Жанр: Драма
Четвертая рука
...ак именно я хотел бы осуществить подобную замену?
Может быть, лучше делать все постепенно. А может, и нет. Во всяком случае, мне хотелось бы
знать, каковы ваши дальнейшие планы на мой счет.
Мэри Шаннахан лишь улыбнулась в ответ. Патрик не мог не восхититься тем, как быстро
она свыклась со своими новыми обязанностями. Разумеется, она не имела права
самостоятельно принимать решения такого рода, как смена ведущего, и не совсем ясно
представляла себе, сколько других руководителей участвуют в принятии подобных решений,
но, конечно же, ни словом не обмолвилась об этом Уоллингфорду. В то же время у нее вполне
хватило ума не лгать напрямую; она ни за что бы не призналась, что не существует никаких
долгосрочных планов на его счет, равно как и в том, что такие планы существуют, просто она
не знает, в чем они заключаются.
- Ты собирался сделать материал о Германии, Пат. - Это она обронила как бы между
прочим - но Мэри никогда и ничего не "роняла" между прочим.
Уоллингфорд действительно просил, чтобы его послали сделать материал о
воссоединении Германии - через девять лет после того, как это свершилось. И, в частности,
предложил исследовать перемены в терминологии, которой пользовалась официальная пресса.
Даже "Нью-Йорк тайме" теперь предпочитала термин "объединение". Но ведь Германия была
когда-то единым государством, затем ее разъединили, а потом она вновь воссоединилась! Так
почему же не воссоединение? Большинство американцев, несомненно, так и считали.
Какие интриги стояли за этой, не такой уж и незначительной подменой понятий? И что
думают сами немцы по поводу того, воссоединение это или объединение?
Однако у руководства телеканала это не вызвало ни малейшего интереса. "Да какое нам
дело до немцев? Они и так всем осточертели!" - заявил Билл-дебил. Эдди придерживался того
же мнения. (У них в редакции, помимо слова "тошнит", еще очень любили слово "осточертело"
- осточертела религия, осточертело искусство, осточертели дети, осточертели немцы.)
И вот теперь Мэри, новый шеф отдела новостей, держит перед ним Германию, как
морковку перед упирающимся осликом.
- А что там, в Германии? - недоверчиво спросил Уоллингфорд. Естественно, Мэри не
стала бы поднимать вопрос о "случайных" заданиях, если бы такого задания уже не имелось.
Интересно, что там у них припасено?
- На самом деле заданий целых два, - ответила Мэри, причем голос ее звучал так,
словно два задания вместо одного - это очень большой плюс.
Но затем она назвала будущие материалы "сюжетами", и Патрик насторожился.
Воссоединение Германии - это не просто "сюжет"; это слишком значительная тема, чтобы так
ее называть. Сюжетами в отделе новостей считались заурядные и нелепые истории, с которыми
Уоллингфорду слишком часто приходилось иметь дело. Вот, скажем, типичный сюжет:
водитель грузовика для перевозки пива вышибает себе мозги после проигрыша любимой
команды в матче на суперкубок. Или случай в индийском цирке, где лев кое-кому руку отгрыа
А уж если руководство канала поручает Патрику подготовить сразу два сюжета, значит, речь
идет о происшествиях либо нелепых, либо банальных, а может - и том и другом сразу.
- Какие именно, Мэри? - терпеливо спросил Патрик Он старался держать себя в руках,
чувствуя, что задания эти придумала не Мэри. Была в ее поведении какая-то неуверенность,
подсказывавшая ему, что она заранее знает, как он воспримет предложение начальства.
- Ты, вероятно, сочтешь это полной чепухой, - сказала она, - зато это в Германии!
- Что за сюжеты, Мэри?
Оказалось, что один из сюжетов - полутораминутный - уже показывали на канале, и все
его видели. Сорокадвухлетний немец погиб, наблюдая солнечное затмение в августе этого года.
Он ехал на машине где-то неподалеку от Кайзерслаутерна, и, по словам случайного свидетеля,
машина вдруг сильно вильнула, потом набрала скорость и с разгону врезалась то ли в столб, то
ли в опору моста. Позднее выяснилось, что на немце были специальные очки, позволявшие
наблюдать затмение, - он, видите ли, не хотел пропустить столь важное событие. Однако
сквозь стекла этих очков не было видно ничего, кроме скрывшегося за луной солнца, а этот
идиот сидел за рулем...
- Мы уже давали этот сюжет, - спокойно заметил Уоллингфорд.
- Да, но мы хотели отснять что-то вроде продолжения или расследования... В общем,
взять поглубже.
Какое тут может быть продолжение? Что там "брать поглубже", если это сплошная
глупость?
Выяснить, что за семья была у погибшего? Если она у него была, то наверняка его родные
горюют - что им еще остается? И что еще можно вытянуть из несчастного свидетеля? И
зачем? Господи, к чему все это!..
- А второй сюжет?
Второй сюжет оказался под стать первому, Уоллингфорд уже знал о нем: сообщение
прошло по одному из телеграфных агентств. Пятидесятилетнего немца, охотника из какого-то
Баден-чего-то-там, нашли застреленным в Шварцвальде возле припаркованного на стоянке
автомобиля. Охотничье ружье торчало стволом наружу из открытого окна машины; в салоне
находилась обезумевшая от ужаса собака. Полиция пришла к заключению, что охотника убила
именно собака. (Непреднамеренно, конечно, - никаких обвинений ей не предъявили.)
Неужели руководство канала хочет, чтобы Уоллингфорд взял интервью у собаки?
Подобные истории, не имевшие ни малейшего отношения к новостям, в конце концов
пополняли рубрику анекдотов в Интернете. Но это был бизнес, обыкновенный бизнес,
основанный на раскапывании и освещении всяких нелепых происшествий, которые случаются
ежедневно, и на таких низкопробных сюжетах давно паразитировал их круглосуточный
международный новостной канал. Даже Мэри Шаннахан чувствовала себя не в своей тарелке,
предлагая Уоллингфорду эти задания.
- Вообще-то я хотел сделать материал о Германии, Мэри, - сдержанно заметил Патрик.
- Я понимаю, - и в знак сочувствия она легонько коснулась его левой руки.
- А больше ничего нет? - спросил Патрик.
- Да был тут один сюжет... только надо в Австралию ехать, - поколебавшись, сказала
Мэри. - Но, насколько я знаю, ты никогда особо не горел желанием туда тащиться.
Уоллингфорд сразу понял, какое происшествие она имеет в виду. Канал, несомненно,
решил дать продолжение этой истории о гибели тридцатитрехлетнего компьютерщика, который
упился до смерти во время соревнования "кто кого перепьет", устроенного в одном из баров
Сиднея. Попойка носила прискорбное название "Поминальная пятница", а усопший всего за
один час и сорок минут успел оприходовать четыре полных порции виски, семнадцать рюмок
текилы и тридцать четыре банки пива. Посмертный уровень алкоголя у него в крови составил
0,42.
- Я знаю эту историю, - отрезал Уоллингфорд. Мэри опять взяла его за руку.
- Извини, лучших новостей у меня нет, Пат, - сказала она.
Уоллингфорда особенно раздражало, что эти дурацкие сюжеты не были даже
относительно новыми. К ним всего лишь требовалось дать дополнительные штрихи, лишний
раз доказывающие, что мир наш удивительно нелеп. Все, что можно было сказать об этих
событиях, давно уже было сказано.
Круглосуточный международный телеканал имел специальную летнюю программу
практики для студентов колледжей. Вместо зарплаты ребятам обещали "прекрасную
возможность обрести профессиональный опыт". Но даже работая бесплатно, практиканты
могли бы делать нечто большее, чем собирать материал о нелепой и бессмысленной смерти.
Где-то на юге солдатик умер от увечий, полученных при падении с третьего этажа, выпал,
чересчур увлекшись соревнованием "кто кого переплюнет" (подлинный случай). А на севере
Англии жена фермера подверглась нападению овец и вместе с машиной свалилась с обрыва
(тоже подлинный случай).
Круглосуточный информационный телеканал давно уже развивал у своих сотрудников
корпоративное чувство юмора, иначе говоря, корпоративное чувство смерти. Какой уж там
контекст! Жизнь - шутка, а смерть - просто финальный прикол. Нетрудно было представить,
как на очередном "обсуждении после летучки" Уортон или Сабина говорят. "А этим пусть
займется львиный огрызок".
Что же касается лучших новостей, самым приятным для Уоллингфорда стало бы известие
о том, что Мэри не беременна. Он очень на это надеялся, но понимал, что времени прошло
слишком мало и ответа придется подождать.
Уоллингфорд не очень хорошо умел ждать, что в данном случае оказалось ему даже на
пользу. Он решил поинтересоваться, какую еще работу ему могут предложить в сфере
журналистики. Поговаривали, что передачи так называемого образовательного телеканала (речь
шла о PBS ) чрезвычайно скучны, однако - особенно в новостных программах - скука не
самое большое зло.
То отделение PBS, откуда передачи транслировались в Грин-Бей, находилось в Мэдисоне,
штат Висконсин, рядом с университетом. Уоллингфорд написал письмо этой телекомпании и
сообщил, какая у него родилась идея. Он предлагал создать передачу, посвященную анализу
новостных программ, и обсудить отсутствие контекста в репортажах, которые дают средства
массовой информации и прежде всего телевидение. Он утверждал, что может доказать: самое
интересное подчас остается за рамками сюжета, и наоборот в эфир попадают такие события,
которые вообще не являются информационным поводом.
"Подготовка хорошего и достаточно обоснованного репортажа требует времени, - писал
Уоллингфорд, - хотя лучше всего смотрятся именно те сюжеты, которые делаются на скорую
руку. Катастрофы и несчастные случаи - это не только сенсации; это события, произошедшие
"здесь и сейчас". "Сиюминутность" срабатывает лучше всего - особенно на телевидении.
Лучше всего - с точки зрения рынка; совсем не обязательно эти материалы представляют
ценность для серьезных информационных программ".
Он направил свое резюме и аналогичные предложения на государственные телестудии в
Милуоки и в Сент-Пол, а также на две телестудии в Чикаго. А впрочем, спросил он себя, зачем
ограничиваться Средним Западом, если миссис Клаузен сказала, что готова жить со мной где
угодно - если, конечно, она согласится жить со мной?
Он приклеил фотографию Дорис с маленьким Отто на зеркало в своей гримерке. Увидев
ее, Мэри Шаннахан внимательно изучила обоих - и сына, и мать, но особенно Дорис, - и
язвительно заметила: - Какие прелестные усики!
У Дорис действительно был едва заметный мягкий пушок над верхней губой. И
Уоллингфорда возмутило, что Мэри обозвала этот нежнейший пушок "усиками". Будучи сам
крайне ранимым и хорошо зная определенный тип нью-йоркских женщин, Патрик решил, что
Дорис Клаузен не следует слишком удаляться от Висконсина. Какие-то черточки выдавали
уроженку Среднего Запада, и Уоллингфорду это очень нравилось.
Если миссис Клаузен переберется в Нью-Йорк, кто-нибудь из сотрудниц редакции
непременно убедит ее избавиться от пушка на верхней губе с помощью восковой эпиляции. И
тогда одна из ее особенностей, так восхищавших Патрика, будет утрачена навсегда. Вот почему
Уоллингфорд отправил свои документы и предложения лишь в несколько отделений PBS на
Среднем Западе; он хотел обосноваться как можно ближе к Грин-Бею.
Занимаясь своим трудоустройством, Патрик не офаничивался некоммерческими
телеканалами, тем более что единственная радиостанция, передачи которой он слушал, была
как раз государственной. Ему нравились профаммы NPR , а ее отделения имелись почти во
всех крупных городах. Два располагались в Грин-Бее, два - в Мэдисоне, и Уоллингфорд
направил свои предложения во все четыре. А также - в отделения NPR в Милуоки, Чикаго и
Сент-Поле. (Отделение NPR имелось даже в Аплтоне, штат Висконсин, родном городе Дорис
Клаузен, но Патрик предпочел не искать там работу.)
Пока тянулся август - а он был уже на исходе, - у Патрика возникла еще одна идея. Все
университеты Большой Десятки или по крайней мере большая их часть должны были иметь
программы подготовки журналистов на старших курсах. Медилловская школа журналистики в
Северо-Западном университете пользовалась особенно широкой известностью. Уоллингфорд
написал туда с предложением прочесть у них курс анализа новостных программ; такое же
предложение он направил в университеты Висконсина, Миннесоты и Айовы.
Своим потенциальным работодателям Уоллингфорд упорно внушал одну и ту же мысль
- о важности контекста. Может быть, порой в его словах чувствовался избыток пафоса, тем не
менее он добивался нужного эффекта, наглядно показывая, сколь примитивно выглядят многие
новостные сюжеты по сравнению с реальными событиями, о которых эти сюжеты должны
были бы информировать телезрителя. Прежде всего это касалось его самого; его собственный
опыт служил превосходным аргументом. Уж кому-кому, а "львиному огрызку " довелось на
себе испытать, как несчастные случаи превращают в сенсацию, хватаются за то, что лежит на
поверхности, но глубинная причина - смертельная болезнь, разъедающая современный
мир, - остается неосвещенной.
В общем, лучший способ уйти с работы, решил Патрик, - не ждать, пока тебя попросту
выгонят, а поискать другое место. И лучше всего - чтобы тебе предложили другую работу,
когда ты захочешь уволиться с нынешней. Уоллингфорд даже забыл, что руководству придется
еще вести с ним переговоры по поводу выплат за те месяцы, которые он должен был отработать
по контракту. И все же Мэри Шаннахан крайне удивилась, когда в один прекрасный день
Патрик просунул голову - только голову! - в дверь ее кабинета и бодро сказал:
- Ладно, я согласен!
- С чем ты согласен, Пат?
- Два года. Та же зарплата. Время от времени - работа разъездного репортера, при
условии, конечно, что я соглашусь на то или иное задание. Вот и все.
- Правда?
- Да. Всего хорошего, Мэри.
А теперь пусть попробуют найти для него такое задание, на которое он согласится!
Уоллингфорд не только рассчитывал добиться увольнения; он был совершенно уверен, что его
уже будут с нетерпением ожидать на новом месте, когда эти кретины соберутся дать ему пинка!
(Надо же, а ведь совсем недавно он не умел думать на шаг вперед.)
Руководство канала не стало долго тянуть, и Уоллингфорду тут же предложили задание
"на выезд". Легко себе представить, как они говорили: ну уж, от такого "львиный огрызок"
отказаться не сможет! И действительно: Уоллингфорду предложили отправиться в Иерусалим.
Еще бы, заветное место для всех бедолаг на свете! Тем более для бедолаг-журналистов -
трагедии там стали обыденностью.
Только что, например, там произошло два взрыва. Пятого сентября, в воскресенье,
примерно в семнадцать тридцать по местному времени в двух разных городах одновременно
взлетели на воздух две начиненные взрывчаткой машины - это был хорошо
скоординированный террористический акт. Водители обеих машин погибли, так и не доехав до
намеченной цели: бомбы взорвались раньше, чем рассчитывали террористы. Часовые
механизмы были установлены в соответствии с летним временем, но три недели назад весь
Израиль досрочно перешел на среднепоясное. Вероятнее всего, террористы готовили бомбы на
территории, контролируемой палестинцами, и стали жертвами палестинского же отказа жить по
"сионистскому времени". Водители машин, начиненных взрывчаткой, перевели наручные часы,
но совершенно забыли про часовые механизмы бомб...
Если на круглосуточном новостном канале сочли забавным, что какие-то фанатики
подорвались по собственной глупости, то Уоллингфорд так не считал. Возможно, эти безумцы
наказаны поделом, но терроризм в Израиле - это не предмет для шуток, и считать подобные
случаи новостями значит недооценивать серьезность проблем, с которыми сталкивается страна.
Будут по-прежнему взлетать на воздух начиненные взрывчаткой автомобили, будут погибать
люди, и это отнюдь не смешно. И опять же здесь полностью отсутствовал контекст - причины,
стоявшие за тем нелепым случаем, а именно: почему израильтяне досрочно перешли с летнего
времени на среднепоясное?
Так поступили, желая дать людям возможность посвятить лишний час утренней молитве,
Наступал канун праздника Рош ха-Шана, еврейского Нового года, дни покаяния, когда перед
рассветом читают "селихот" (буквально - просьбы о прощении). Это покаянные плачи,
перемежаемые отрывками из псалмов. Вновь и вновь вспоминают о страданиях народа
Израилева в землях рассеяния, молящиеся сокрушаются о совершенных грехах и взывают к
милости Божией.
И хотя все часы в Израиле были переведены, чтобы дать дополнительное время на
молитвы во искупление грехов, враги евреев тем не менее решили воспользоваться даже этим
священным днем. Вот в чем заключался контекст события, вот что за ним стояло! В
Иерусалиме к такому почти привыкли - что ж, рядовой эпизод на театре военных действий:
прогремел очередной взрыв, вскоре прогремит новый. Но Мэри и прочие представители того
телеканала, где работал Патрик, сочли это занятной историей о террористах, которые
получили по заслугам. И только.
- Вы, должно быть, ждете, что я откажусь. Так, что ли, Мэри? - спросил Патрик. - И
если я откажусь от нескольких подобных заданий подряд, вы запросто сможете меня уволить,
верно?
- Мы сочли, что это интересный сюжет. Как раз для тебя, - только и смогла вымолвить
Мэри.
Уоллингфорд сжигал мосты быстрее, чем они успевали построить новые. Это было
увлекательно и опасно, однако главный вопрос пока что оставался нерешенным. В перерывах
между попытками вылететь с работы Патрик предавался чтению "Английского пациента" и
мечтам о Дорис Клаузен.
Ну конечно, она любит - так же как и он - тот отрывок, где Алмаши спрашивает у
Мэдокса. - "Как называется впадинка у основания женской шеи? Есть ли у нее какое-нибудь
особое название?" И Мэдокс ворчит: "Возьми себя в руки!" А потом указывает пальцем чуть
пониже собственного кадыка и говорит: "Это называется "сосудистый узел".
Уоллингфорд позвонил миссис Клаузен в полной уверенности, что она разделяет его
чувства, но она слегка усомнилась в точности цитаты.
- В фильме они эту впадинку иначе называли.
- Вот как?
Патрик уже не помнил: слишком давно он смотрел этот фильм. Впрочем, он тут же взял
напрокат видеокассету. Но, добравшись до нужной сцены, не совсем расслышал, как же они
называют впадинку между ключиц. Хотя миссис Клаузен оказалась права: называли они ее
точно не "сосудистый узел".
Уоллингфорд включил перемотку и еще раз посмотрел эту сцену. Вот Мэдокс и Алмаши
прощаются. (Мэдокс отправляется домой, намереваясь покончить самоубийством.) Алмаши
говорит. "Бога нет". И добавляет. "Но, надеюсь, кто-нибудь о тебе позаботится".
И тут Мэдокс что-то вспоминает и, тыча пальцем себе в горло, говорит: "Между прочим,
если тебе все еще интересно, это называется "надгрудинная выемка". Во второй раз Патрик все
расслышал хорошо. "Неужели у этой впадинки два названия?" - думал он.
Дважды посмотрев фильм и дочитав роман до конца, Уоллингфорд намеревался сообщить
миссис Клаузен, что ему особенно понравилось то место, где Кэтрин говорит Алмаши: "Я хочу,
чтобы ты меня изнасиловал!"
- В книге? - уточнила миссис Клаузен.
- И в книге, и в фильме, - подтвердил Патрик.
- В фильме этого нет, - заявила Дорис. (Но он только что посмотрел фильм и был
абсолютно уверен, что эта фраза там есть!) - Тебе просто показалось, что ты слышал эти
слова, потому что тебе понравилась сама сцена.
- А тебе разве не понравилась?
- Такое только мужчинам нравится. Ни за что не поверю, что она могла ему это сказать!
Неужели слова Кэтрин: "Я хочу, чтобы ты меня изнасиловал!" - настолько запали ему в
память, что послышались и в фильме? А может, Дорис сочла подобные слова совершенно
немыслимыми и вычеркнула их из своих воспоминаний? Впрочем, какая разница, была ли эта
фраза в фильме? Главное, что Патрику она понравилась, а миссис Клаузен - нет!
Уоллингфорд в очередной раз чувствовал себя полным дураком. Он попытался
вторгнуться во взаимоотношения Дорис с давно любимой книгой и с фильмом, который будил
в ней мучительные воспоминания. А ведь предпочтения, которые мы оказываем книгам, а
порой и фильмам, - дело очень личное. И книги, и фильмы можно с кем-то обсуждать, но
каждый любит в них свое.
Хорошие книги или фильмы не похожи на новости дня или суррогат новостей; это не
просто текст или зрительный ряд. В них - наш душевный настрой, отголосок тех чувств, с
какими мы углублялись в чтение или смотрели на экран. И Патрик подумал: невозможно
любить книгу или фильм в точности так, как их любит другой человек.
Но Дорис Клаузен, должно быть почувствовав, что повергла его в окончательное уныние,
сжалилась над ним и прислала новые фотографии, на которых было довольно подробно
отражено их совместное пребывание в домике на озере. Патрик очень надеялся, что
когда-нибудь она все же пришлет один из снимков их купальных костюмов, висящих
рядышком на солнце. И до чего же он был счастлив, получив наконец эту фотографию! Он тут
же прилепил ее скотчем к зеркалу в своей гримерке. (Пусть только Мэри Шаннахан попробует
теперь отпустить какую-нибудь язвительную шуточку насчет этого кадра! Нет, пусть только
попробует!)
Но особенно поразила его вторая из присланных Дорис фотографий. Он, наверное, спал,
когда она сделала этот снимок Это был автопортрет, и аппарат она держала не совсем прямо.
Тем не менее на фотографии было прекрасно видно, что она делает. Она зубами разрывала
обертку второго презерватива и улыбалась прямо в объектив, словно аппарат - это сам
Уоллингфорд, предвкушающий, как именно она наденет ему презерватив.
Эту фотографию Патрик не стал приклеивать на зеркало в гримерке. Ее он оставил дома,
на ночном столике, рядом с телефоном, чтобы всегда видеть перед собой - особенно если
позвонит миссис Клаузен или он сам ей позвонит.
Однажды ночью, когда он уже лег в постель, но уснуть еще не успел, зазвонил телефон.
Уоллингфорд тут же включил лампу на ночном столике, чтобы смотреть на фотографию,
разговаривая с Дорис, но это оказалась не Дорис.
- Эй, мистер Однорукий! Мистер Бесчленный... - Да, это был Вито, братец Энжи. -
Надеюсь, я тебя не оторвал от чего-нибудь этакого... (Вито часто позванивал, хотя сказать ему
было нечего.)
Положив трубку, Уоллингфорд почувствовал, что им овладевает печаль, почти
ностальгия. После возвращения из Висконсина в его нью-йоркской квартире ему не хватало
кого-то - не только Дорис, но и Энжи; точнее, он тосковал по той безумной чуингамной ночи
с юной гримершей. В такие минуты он скучал порой даже по Мэри Шаннахан - правда, по
той, прежней Мэри, какой она была до того, как обрела наконец фамилию, а вместе с ней -
самоуверенность и власть.
Патрик выключил свет. Потихоньку соскальзывая в сон, он пытался представить себе
лучшую Мэри, пытался простить ее. Припоминал все ее наиболее положительные черты и
свойства: безупречная кожа, естественный светлый цвет волос, разумная, но вполне
сексапильная манера одеваться, превосходные зубы. И еще - поскольку Мэри все еще
надеялась, что забеременела, - ее отказ от лекарств. Конечно, временами она вела себя по
отношению к нему как настоящая стерва, но мало ли что скрывается за человеческими
поступками. В конце концов, это ведь он ее бросил! Многие женщины на ее месте вели бы себя
куда хуже!
Кто черта помянет... Когда зазвонил телефон, он уже понимал, что это Мэри. Рыдая в
трубку, она сообщила, что у нее началась менструация. После полуторамесячной задержки,
вселившей в нее надежду. Увы!
- Мне очень жаль, Мэри, - искренне сказал Уоллингфорд. Ему и впрямь было жаль ее.
Но в глубине души он испытывал радость, хотя, может быть, и незаслуженную: в очередной раз
пуля пролетела мимо.
- Подумать только, ты - и выстрелил вхолостую! - восклицала Мэри в перерывах
между рыданиями. - Слушай, давай попробуем еще раз, а? Ну, еще один только разик, Пат!
Когда у меня точно будет овуляция.
- Мне очень жаль, Мэри, - повторил он, - но я для этого не гожусь. Мы с тобой уже
один раз попробовали - и мне не важно, вхолостую я выстрелил или нет.
- Что-что?
- Ты слышала, что я сказал. Сексом мы с тобой больше заниматься не будем ни под
каким видом.
Мэри обрушила на Уоллингфорда поток цветистых выражений и повесила трубку.
Впрочем, ее негодование отнюдь не испортило Патрику сон; как раз наоборот. Он прекрасно
выспался - впервые с той ночи, когда сладко уснул в объятиях миссис Клаузен, а проснулся
оттого, что она зубами надевала ему кондом.
Уоллингфорд еще спал, когда позвонила миссис Клаузен. В Грин-Бее было на час раньше,
но маленький Отго уже разбудил мать.
- Мэри не беременна, - поспешил сообщить Уоллингфорд. - У нее начались месячные.
- Ничего, она попросит тебя еще разок оказать ей дружескую услугу. Я бы на ее месте
обязательно попросила, - сказала миссис Клаузен.
- Она уже попросила. А я уже отказался.
- Это хорошо, - сказала Дорис.
- Я сейчас смотрю на твою фотографию, - сказал Уоллингфорд.
- Догадываюсь, на какую именно. Маленький Отто что-то лепетал рядом с трубкой.
Уоллингфорд помолчал, представляя себе их обоих. Потом спросил:
- Ты что сегодня надела? И вообще - ты сейчас одета?
- У меня есть два билета на матч - вечером в понедельник, - сказала она.
- Я с удовольствием.
- Это понедельничная игра! "Сихокс" против наших "пэкеров", на стадионе "Ламбо"! -
Миссис Клаузен произносила эти названия с глубочайшим почтением, почти благоговейно, но
Уоллингфорду они ни о чем не говорили. - Майк Холмгрен возвращается... Мне бы очень не
хотелось пропускать такую игру!
- Мне тоже! - воскликнул Патрик. Он понятия не имел, кто такой Майк Холмгрен.
Надо будет, пожалуй, навести справки.
- Это первого ноября. Ты уверен, что сможешь освободиться?
- Смогу! - твердо пообещал Уоллингфорд. Он очень старался, чтобы голос его звучал
радостно, хотя, если честно, был огорчен: ведь придется ждать до ноября, чтобы снова с нею
увидеться! А сейчас только середина сентября... - А ты не могла бы раньше приехать в
Нью-Йорк? - спросил он.
- Нет. Я хочу пойти на матч вместе с тобой, - ответила она. - Я потом тебе все
объясню.
- Да не надо мне ничего объяснять! - в панике воскликнул Патрик.
- Я рада, что тебе понравилась фотография. - Она резко сменила тему.
- Очень! И т
...Закладка в соц.сетях
