Жанр: Драма
Четвертая рука
...вь на ней и теперь мокра насквозь.
Наконец миссис Клаузен сняла куртку, села в кресло рядом с Патриком и заговорила,
причем Уоллингфорду казалось, что она обращается к его здоровой руке.
- Отто ужасно переживал из-за вашей руки - той руки, конечно, - промолвила она, не
сводя глаз с правой руки Патрика. Уоллингфорд слушал ее с недоверием опытного журналиста,
который обычно сразу понимает, когда ему лгут, а миссис Клаузен несомненно лгала. -
Честно говоря, я старалась не думать об этом. Я и телевизор-то не могла смотреть, когда там
показывали, как лев отгрызает вам руку! Мне и сейчас не по себе становится, как только я об
этом вспомню.
- Мне тоже, - сказал Уоллингфорд; теперь ему уже не хотелось думать, что она лжет.
Затруднительно описать фигуру женщины, одетой в бесформенную линялую футболку, но
Патрику миссис Клаузен показалась довольно складной - ничего лишнего, и, хотя ее
темно-каштановым волосам не помешали бы шампунь и расческа, она явно привыкла следить
за собой.
Правда, свет флюоресцентных ламп ее совсем не красил. На лице не было ни капли
косметики, даже губы она не подкрасила, а нижняя губа вся пересохла и потрескалась -
возможно, она не один раз ее закусывала. Окруженные темными тенями, ее карие глаза
казались необычайно большими и глубокими, а по "гусиным лапкам" в уголках глаз Патрик
догадался, что она его ровесница. (Уоллингфорд был немного моложе Отго Клаузена, а тот
лишь несколькими годами старше своей жены.)
- Вы, наверное, считаете меня сумасшедшей? - сказала миссис Клаузен.
- Нет, что вы! Мне даже представить трудно, какие чувства вы сейчас испытываете - я
хочу сказать, помимо того горя, которое на вас обрушилось...
По правде говоря, она казалась ему похожей на тех внутренне опустошенных женщин,
которых он столько раз интервьюировал - вот и совсем недавно, в Мехико, он задавал всякие
дурацкие вопросы жене того несчастного шпагоглотателя... И Уоллингфорд вдруг
почувствовал, что уже давно знаком с миссис Клаузен.
Вот тут-то она его и удивила: сперва мотнула головой в сторону... его паха, а потом и
указала туда рукой!
- Могу я посмотреть? - спросила она. Последовало неловкое молчание, Уоллингфорд
почти перестал дышать. - На вашу руку... Пожалуйста, покажите мне вашу здоровую руку.
Он протянул ей правую руку так осторожно, словно ее недавно трансплантировали.
Миссис Клаузен едва коснулась ее и тут же отдернула пальцы, а рука нелепо повисла в воздухе,
как неживая.
- Немного маловата, - промолвила миссис Клаузен. - У Отго крупнее.
Патрик спрятал руку, чувствуя себя жалким и никчемным.
- Отго даже заплакал, когда увидел, как вы лишились руки. Правда! - Мы-то знаем, что
Отго при этом зрелище чуть не вырвало, а плакала как раз миссис Клаузен, однако ей удалось
внушить Уоллингфорду, что "ее глубоко потрясли невольные слезы мужа". (И старый опытный
журналист Патрик Уоллингфорд, сразу понимавший, кто из интервьюируемых ему лжет, на сей
раз моментально попался на крючок; его просто заворожил рассказ, как плакал Отго Клаузен.)
- Я вижу, вы очень его любили! - воскликнул он. Вдова, прикусив нижнюю губу,
коротко кивнула, в глазах ее закипали слезы.
- Мы всё пытались завести ребенка... Мы так этого хотели, но почему-то ничего не
получалось!
Она низко склонила голову и, уткнувшись лицом в свою куртку, горько заплакала. Старая
зеленая куртка хоть и не настолько выцвела, как футболка, но слегка поблекла; и на спине у нее
тоже красовался логотип команды "Грин-Бей Пэкерз" (золотой шлем с белой буквой "Г").
- Эта рука всегда будет для меня рукой Огайо! - промолвила вдруг миссис Клаузен,
отбросив куртку и впервые посмотрев Патрику прямо в глаза. Казалось, ей пришла в голову
новая идея. - Кстати, сколько вам лет? - спросила она деловито. Возможно, видя
Уоллингфорда только на экране телевизора, она считала, что в реальной жизни он должен
выглядеть иначе - несколько старше или, напротив, несколько моложе.
- Тридцать четыре, - ответил Уоллингфорд, точно оправдываясь.
- Мы с вами ровесники, - кивнула она, и он заметил на ее лице тень слабой улыбки.
"Может, она и в самом деле... того? - подумал Патрик - Вполне могла сбрендить - либо
под тяжестью свалившегося на нее горя, либо пытаясь ему противостоять".
- Я не стану вам надоедать - после операции, - продолжала миссис Клаузен. - Но
видеть руку Отто... касаться ее... И ведь это не будет для вас чересчур обременительным,
правда? А если вы отнесетесь к моим чувствам с должным уважением, то и я отвечу вам тем же.
- Естественно! - воскликнул Патрик, даже не подозревая, чем ему это грозит.
- Видите ли, я по-прежнему хочу ребенка от Отто, - призналась она, но Уоллингфорд
так ни о чем и не догадывался.
- Вы думаете, что беременны? - вскричал он взволнованно. - Почему же вы сразу не
сказали об этом? Это же чудесно! Когда вы будете знать наверняка?
И вновь по лицу ее скользнула та же слабая безумная улыбка. Патрик и заметить не успел,
когда она сбросила с ног кроссовки. Затем, расстегнув молнию на джинсах, стащила их вместе с
трусиками и, немного помедлив, сняла футболку...
Патрик совсем обалдел: он никогда еще не видел, чтобы женщины раздевались подобным
образом - снизу вверх. Видимо, решил он, у этой миссис Клаузен сексуального опыта все-таки
маловато. И тут Патрик услышал ее голос - в нем что-то неуловимо изменилось, не звучность,
а что-то другое - и он с изумлением понял, что у него сильнейшая эрекция. Но не потому, что
миссис Клаузен стояла перед ним полунагая, а из-за того, что произошло с ее голосом!
- Другого случая у меня не будет, - продолжала она, словно не слыша. - Если я хочу
родить ребенка от Отто, я уже должна быть беременной. А после операции вы не сможете
ничем таким заниматься. Вы будете лежать в больнице, глотать тонны лекарств, страдать от
боли...
- Но, миссис Клаузен! - Патрик, быстро вскочил - и тут же снова сел, понимая, что
выглядит совершенно неприлично. - Ведь это же будет мой ребенок, а не вашего мужа, разве
не так? - вполне правомерно заметил он.
На миссис Клаузен кроме бюстгальтера уже ничего не осталось, и Патрик отлично видел,
что грудь у нее прелестная - куда лучше, чем можно было предположить. В пупке у нее что-то
поблескивало; Патрик слегка удивился, но рассматривать украшение не стал, опасаясь, что и
оно будет связано с символикой "Грин-Бей Пэкерз".
- Близость к руке Отто - вот единственная близость с ним, которая мне теперь
доступна, - решительно заявила миссис Клаузен. Столь свирепую решимость легко можно
было принять за страсть. Но сильнее всего действовал на Патрика ее голос; он оказался
совершенно не в состоянии ему сопротивляться.
Миссис Клаузен прижала его к прямой спинке стула, наклонилась, расстегнула ремень у
него на брюках, рывком сдернула их, а когда опомнившийся Патрик попытался ее удержать или
хотя бы сесть прямо, решительно стащила с него и трусы. Затем она оседлала его и быстро
задвигалась вверх-вниз, шлепая ему по лицу грудями - она все делала так быстро, что он и не
заметил, когда она все-таки сняла с себя бюстгальтер.
- Но ведь мне пока не пришили его руку, - возразил Патрик Господи, ну когда он мог
сказать женщине "нет"?
- Пожалуйста, постарайтесь относиться ко мне с уважением, - шепотом попросила она.
Ах, какой это был шепот!
Он ощущал ляжками ее маленькие крепкие ягодицы, теплые и гладкие, а колокольчик в
пупке вызвал у него даже больший прилив страсти, чем ее соблазнительные груди, и чуть не
довел до оргазма. Шея Патрика была мокра от ее слез, но он чувствовал ее уверенную руку: она
активно ему помогала.
А его руку миссис Клаузен нежно прижимала к груди - нет, не здоровую правую руку, а
левую культю! И при этом шептала:
- Что это ты делаешь, а?.. Ничего особенного, правда?.. - И вдруг спросила: - Разве ты
не хочешь сделать ребенка?
- Я очень уважаю вас, миссис Клаузен... - заикаясь, пробормотал Патрик, оставив,
впрочем, всякую надежду на сопротивление и ему, и ей было ясно, что он окончательно сдался.
- Пожалуйста, называй меня Дорис, - проговорила сквозь слезы миссис Клаузен.
- Дорис?
- Да. Уважай меня, уважай! Вот все, о чем я тебя прошу! - Она уже рыдала.
- Но я вас уважаю! Я очень уважаю... тебя, Дорис! - заверил ее Патрик и правой рукой
невольно провел по ее пояснице.
Он сделал это так, словно они давно уже спали в одной постели и даже в темноте рука
сама находила путь к любой части ее тела. Он мог бы поклясться, что волосы у нее мокрые -
да, мокрые и холодные, словно она только что плавала в реке или в озере!
Она наверняка знала, что у нее овуляция, думал он позже, женщина, которая в течение
долгого времени пытается забеременеть, не может не знать таких вещей. Дорис Клаузен, по
всей вероятности, понимала: причина того, что столь желанная беременность никак не
наступает, кроется в Отто.
- Ты ведь милый, правда? - страстно лепетала миссис Клаузен, покрывая здоровую
руку Патрика поцелуями. - Ты же хороший?
Хоть Патрик и был предупрежден заранее, что ей захочется это выяснить, он никак не
ожидал, что она именно так его об этом спросит. Впрочем, не ожидал он и того, что станет
заниматься с нею сексом. И, по правде говоря, секс с Дорис Клаузен оказался куда более
насыщенным истинной страстью, чем все прочие любовные истории в его жизни. Если не
считать, разумеется, тех эротических сновидений, в которые он погружался в Джунагадхе
благодаря темно-синим капсулам. Но теперь тот необычный анальгетик стал для него
совершенно недоступен - его невозможно оказалось раздобыть даже в Индии, - да и те
невероятные сны никак нельзя было поставить в один ряд с обычным сексом.
Кстати, к вопросу о заурядном сексе: единственный половой акт со вдовой Отто Клаузена,
занявший, кстати, не так уж много времени, полностью затмил воспоминания Патрика о
любовных играх, которым они с Эвелин Арбутнот предавались в Киото, и о бурном романе с
высокой блондинкой-звукооператором, ставшей свидетельницей нападения льва.
Между прочим, несчастная девушка ныне вернулась в Гамбург и все еще продолжала
лечиться после испытанного шока. Правда, Уоллингфорд подозревал, что она куда сильнее
страдает из-за своего падения в тележку с сырым мясом, чем из-за того, что лев отгрыз
"бедному Патрику" левую кисть.
- Ведь правда же, ты хороший и добрый? - все повторяла Дорис. Лицо Патрика было
мокро от ее слез, а ее маленькое сильное тело заставляло его совершать такие мощные рывки,
что он с трудом расслышал собственный ответ. Зато доктор Заяц и другие члены бостонской
команды, ожидавшие в приемной, наверняка его расслышали - жалостный вопль, донесшийся
вдруг из-за дверей кабинета:
- Да! Да! Я хороший! Я добрый!
- Это что же, обещание? - прошептала Дорис. Ах, этот ее шепот! Убийственный шепот!
И снова Уоллингфорд завопил в ответ так, что каждое его слово прекрасно слышали и
доктор Заяц, и прочие медики:
- Да! Да! Обещаю! Клянусь!
Ведущий специалист по хирургии верхних конечностей осмелился постучать в дверь
собственного кабинета лишь после того, как там надолго воцарилась полная тишина.
- Ну, как у нас дела? Все в порядке? - осторожно спросил глава бостонской команды,
заглядывая в кабинет.
Сперва он не заметил ничего необычного. Патрик Уоллингфорд, полностью одетый, сидел
на том же стуле с прямой спинкой. А миссис Клаузен, тоже полностью одетая, лежала на ковре
посреди докторского кабинета, закинув руки за голову. Ноги же она приподняла, устроив их на
сиденье стула, стоявшего рядом с Уоллингфордом. Заметив удивленный взгляд вошедшего
доктора, она пояснила:
- Видите ли, у меня спина не в порядке. - Разумеется, спина у Дорис была совершенно
здорова. Просто она вычитала в пособиях для супружеских пар, что весьма рекомендуется
после полового акта принимать именно такую позу - на спине и с приподнятыми ногами. -
Приходится давать отдых позвоночнику. - И она посмотрела на Уоллингфорда, лицо которого
расплывалось в блаженнейшей улыбке.
"Да они оба спятили!" - решил доктор Заяц, отчетливо ощущая в своем кабинете запах
секса. Ни один специалист по медицинской этике никогда не одобрил бы подобного развития
событий, но доктор Заяц был специалистом совсем в другой области - в хирургии верхних
конечностей, - и его команда рвалась в бой.
- Ну, если вы всем удовлетворены, - осторожно начал он и посмотрел на миссис
Клаузен, которая действительно выглядела в высшей степени удовлетворенной, а затем - на
Патрика Уоллингфорда, который показался ему то ли сбрендившим, то ли пьяным, - так,
может быть, мы сразу и договор заключим? Ну что, миссис Клаузен, вы даете нам зеленый
свет?
- Я не возражаю! - выкрикнула Дорис так громко, словно обращалась к кому-то на
противоположном берегу пруда или озера.
- И я тоже! - откликнулся Патрик. - Мне кажется, доктор, зеленый свет для вас уже
включен.
Высшая степень сексуального удовлетворения, обозначившаяся на лице Уоллингфорда,
что-то напомнила доктору Заяцу. Где же он видел подобное выражение лица? Ах да, в Бомбее,
где он демонстрировал некоторые приемы детской хирургии перед аудиторией, состоявшей из
лучших индийских педиатров и хирургов. Одну из операций Заяц помнил особенно отчетливо:
оперировали трехлетнюю девочку, ручонка которой превратилась в месиво, угодив в какую-то
сельскохозяйственную машину.
Заяц сидел у постели маленькой пациентки вместе с индийским анестезиологом, когда
девочка начала приходить в себя после наркоза. Малыши переносят это крайне тяжело, им
холодно и страшно, они не понимают, где находятся; да к тому же после наркоза у многих
часто бывают рвота и понос.
Доктор Заяц хорошо помнил, что ему все хотелось под каким-нибудь предлогом уйти,
чтобы не смотреть на страдания несчастного ребенка. Конечно, он зайдет проверить руку, но
позже, когда малышке станет лучше.
- Погодите... это вы должны увидеть! - сказал ему анестезиолог. - Вы только
взгляните на этого ребенка!
На невинном личике трехлетней девочки было написано глубочайшее сексуальное
удовлетворение - такое, казалось, могла бы испытывать только взрослая и опытная женщина!
Доктор Заяц был шокирован. (Печальная истина, увы, заключалась в том, что ни одна женщина
в его объятьях не выглядела удовлетворенной.)
- Боже мой, - пробормотал доктор Заяц и спросил у индийского анестезиолога: - Что
вы ей такое дали?
- Обычный наркоз. Я всего лишь добавил в него капельку одного чудодейственного
средства, - пожал плечами индиец.
- Какого средства? Как оно называется?
- А вот на этот вопрос я отвечать не обязан, - отрезал анестезиолог. - В вашей стране
это средство так или иначе недоступно. Впрочем, и здесь его, по-видимому, скоро запретят. Во
всяком случае, Министерство здравоохранения твердо на это нацелено.
- Что ж, очень надеюсь, что вашему министерству это удастся! - сердито бросил доктор
Заяц и, круто повернувшись, вышел из палаты.
Однако он не мог не отметить, что девочка ни сразу после операции, ни потом совсем не
страдала от боли; а когда ему удалось наконец осмотреть ее руку, то и там все обстояло на
удивление благополучно. И сама малышка вела себя совершенно спокойно.
- Болит? - спросил у нее доктор Заяц. Сиделка перевела его вопрос на местный язык и
вскоре сообщила:
- Она говорит, что у нее все хорошо и ничего не болит. - Девочка продолжала что-то
рассказывать, и доктор Заяц снова спросил:
- О чем это она?
Сиделка вдруг страшно смутилась и пробормотала:
- Лучше бы все-таки они перестали пользоваться этим болеутоляющим!
Но малышка продолжала что-то лепетать, и Заяц, помолчав, опять поинтересовался у
сиделки, о чем рассказывает девочка.
- Да просто свой сон! - уклончиво ответила сиделка. - Говорит, что видела свое
будущее. Говорит, что будет очень счастливой и родит себе много-много детишек. Хотя,
по-моему, их у нее получится слишком много!
А девочка, слушая их разговор, улыбалась доктору, посматривая на него вызывающим и
вовсе не детским взглядом.
И вот теперь Патрик Уоллингфорд, сидя у него в кабинете, в бостонской клинике, смотрит
на него с такой же ухмылкой!
"Какое безумное совпадение!" - подумал доктор Заяц, наблюдая за выражением лица
своего пациента.
"Жертва тигра" - так про себя называл он ту девочку из Бомбея, потому что малышка
рассказывала врачам и сестрам, что когда ее ручка попала в машину, та зарычала на нее, как
тигр.
Безумное то было совпадение или нет, но что-то в облике Уоллингфорда заставило
доктора Заяца на время умолкнуть и задуматься. Похоже, эта "жертва льва" - как давно уже
называл он Патрика, - нуждается не только в новой руке.
Откуда доктор Заяц мог знать, что на всем белом свете не было человека, в котором
Патрик Уоллингфорд нуждался так, как в Дорис Клаузен!
Глава 7
Болевой синдром
Как объявил доктор Заяц на своей первой пресс-конференции - сразу после
пятнадцатичасовой операции, - состояние пациента можно назвать "тяжелым, но
стабильным". Патрику Уоллингфорду после общего наркоза все время хотелось спать, и он
постоянно задремывал. Естественно, сказал Заяц, пациента накачали "различными
иммунодепрессантами", однако он не пожелал уточнить, какими именно и как долго их будут
применять. (Не упомянул он также и о стероидах.)
Знаменитый хирург, к которому в эти минуты было приковано внимание всей страны,
заметно нервничал и отвечал на вопросы кратко и раздраженно. Как выразился один из его
коллег, - а именно рогоносец Менгеринк, редкостный кретин! - "глаза у Заяца блестели, как
у пресловутого "сумасшедшего профессора"!"
Ранним утром перед той исторической операцией доктор Заяц, как всегда, бегал по
окутанному предрассветными сумерками и покрытому раскисшим снегом берегу реки Чарльз.
И вдруг застыл как вкопанный: из призрачного тумана вынырнула и промелькнула мимо него
девушка, которая обогнала его так легко, будто он вовсе и не бежал, а стоял на месте. Упругие
ягодицы бегуньи, туго обтянутые спортивными брючками, решительно удалялись от Заяца,
напрягаясь и расслабляясь, точно пальцы, когда их сжимают в кулак. Ах, какая у нее была
попка!
Прекрасной бегуньей оказалась... Ирма! Вот так получилось, что всего за несколько часов
до ответственнейшей операции по присоединению кисти Отто Клаузена к левой культе
страждущего Патрика Уоллингфорда доктор Заяц ощутил болезненный укол в сердце. Дыхание
замерло у него в груди, а желудок свела такая боль, словно его ударили под дых кулаком или,
скажем, бампером грузовика, развозящего пиво... Заяц согнулся пополам, обхватив себя
руками, и тут к нему бодрым спринтерским шагом подбежала Ирма.
Доктор просто дар речи потерял от боли, благодарности, стыда, обожания, страстного
желания - тут и слов-то не подобрать. А Ирма, заботливо поддерживая и обнимая доктора,
повела его назад на Браттл-стрит, точно сбежавшего из дома ребенка.
- Вы совершенно обезвожены, - выговаривала она ему, - вашему организму
необходимо пополнить запас жидкости. - Ирма прочитала бесчисленное множество книг о
дегидрации организма и о тех "барьерах", которые любители бега, по мнению ученых,
"регулярно разрушают", тогда как должны научиться "осторожно их преодолевать".
У Ирмы, что называется, "от зубов отскакивали" словечки, принятые в экстремальном
спорте, а также эпитеты, связанные со все более ужесточающимися тестами на выживание и
жизнестойкость (ей, например, очень нравилось слово "упертый"). Не меньше увлекалась она и
теорией "есть, чтобы бегать" - сбалансированная диета, женьшеневые клизмы, бананы и
зеленый чай перед пробежкой, а после нее - клюквенный коктейль.
- Сейчас домой придем, я вам омлетик из яичных белков сделаю, - ласково говорила
Ирма доктору, у которого подкашивались ноги; он плелся с нею рядом, точно захромавшая
скаковая лошадь. Впрочем, ничего особенно нового это к его облику не добавляло - один из
его коллег как-то сказал, что доктор похож на тощего бродячего пса.
Короче, в звездный день своей профессиональной карьеры доктор Заяц до беспамятства
влюбился в свою "ассистентку", внезапно превратившуюся в его личного тренера. Но сказать о
своих чувствах не мог - он вообще слова не мог вымолвить. Хватая ртом воздух и надеясь
как-то утишить боль в солнечном сплетении, он вдруг заметил, что Ирма крепко держит его за
руку. Ногти у нее на пальцах были подстрижены очень коротко, короче, чем у многих мужчин,
зато привычки грызть ногти она явно не имела. Вообще женские руки значили для доктора
Заяца очень много. Если перечислить по возрастающей, чем пленила его Ирма, то перечень
будет выглядеть так: живот, попка и, самое главное, руки.
- И все-таки вам удалось заставить Руди есть больше сырых овощей, - проговорил,
задыхаясь, знаменитый хирург.
- А все арахисовое масло! - удовлетворенно заметила Ирма, которая с легкостью
тащила за собой доктора, чувствуя, что могла бы и на руках его до дому донести - она точно
на крыльях летела. Господи, он похвалил ее! Наконец-то он ее заметил! А у Заяца точно пелена
упала с глаз.
- В этот уик-энд Руди будет у меня, - сказал он. - Может, и вы тоже останетесь? Мне
бы очень хотелось, чтобы вы с ним познакомились.
Эти слова показались Ирме не менее убедительным доказательством расположения
доктора, чем, скажем, страстное объятие - но об этом она пока могла только мечтать. Она
даже пошатнулась, но не от того, что почти несла на себе доктора: предвкушение триумфа
вызвало у нее минутную слабость.
- Мне нравится, если в омлет из яичных белков добавить немножко тертой моркови и
капельку сливок, а вам? - спросила она, когда они подходили к дому на Браттл-стрит.
Во дворе Медея, присев, как раз делала очередную кучку. Заметив хозяина, трусливая
собака жадно глянула на собственный кал и бодро потрусила прочь, всем своим видом говоря:
"Фу, гадость какая! Разве можно находиться рядом с кучей дерьма?"
- Ну до чего глупая собака! - резонно заметила Ирма. - Только я все равно ее люблю.
- И я! - хрипло воскликнул Заяц, и снова по сердцу полоснула боль: Ирмино "все
равно" довело его страсть до предела. Ведь и он точно так же относился к этой "глупой
собаке"!
Доктор был слишком возбужден, чтобы съесть омлет из яичных белков с тертой
морковкой, заправленной сливками, хотя и очень старался. Не смог он допить до конца и
поданный ему в высоком стакане коктейль, который сбила для него Ирма: клюквенный сок,
размятые бананы, замороженный йогурт, белковый порошок и еще что-то зернистое, наверное,
груша. Доктор отправил половину коктейля вместе с белковым омлетом в унитаз и решил
принять душ.
И только раздевшись, заметил наконец, что у него эрекция. На его столь неожиданно
пробудившемся члене словно отпечаталось крупными буквами: ИРМА, хотя между ними не
возникло и намека на физическую близость - если не считать той помощи, которую Ирма
оказала доктору по пути домой. Однако Заяцу предстояла пятнадцатичасовая операция, и
сейчас явно не время было думать о сексе.
На состоявшейся после операции пресс-конференции даже самые завистливые из коллег
доктора Заяца - которые втайне все же надеялись на его провал - испытали жестокое
разочарование: доктор очень четко, кратко и доходчиво разъяснил собравшимся, что
трансплантация верхних конечностей вскоре станет столь же заурядной операцией, что и
тонзиллэктомия. Журналисты заскучали; им не терпелось послушать специалиста по
медицинской этике, которого ни во что не ставили все хирурги клиники "Шацман,
Джинджелески, Менгеринк и партнеры". И еще до того, как этот специалист свое выступление
завершил, внимание журналистов полностью переключилось на миссис Клаузен. Да и как их за
это винить? Ведь с человеческой точки зрения это было куда интереснее.
Кто-то раздобыл Дорис чистую и более женственную одежду, на которой отсутствовал
логотип футбольной команды Грин-Бея. Она вымыла голову и немного подкрасила губы. В
свете софитов она казалась какой-то особенно маленькой и застенчивой. Она не позволила
гримерше даже притронуться пуховкой к темным кругам у нее под глазами, понимая, что в этих
болезненных тенях кроется секрет ее красоты - чуть ущербной, трагической.
- Если рука Отто останется жива, - начала миссис Клаузен (как будто пациентом
доктора Заяца была рука ее покойного мужа, а не Патрик Уоллингфорд), и ее тихий голос
прозвучал необычайно маняще и притягательно, - то и мне, наверное, когда-нибудь станет
легче. Понимаете, знать наверняка, что какая-то его часть по-прежнему существует, что я
всегда могу ее увидеть... коснуться... - Голос миссис Клаузен сорвался. Впрочем, ей уже
удалось отвлечь внимание участников пресс-конференции и от доктора Заяца, и от специалиста
по медицинской этике, хотя свою речь она далеко не закончила - собственно, она только
начала говорить.
Журналисты так и роились вокруг нее. Печаль Дорис Клаузен обволакивала весь мир,
просачиваясь в дома людей, в гостиничные номера и в бары аэропортов. А она все говорила и,
казалось, не слышала бесконечных журналистских вопросов. Лишь впоследствии доктор Заяц и
Патрик Уоллингфорд поймут, что в эти минуты миссис Клаузен строго следовала написанному
ею самой сценарию, не нуждаясь в телесуфлере!
- Ах, если б я только знала!.. - Пауза явно была преднамеренная.
- Если бы вы знали что? - выкрикнул кто-то из зала.
- Если бы я знала, что беременна, - промолвила миссис Клаузен, и даже доктор Заяц
затаил дыхание, ожидая, что последует дальше. - Ведь мы с Отго пытались завести ребенка.
Так что я, вполне возможно, беременна. А может, и нет. Я пока не знаю.
Должно быть, каждый из присутствовавших в зале мужчин при этих словах испытал
эрекцию, даже специалист по медицинской этике. (А доктор Заяц решил, что все еще находится
под впечатлением утренней встречи с Ирмой.) И в разных странах мира мужчины у себя дома,
или в гостиничном номере, или в баре аэропорта почувствовали на себе колдовское воздействие
голоса Дорис Клаузен. Как вода бьется о сваи причала, как сосны по весне выбрасывают
"свечи" на концах ветвей, - с той же неизбежностью голос миссис Клаузен вызывал эрекцию у
каждого гетеросексуального представителя мужского пола, смотревшего
...Закладка в соц.сетях
