствия.
- Вот и поговори, - предложил Патрик, уткнувшись еще ниже, в живот Энжи - ему
хотелось отгородиться ото всего на свете, от всех звуков.
Гримерша действительно взяла трубку и сказала:
- Мисс Шаннахан, это Энжи. Вы не расстраивайтесь, у нас тут ничего такого особенного
не было. Я, правда, чуть до смерти не подавилась. Правда-правда! Чуть не умерла, кроме
шуток! - Мэри тут же повесила трубку. - Я что-то не то сказала? - спросила Энжи у
Патрика.
- Да нет, все то. Молодчина! - искренне ответил он.
- Врешь ты все, - не поверила ему Энжи. - Ну что, будем еще трахаться или хватит?
И все началось по новой. А что им еще оставалось делать? На сей раз, когда Энжи опять
отключилась, Патрик все-таки содрал прилипшую к будильнику жвачку и завел звонок.
Потом еще раз позвонила мать Энжи - во всяком случае, Патрик решил, что это она, хотя
женщина и не произнесла ни слова, а только плакала - надо сказать, довольно мелодично, - и
под эти звуки он то соскальзывал в сон, то просыпался.
Окончательно он проснулся еще до того, как прозвонил будильник, и немного полежал
просто так, глядя на спящую девушку и думая, как она хороша, восхищаясь ее добротой,
сердечностью, миролюбием. Потом он выключил будильник, пока тот не начал звонить - ему
хотелось дать Энжи поспать, - принял душ и побрился. Затем подвел итоги ущерба,
нанесенного его телу: ушиб, полученный при столкновении со стеклянным кофейным столиком
в тесной квартирке Мэри, ожог от прикосновения к раскаленному крану у нее в душе,
исцарапанная ногтями Энжи спина, приличных размеров багровая гематома и содранная кожа
на левом плече - следы ее страстных укусов...
М-да, вид так себе - тем более когда собираешься делать предложение руки и сердца. В
Висконсине или где бы то ни было еще. Патрик приготовил себе кофе, а проснувшейся девушке
принес в постель стакан холодного апельсинового сока.
- Нет, ты только глянь, какая квартира! - восхищалась Энжи, держа в руке стакан с
соком и голышом расхаживая по комнатам. - Только постель выглядит так, будто тут месяц
подряд трахались! - И она быстренько сдернула с кровати все простыни и наволочки и
собрала в ванной все использованные полотенца. - Слушай, у тебя стиральная машина есть?
Тебе ведь на самолет надо. А я сама здесь все уберу. Вдруг эта твоя женщина скажет "да"? И
приедет сюда с тобой вместе?
- Это вряд ли. То есть вряд ли приедет. Да еще вместе со мной - даже если и скажет
"да".
-Да брось ты эти свои "вряд ли"! Скажет, и точка! Давай, двигай на самолет. И не
волнуйся: я тут все уберу и кассету на автоответчике перед уходом перемотаю, а записи все
сотру. В общем, будет полный порядок, обещаю.
- Да тебе вовсе не обязательно тут убирать, - сказал Патрик.
- Так я же помочь тебе хочу! - упрекнула его Энжи. - Уж я-то знаю, каково это -
жить в бардаке. Ладно, вали отсюда! А то еще на самолет опоздаешь!
- Спасибо, Энжи. - Он поцеловал ее на прощанье. Вкус был такой замечательный, что
он почти уже решил остаться. И в самом деле, ну что плохого в беспутстве?
Когда он уже выходил, телефон зазвонил опять. Из автоответчика донесся голос Вито:
- Эй, слышь, мистер Однорукий! Мистер Бесчленный! - И раздалось какое-то ужасное
жужжанье.
- Да это же его поганый блендер жужжит! - воскликнула Энжи. - Иди, иди, а то
опоздаешь!
И Уоллингфорд, уже закрывая за собой дверь, услышал, как она взяла трубку и сказала.-
- Эй, Вито! Слышь, ты, вислый хрен? - Патрик остановился на лестничной площадке,
за дверью некоторое время царила полная тишина, потом опять послышался голос Энжи: - А
такой звук будет издавать твой член, когда его засунут в блендер! Ващще никаких звуков!
Потому что у тебя там ващще ничего нет!
На площадке стоял сосед Уоллингфорда из квартиры рядом - у него всегда был такой
вид, словно он страдает жестокой бессонницей. Сосед вышел на прогулку с собакой. Но и
собака его выглядела так, будто страдает бессонницей - понуро стояла у лестницы и чуть
вздрагивала.
-Улетаю в Висконсин, - сообщил соседу Патрик.
Сосед, носивший серебристо-седую бородку клинышком, ошалело уставился на Патрика;
его физиономия выражала полнейшее безразличие к жизни и глубокое отвращение к самому
себе.
- И скажи, чего это ты до сих пор лупу себе не купил? - орала за дверью Энжи. -
Тогда б ты хоть мог его разглядеть и подрочить немного! - Соседская собака, услышав вопли
Энжи, насторожилась. - Знаешь, на что годится такая штучка, как у тебя, Вито? -
Уоллингфорд и сосед дружно уставились на ощетинившуюся собаку. - Для магазина детских
игрушек! Купи себе там игрушечного мыша! Ему и засаживай - в самый раз будет!
Собака слушала с мрачно-торжественным видом и, похоже, обдумывала это предложение.
Это был мини-шнауцер с такой же серебристо-седой бородкой, как у его хозяина.
- Счастливого пути, - пожелал Уоллингфорду сосед.
- Спасибо.
И они вместе пошли по лестнице вниз. Шнауцер пару раз чихнул, и сосед сказал: видимо,
подцепил насморк от кондиционера.
Они спустились на один пролет и услышали, как Энжи снова заорала; к счастью, слов уже
почти невозможно было разобрать. Ее героическая преданность так тронула Уоллингфорда, что
он чуть не повернул назад. Ведь как ни крути, эта ставка была гораздо надежней, чем ставка на
миссис Клаузен...
Но раннее летнее утро, да еще в субботу, сулило надежду. (А что оно предвещало в
Бостоне, где немолодая женщина, которую звали вовсе не Сара Уильяме, ожидала - а может, и
нет - аборта?)
Дорога в аэропорт была совершенно пустой, и Патрик добрался туда еще до начала
посадки. Поскольку собирался он в темноте, не желая мешать спящей Энжи, то теперь решил
все же проверить, что именно положил в свою дорожную сумку. Так, майка с короткими
рукавами, тенниска, футболка, две пары плавок, две смены белья, белые спортивные носки,
бритвенный прибор, зубная паста со щеткой и несколько презервативов - в неизбывной
надежде на лучшее... Он также взял с собой "Стюарта Литтла" в бумажном переплете - книга
была рекомендована для детей от восьми до двенадцати лет.
"Паутину Шарлотты" он брать не стал, поскольку сомневался, что у Дорис достанет
времени на обе книги; в конце концов, Отто-младший еще даже ходить не умел, разве что
ползать.
Можно, конечно, задаться вопросом, почему Патрик выбрал именно "Стюарта Литтла", а
не "Паутину Шарлотты"? Да просто потому, что конец "Стюарта" казался ему более
созвучным его собственной кочевой жизни - вечные поездки и переезды, все время в пути...
Он надеялся, что грусть, разлитая в последней главе, найдет отклик у миссис Клаузен - да и в
любом случае он считал этот конец более романтичным, нежели рассказ о том, как на свет
появились все эти малютки-паучки.
Пассажиры, сидевшие в зале ожидания, внимательно наблюдали за тем, как Уоллингфорд
сперва вытаскивает свои вещи из сумки, а потом засовывает их обратно. На нем были джинсы,
пестрая гавайская рубашка и кроссовки; легкую куртку он нес на левой руке, желая скрыть
отсутствующую кисть. Однако однорукий мужчина, который то распаковывает, то
запаковывает свою сумку, способен привлечь чье угодно внимание. В общем, когда Патрик
наконец закончил возню с багажом, все в зале ожидания давно поняли, кто он такой.
И наблюдали, как "львиный огрызок" кладет сотовый телефон себе на колени и,
прижимая его культей, тычет в кнопки пальцами правой руки. Когда он поднес мобильник к
уху, куртка его сползла с соседнего кресла на пол, он дернулся было поднять ее левой рукой, но
понял тщетность своих усилий и уронил бесполезную культю на колени.
Окружающим это, должно быть, показалось странным. Неужели после стольких лет его
левой руке все еще мнится, что у нее есть кисть? Однако никто не спешил поднять куртку;
лишь супружеская пара, путешествовавшая с маленьким сыном лет семи-восьми, решилась
проявить сочувствие мать что-то шепнула мальчику, и тот осторожно подошел, поднял куртку
Уоллингфорда и аккуратно положил ее на соседнее кресло рядом с сумкой. Улыбнувшись,
Патрик кивнул ему в знак благодарности, и мальчик побежал назад, к родителям.
Из мобильника, прижатого к уху, доносились бесконечные гудки. Уоллингфорд собирался
позвонить к себе домой; он хотел поговорить с Энжи или оставить ей сообщение на
автоответчике. Ему хотелось сказать ей, как ему было с нею хорошо, какая она
необыкновенная, добрая, искренняя... Что-то вроде: "в другой бы жизни..." Но так и не набрал
номер - слишком уж эта девочка была к нему добра, и он не рискнул еще раз услышать ее
голос. (Впрочем, полная глупость называть "необыкновенной, доброй и искренней" девицу, с
которой провел всего одну ночь!)
И он позвонил Мэри Шаннахан. В голове звенело от длинных гудков, он уже подумывал,
какое сообщение оставить на автоответчике, когда Мэри наконец сняла трубку.
- Это только ты можешь сейчас звонить, засранец! - сказала она.
- Мэри, мы ведь с тобой не женаты, мы даже не встречаемся постоянно. Так что имей в
виду: я не намерен меняться с тобой квартирами.
- Тебе было хорошо со мной, Пат?
- Ты мне слишком многого не сказала! - возразил Уоллингфорд.
- Ну и что? Бизнес есть бизнес.
- Понятно... - протянул он. В трубке слышался какой-то отдаленный гул - словно эхо
пустоты; такой гул иногда бывает во время звонков за океан. - Полагаю, сейчас не самое
удобное время просить тебя заключить со мной новый контракт? Ты что-то говорила про пять
лет...
- Мы обсудим это
...Закладка в соц.сетях
