Жанр: Драма
Четвертая рука
...о, что ты со мной вытворяла, - тоже очень!
- Ладно, скоро увидимся. - И миссис Клаузен повесила трубку. Даже не попрощавшись.
Утром на обсуждении сценария следующей передачи Уоллингфорд старался не думать о
том, что Мэри Шаннахан ведет себя как женщина "в критические дни" и даже хуже, но
впечатление было именно такое. Для начала Мэри набросилась на одну из сотрудниц по имени
Элинор. По каким-то своим причинам эта Элинор переспала с одним из
студентов-практикантов, и теперь, когда студент давно уже вернулся к занятиям в колледже,
Мэри обвиняла ее в "совращении младенца".
Только Уоллингфорду было известно, что до того, как он - по собственной глупости -
согласился сделать Мэри ребенка, она уже подкатывалась с подобной просьбой к этому самому
практиканту. Парнишка был симпатичный да и соображал неплохо - во всяком случае, не
поддался Мэри. Патрику было даже приятно, что так получилось; он радовался и за Элинор, и
за самого мальчика, которого летняя практика, безусловно, обогатила ценнейшим опытом.
(Элинор была одной из самых старших замужних женщин в редакции.)
И только Уоллингфорд понимал: на самом деле Мэри глубоко наплевать на то, что
Элинор спала с этим мальчишкой, - просто у нее мерзкое настроение из-за месячных.
Неожиданно Патрику захотелось взять первое попавшееся задание и свалить куда-нибудь
подальше от любимых коллег и от Нью-Йорка. Он сказал Мэри, что готов поехать куда угодно,
при условии что она не станет его сопровождать. (Мэри уже предлагала это - когда у нее
начнется овуляция.)
Он также предупредил свою начальницу, что в ближайшем будущем ему понадобится
один свободный день - когда он не возьмет никаких заданий и не сможет вести вечернюю
программу, ибо в этот день, первого ноября 1999 года, он во что бы то ни стало намерен
присутствовать на футбольном матче в Грин-Бее, штат Висконсин.
Кто-то (видимо, Мэри) тайком сообщил ребятам из спортивного отдела телекомпании
Эй-би-си, что Патрик Уоллингфорд намерен быть на этом матче, и тамошние журналисты,
естественно, попросили "бедолагу" подойти к их кабинке на стадионе во время прямой
трансляции. ("Зачем было отказываться от двухминутного появления на экране перед
несколькими миллионами зрителей?" - заметила Мэри.) Патрика спросили, не хочет ли он
прокомментировать ход игры. А кто-то из сотрудников Эй-би-си поинтересовался, знает ли
Патрик, что телесюжет со львами, переснятый на видео, продавался почти также успешно, как
кассета с подборкой самых крутых эпизодов Национальной футбольной лиги?
Да, Уоллингфорд это знал. И вежливо отклонил предложение посетить кабинку
комментаторов из Эй-би-си, объяснив это тем, что придет смотреть игру "с одной своей
знакомой". Имени Дорис он упоминать не стал. Наверняка во время матча они попадут в
объектив телекамеры, ну и ладно. Пару раз махнет телезрителям культей - пусть увидят, если
им так хочется его обгрызенную левую конечность, или "четвертую руку". Почему-то ее
хотели увидеть даже футбольные фэны.
Может быть, именно из-за увечной руки Уоллингфорд и стал получать исполненные
энтузиазма ответы от государственных телекомпаний с предложениями сотрудничества, тогда
как общественные радиокомпании и факультеты журналистики в университетах Большой
Десятки молчали. Его предложениями заинтересовались буквально все отделения студии PBS.
И в целом Патрика обрадовала такая реакция: у него будет работа, может быть, даже
интересная.
Естественно, Мэри он ни словом об этом не обмолвился, пытаясь представить себе, какие
задания она может ему предложить. Отправит его в район вооруженного конфликта? Или -
учитывая ее нынешнее настроение - туда, где свирепствует какая-нибудь кишечная инфекция?
Уоллингфорду не терпелось узнать, почему миссис Клаузен настаивала на том, чтобы
непременно отложить все их свидания до футбольного матча в Грин-Бее в понедельник,
первого ноября. Он позвонил ей в субботу, тридцатого октября, хоть и знал, что уже в
понедельник увидится с нею, но Дорис по-прежнему не желала объяснять, почему этот матч так
для нее важен.
- Я всегда очень волнуюсь, когда "Пэкерз" выходят в фавориты, - вот и все, что она
сказала.
В тот субботний вечер Уоллингфорд лег спать очень рано. Один раз, правда, позвонил
Вито - было уже около полуночи, - но потом Патрик снова уснул. Когда утром в воскресенье
зазвонил телефон - за окнами было еще совсем темно - Уоллингфорд решил, что это опять
Вито, и хотел уже не брать трубку, но это оказалась Мэри Шаннахан, и настроена она была
исключительно по-деловому.
- Выбирай, - бросила она, не потрудившись ни поздороваться, ни обратиться к нему по
имени, - или едешь в аэропорт Кеннеди, или летишь самолетом в Бостон, а оттуда вертолетом
- на авиабазу ВВС в Отис.
- А это где? - спросил Уоллингфорд.
- На Кейп-Код. Пат, ты что, не знаешь, что произошло?
- Я спал.
- Мигом включай телевизор и взгляни на эту свистопляску! Я перезвоню через пять
минут. О поездке в Висконсин можешь забыть.
- Я еду в Грин-Бей, что бы там ни случилось, - заявил он, но она уже повесила трубку.
И ни краткость этого разговора, ни резкий тон Мэри не вытравили из памяти Патрика пестрое
девчачье покрывало с цветочками у нее на кровати, розовые сполохи света от ее самодельной
лампы и мельтешение теней на потолке, стремительных, как сперматозоиды...
Уоллингфорд включил телевизор. Египетский авиалайнер с 217 пассажирами на борту
вылетел из аэропорта Кеннеди, совершая ночной рейс в Каир, и исчез с экранов радаров уже
через тридцать три минуты после взлета. Он шел на высоте 33 тысячи футов при ясном небе и
вдруг спикировал в воды Атлантики милях в шестидесяти к юго-востоку от острова Нантакет.
Никаких сигналов бедствия от команды не поступало. Радары показали, что скорость снижения
самолета составила 23 тысячи футов в минуту - "упал как камень", сказал один из экспертов.
Температура воды была пятнадцать градусов, а глубина в этих местах - более 250 футов.
Почти не оставалось надежды, что хоть кому-нибудь удалось выжить.
Подобные катастрофы открывают широкий простор для всевозможных домыслов -
появятся слухи, гипотезы, да, собственно, все репортажи будут носить спекулятивный
характер, размышлял Уоллингфорд. Приплетут какую-нибудь житейскую историю - о том,
например, как некий бизнесмен, имени которого, естественно, не назовут, опоздал на
регистрацию. Когда ему сказали, что посадка уже закончена, он немного пошумел для порядка
и отправился домой. А утром проснулся - и понял, что чудом остался жив. Такого рода
репортажи теперь, конечно же, пойдут косяком.
Один из отелей возле аэропорта Кеннеди, "Рама-да Плаза", был превращен в
информационный центр и пункт психологической помощи родственникам погибших. Не
очень-то надеясь получить там какую-нибудь информацию, Уоллингфорд тем не менее
направился именно туда. Он предпочел аэропорт Кеннеди, а не базу ВВС в Отисе на Кейп-Код,
зная, что журналистов постараются не допустить до ребят из береговой охраны, которые
обследуют сейчас район катастрофы в поисках обломков самолета. К рассвету воскресенья они,
как сообщалось, обнаружили на поверхности океана только один небольшой обломок и останки
одного из пассажиров. Следы гари отсутствовали, и это заставляло предполагать, что взрыва на
борту не было.
Патрик сперва побеседовал с родственниками молодой египтянки, упавшей в обморок
возле гостиницы "Рамада Плаза". Она свалилась мешком прямо к ногам телеоператоров,
расположившихся у входа в гостиницу, и полицейские отнесли ее в вестибюль. Родственники
девушки сообщили Уоллингфорду, что на борту лайнера находился ее брат.
Разумеется, приехал мэр; он пытался найти слова утешения. Уоллингфорд всегда мог
рассчитывать на его комментарии - мэру Джулиани "львиный огрызок" нравился больше
других репортеров. Может быть, Патрик напоминал ему полицейского, получившего тяжкое
ранение при исполнении служебных обязанностей? Впрочем, более вероятно, что мэр запомнил
Уоллингфорда только потому, что у него не было руки.
- Если город Нью-Йорк может хоть чем-нибудь помочь, мы с радостью это сделаем, -
заявил Джулиани прессе. Он выглядел несколько усталым, когда, обернувшись к Патрику,
прибавил: - Иногда, если о помощи попросит мэр, ее оказывают немного быстрее.
Один египтянин совершал намаз в вестибюле отеля "Рамада Плаза".
- Все мы Божьи дети, и все мы возвращаемся к Нему, - молился он по-арабски.
Уоллингфорду пришлось искать кого-нибудь, кто смог бы ему это перевести.
На летучке, когда обсуждался сценарий воскресного вечернего эфира, начальство наконец
раскрыло карты.
- Либо ты будешь завтра вести вечернюю программу, либо отправишься на катер
береговой охраны, - заявила Мэри Шаннахан.
- Я лечу в Грин-Бей, Мэри; завтра вечером я буду уже там, - спокойно возразил
Уоллингфорд,
- Завтра власти намерены прекратить поиски. И ты, Пат, нужен нам там, в море. Или
здесь, в Нью-Йорке. А не в твоем Грин-Бее!
- Я иду на футбольный матч в Грин-Бее, - сказал Уоллингфорд и посмотрел на
Уортона. Тот отвернулся. Потом посмотрел на Сабину, которая тут же с притворным
равнодушием уставилась на него. А на Мэри он и смотреть не стал.
- Тогда мы тебя уволим, Пат, - сказала Мэри.
- Увольняйте.
Вот так. И даже голову ломать не пришлось. Получит он работу на PBS или на NPR или
не получит, он и так уже заработал кучу денег. А кроме того, его не могут уволить, не выплатив
хоть какой-нибудь суммы. Сейчас Патрику, в общем-то, не так уж и нужна была работа - по
крайней мере, на пару лет денег бы точно хватило.
В ожидании ответа Уоллингфорд взглянул на Мэри, потом на Сабину.
- Ну ладно. Коли на то пошло, вы уволены, - объявил Уортон.
Всех удивило, что произнес это именно он. Похоже, он и сам удивился. Перед летучкой
они, как всегда, всё обсудили в узком кругу. Предполагалось, что Сабина объявит
Уоллингфорду об увольнении. Во всяком случае, Сабина смотрела на Уортона с нескрываемым
удивлением. А вот Мэри Шаннахан со своим замешательством справилась довольно быстро.
Уортон, видимо, впервые в жизни испытал странное, не свойственное ему возбуждение. И
тут же сник его вспыхнувшее было лицо поскучнело и вновь стало серовато-бледным. Быть
уволенным Уортоном - все равно что пощечина, которую в темноте влепила чья-то
неуверенная, вялая рука.
- Когда я вернусь из Висконсина, мы можем обсудить, сколько вы мне должны. -
Больше Уоллингфорду нечего было им сказать.
- Пожалуйста, сразу же забери свои вещи из кабинета и освободи гримерную, - сказала
Мэри. Таков был порядок, и все же слова Мэри вызвали у него раздражение.
Ему прислали кого-то из охраны - помочь все собрать, упаковать и отнести коробки
вниз, к машине. Никто не пришел с ним проститься, что Уоллингфорда тоже не удивило, хотя
он знал: будь Энжи сейчас на работе, она наверняка пришла бы.
Уоллингфорд был уже дома, когда позвонила миссис Клаузен. Сам он еще не успел
посмотреть свой репортаж из отеля "Рамада Плаза", но Дорис видела весь выпуск новостей.
- Так ты приедешь? - спросила она.
- Да, и смогу остаться на столько, на сколько ты мне позволишь, - сказал Патрик. -
Меня только что уволили.
- Очень интересная новость, - заметила она. - Ладно, счастливо долететь!
На этот раз Патрик полетел через Чикаго, что позволило ему вовремя добраться до
гостиницы в Грин-Бее и успеть к вечернему выпуску новостей. Программу, разумеется, вела
Мэри Шаннахан. Она не переставала восхищать Уоллингфорда. Ну, не удалось ей
забеременеть, однако другие ее труды не пропали даром.
- Патрика Уоллингфорда больше нет с нами! - радостно начала Мэри. - Добрый вечер,
Патрик, где бы ты ни был!
Странно, но тон ее показался Уоллингфорду одновременно и наглым, и успокаивающим.
А манера держаться напомнила о том пикантном моменте у него дома, когда у него уже ничего
не получалось, а она сочувственно приговаривала: "Бедный пенис!" К сожалению, он слишком
поздно понял, что Мэри была участницей куда более крупной игры.
Вот и хорошо, что он оттуда ушел. Да у него просто извилин не хватит, чтобы играть в эти
игры. А может, и никогда не хватало?
Зато какой вечер выдался для новостных служб! Уцелевших в этой катастрофе не было;
началось публичное оплакивание жертв рейса 990 Египетских авиалиний. На экране
промелькнули знакомые кадры - толпа зевак, собравшаяся после крушения на сером пляже
острова Нантакет. "Опознаватели тел", как говорила Мэри, "любители поглазеть на смерть",
как их называл Уортон, - были одеты очень тепло. Затем последовал крупный план -
снимали, видимо, с палубы судна, принадлежавшего Академии торгового флота: извлеченная
из вод Атлантики груда вещей, принадлежавших пассажирам. Это, скорее всего, была работа
Уортона. Что бы ни случилось - наводнения, торнадо, землетрясения, авиакатастрофы,
крушения поездов, перестрелки в школах или массовые убийства, - Уортон всегда
предпочитал снимать вещи, одежду или обувь. Снимать обувь ему особенно нравилось
Естественно, показали и детские игрушки - изуродованных кукол, мокрых плюшевых
медведей; игрушки также были любимым объектом Уортона при любых катастрофах.
К счастью для круглосуточного новостного телеканала, первым судном, прибывшим к
месту падения самолета, был учебный корабль Академии торгового флота с семнадцатью
курсантами на борту. Примерно того же возраста, что и студенты старших курсов колледжа, эти
новички стали просто подарком для средств массовой информации - сточки зрения "чисто
человеческого интереса". Камера снимала, как они болтаются в шлюпке посреди
расплывающегося маслянистого пятна, вытаскивая из воды обломки самолета, сумки
пассажиров и фрагменты тел, всплывающие на поверхность. У всех мальчишек на руках
перчатки, а на лицах - то самое выражение, какое Сабина именовала "бесценным".
Заключительную тираду Мэри произнесла с особым воодушевлением.
- Главный вопрос пока остается без ответа! - резко воскликнула мисс Шаннахан. На
ней был костюм, которого Патрик до сих пор не видел - что-то темно-синее. Жакет обдуманно
расстегнут, так же как и две верхние пуговицы бледно-голубой блузки, очень напоминавшей
мужскую сорочку, только более шелковистой. Это будет ее "рабочим" костюмом, ее
"подписью", решил Уоллингфорд.
- Была ли катастрофа египетского авиалайнера результатом теракта, механического
повреждения или ошибки пилота? - вопрошала Мэри.
"Я бы расположил все в ином порядке, - думал Патрик. - Теракт был бы на последнем
месте".
Последние кадры - потрясенные родственники в вестибюле гостиницы "Рамада Плаза":
объектив скользит по группкам растерянных людей, а голос Мэри Шаннахан вещает за кадром:
- Столько людей, и все хотят - знать!
Ну что ж, рейтинги обеспечены, Уортон будет доволен, хотя он, бедняга, и понятия не
имеет, как выразить свои чувства.
Когда позвонила миссис Клаузен, Патрик только что вышел из ванной, приняв душ.
- Оденься потеплее, - предупредила она. К удивлению Уоллингфорда, она звонила
снизу, из холла отеля. С маленьким Отто он может увидеться и утром, сказала Дорис, а сейчас
уже пора ехать на стадион, так что пусть он поторопится. Так и не поняв, что его ожидает,
Патрик стал одеваться.
Ему казалось, что ехать на матч еще рано, но, может быть, миссис Клаузен хотела попасть
на стадион пораньше. Когда Уоллингфорд вышел из номера и уже спускался в лифте, он вдруг
почувствовал, что слегка уязвлен: никто из коллег по журналистскому ремеслу его не выследил
и не спросил, что значили слова Мэри Шаннахан: "Патрика Уоллингфорда больше нет с нами".
Несомненно, на студию уже звонили. Как там Уортон справляется с этими звонками? А
может, на звонки отвечает Сабина? Ох, как они не любят признаваться, что кого-то уволили! А
еще больше не любят говорить, что кто-то ушел сам! Вот и несут всякий вздор, чтобы никто
толком не понял, как все произошло.
Миссис Клаузен тоже смотрела вечернюю программу.
- Это и есть та самая Мэри, которая не беременна? - спросила она Патрика.
- Она самая.
- Я так и подумала.
Дорис надела старую куртку с логотипом "Грин-Бей Пэкерз", ту самую, в которой она
была, когда Уоллингфорд впервые с ней познакомился. Капюшон болтался у нее за спиной -
Дорис приехала на машине, - но Патрик легко мог представить себе, как ее хорошенькое
личико выглядывает из капюшона, точно личико ребенка. На ней были еще джинсы и
кроссовки - именно так она была одета в ту ночь, когда полиция сообщила ей о смерти мужа.
Она, наверное, надела и свою старую зеленую футболку с логотипом "Пэкерз", но под курткой
ее не было видно.
Она хорошо водила машину, но к Патрику ни разу не повернулась и говорила только о
матче.
- Когда счет предыдущих встреч четыре-два, все может произойти, - объясняла
она. - Мы проиграли три последние игры подряд - и всё в понедельник вечером. Не верю я
всяким там прогнозам! Разве имеет значение, что команда "Сихокс" уже лет семь не играет по
понедельникам и что у них в команде многие никогда не бывали на стадионе "Ламбо"? Их
тренер прекрасно знает поле! А еще он знает нашего квотербека!
Квотербек "Грин-Бей Пэкерз" - это, по всей видимости, Бретт Фавр, попытался
сообразить Уоллингфорд. В самолете он успел просмотреть газету (только спортивный раздел)
и узнал из нее, кто такой Майк Холмгрен - раньше он был тренером "Пэкерз", а теперь
переметнулся и стал тренером команды "Сиэтл Сихокс". Этот матч был для Холмгрена своего
рода возвращением в родные пенаты - когда-то он был очень популярен в Грин-Бее.
- Фавр будет стараться вовсю, он не подведет, - говорила Дорис. Фары встречной
машины скользнули по ее лицу, на миг осветив его, и оно снова скрылось в тени. Уоллингфорд
по-прежнему видел только ее профиль - она ни разу на него не посмотрела.
А он продолжал смотреть на нее во все глаза - он ужасно соскучился; никогда в жизни
он ни по кому так не скучал. Ему бы очень хотелось думать, что все эти старые шмотки она
надела исключительно для него, но он понимал, что, скорее всего, она всегда так одевается,
когда идет смотреть игру. Когда она соблазняла его в кабинете доктора Заяца, то, наверное,
даже не думала о том, что на ней надето, и, скорее всего, не помнила, в каком странном порядке
она все это с себя снимала. А Уоллингфорд никогда не забудет ни ее одежды, ни того, как она
тогда раздевалась - снизу вверх.
Они выехали из центра Грин-Бея и направились на запад. По правде сказать, центр города
мало отличался от окраин - несколько баров да церквей; довольно обшарпанная набережная...
Дома большей частью невысокие, не выше трех этажей, а единственный, достойный
упоминания холм, нависший над рекой, где деловито велась разгрузка и погрузка судов -
залив замерзал только в декабре, - оказался огромной кучей угля. Чем не гора?
- Не хотел бы я сейчас оказаться на месте этого Майка Холмгрена - сказал
Уоллингфорд. - Приехать в родной город с чужой командой, да еще со счетом четыре - два!
(Это была всего лишь вариация на тему, которую он успешно развивал с помощью
прочитанного в газете.)
- Ты говоришь так, словно начитался газет или насмотрелся телепередач, - сказала
миссис Клау-зен. - Холмгрен знает "пэкеров" лучше, чем они сами себя знают. А в команде
Сиэтла отличная защита. Мы потому в этом году так мало очков и набрали - потому что у
противника хорошая защита была.
- Ах, вот как? - Уоллингфорд решил заткнуться - тема футбола ему явно не давалась.
И он решил поговорить о другом. - Я очень скучал по вас - по тебе и по маленькому Отто.
Дорис лишь улыбнулась в ответ. Дорогу она знала отлично. На ветровом стекле машины у
нее был приклеен специальный парковочный талон, и полицейский сразу махнул ей, направляя
в тот ряд, где больше не было ни одной машины, а из этого ряда она свернула на отдельную
парковочную площадку.
Она поставила машину совсем рядом со стадионом, и они поднялись на лифте в ложу для
прессы, причем Дорис даже не потрудилась предъявить билеты какому-то пожилому мужчине
весьма официального вида, который дружески похлопал ее по плечу и поцеловал. Она показала
на Уоллингфорда.
- Он со мной, Билл. Познакомься, Патрик, это Билл.
Уоллингфорд и Билл пожали друг другу руки. Патрик ожидал, что Билл его узнает, но
обманулся в своих ожиданиях. Это, видимо, из-за лыжной шапочки, думал Патрик. Миссис
Клаузен дала ему эту лыжную шапочку, как только они вылезли из машины. Он попытался
отговориться тем, что уши у него никогда не мерзнут.
- А здесь замерзнут, - сказала она. - И потом, это не просто чтобы уши у тебя были в
тепле. Я хочу, чтоб ты ее надел.
Значит, дело не в том, чтобы его не узнали. (Впрочем, шапочка по крайней мере спасет его
от операторов Эй-би-си - в кои-то веки он не попадет в объектив.) Для Дорис важно, чтобы он
тоже приобщился к матчу. На Патрике было черное кашемировое пальто, твидовый пиджак,
тонкий шерстяной свитер и серые фланелевые брюки. Здесь почти никто не носил таких
пижонских вещей.
Лыжная шапочка была традиционных цветов "Грин-Бей Пэкерз" - зеленая с желтым
отворотом, его можно было опустить и натянуть на уши. Естественно, ее украшал довольно
крупный логотип "пэкеров". Шапка была старая, растянутая - видно, прежде ее надевали на
голову значительно большего размера, чем у Патрика, но нечего было и спрашивать миссис
Клаузен, кто носил эту шапку раньше - и так ясна конечно же, ее покойный муж.
Они прошли через ложу для прессы, где Дорис поздоровалась с несколькими не менее
официально выглядевшими мужчинами, а потом направились к дешевым местам наверху.
Большинство болельщиков попадали на стадион совсем другим путем, но миссис Клаузен
здесь, видимо, знали все. В конце концов, она ведь работала в клубе "Грин-Бей Пэкерз".
Потом они пошли по проходу вниз, направляясь к ослепительно-зеленому полю.
Восемьдесят семь тысяч квадратных футов настоящей травы: такой газон носит название
"спортивный синий".
- Ух ты! - вырвалось у Патрика. Хотя они и прибыли слишком рано, стадион "Ламбо"
был уже наполовину полон.
Стадион представлял собой идеальную чашу без каких-либо проемов и без навесных
галерей. Галерея здесь была только одна, а все места под открытым небом относились к
категории дешевых Пока на поле шла разминка, на трибунах исполняли нечто вроде пролога
перед спектаклем. Болельщики расписали себе физиономии зеленым и золотым, повсюду
торчали какие-то желтые пластиковые штуки, похожие на огромные гибкие пенисы, а
некоторые фэны, совсем ушибленные, украшали себе головы здоровенными кусками сыра,
напоминая всем, что они - "тупоголовые фэны" и "настоящие сырные головы". Да уж, это вам
не Нью-Йорк, подумалось Уоллингфорду.
Они спустились еще ниже по длинному и крутому проходу. Их места были где-то в
центральной части стадиона, вровень с 40-ярдовой отметкой на поле, и на той же стороне, что и
ложа прессы. Патрик шел за Дорис мимо целой череды деликатно повернутых в сторону
мощных колен - болельщики молча их пропускали. Он понемногу начинал понимать, что
сидеть они будут среди людей, которые прекрасно их знают - причем не только миссис
Клаузен, но и его самого. И знают вовсе не потому, что он, Патрик Уоллингфорд, так уж
знаменит, и не потому, что он в шапочке Отто, а потому, что все это сплошные Клаузены!
Патрик вдруг понял, что знаком более чем с половиной присутствующих! Он помнил многие из
этих лиц - в том числе и по фотографиям, пришпиленным к стенам в домике у озера.
Мужчины хлопали Уоллингфорда по плечу, женщины ласково касались его левой руки.
"Привет, ну как жизнь?" - крикнул ему кто-то, и Патрик узнал этого человека по фотографии,
приколотой булавкой к бархатной подушечке в коробке из-под ювелирных украшений - на
фотографии этот тип выглядел совершеннейшим дебилом и оказался тем самым Дон-ни,
который застрелил орла. Одна сторона его лица была выкрашена желтым, цвета кукурузных
зерен, а другая - ядовито-зеленым, настолько гадкого оттенка, словно несчастный Донни
страдал каким-то совсем уж невообразимым недугом.
- Жаль, что не вы сегодня передачу вели, - дружеским тоном сказала Уоллингфорду
одна из женщин. Он и ее тоже узнал - по фотографии, где она среди прочих юных матерей
лежала на койке в роддоме со своим новорожденным.
- Я просто не хотел пропустить этот матч, - ответил Уоллингфорд.
И почувствовал, как Дорис сжала ему руку; а он и не заметил, что она его за руку держит!
На виду у всех! Хотя все всё уже знали - задолго до того, как это узнал сам Уоллингфорд.
Дорис его приняла! Он хотел заглянуть ей в лицо, но она спряталась под капюшоном. Было
совсем не холодно, просто ей не хотелось встречаться с ним взглядом.
Патрик сел рядом с миссис Клаузен, не выпуская ее руки. И тут же какая-то пожилая
женщина, сидевшая слева от него, взяла его за левую культю. Это была еще одна миссис
Клаузен, но гораздо более крупная, чем Дорис, - ее бывшая свекровь, мать Отто-старшего и
бабушка Отто-младшего. ("Может быть, не стоило употреблять слово "бывшая", - подумал
Патрик) Он улыбнулся этой большой миссис Клаузен. Сидя, они были примерно одного роста.
Старая миссис Клаузен притянула Патрика к себе и поцеловала в щеку.
- Мы все очень рады вас видеть, - улыбнулась она. - Нам Дорис сказала, что вы
приедете.
"Дорис могла бы и мне кое-что сказать заранее!" - подумал Уоллингфорд и снова
посмотрел на нее, но лицо ее по-прежнему скрывалось в тени капюшона. И лишь по тому, как
крепко она стиснула его руку, он понял совершенно точно: да, она его приняла! Как ни странно,
все Клаузены его приняли!
Перед началом игры на стадионе воцарилась тишина - Уоллингфорд решил, что это
минута молчания в память двухсот семнадцати пассажиров египетского авиалайнера. На самом
деле минута молчания была в память Уолтера Пэйтона, который умер в возрасте сорока пяти
лет от болезни печени. Пэйтон считался одним из самых вьщающихся нападающих за всю
историю Национальной футбольной лиги.
Мяч ввели в игру. Температура была около десяти градусов, на вечернем небе - ни
облачка, но ветер довольно сильный. Он дул с запада со скоростью семнадцати миль в час, а
при порывах - и тридцати. Может быть, ветер помешал Фавру. Он четы
...Закладка в соц.сетях
