Жанр: Драма
Человек воды
...живот рубашке
расплылось пятно цвета подгорелого масла, отчего брюки плотно прилипли к его костлявым
бедрам. Он накренился в сторону, но я успел поймать его еще до того, как он упал. Он оказался
почти невесомым, и мне ничего не стоило вернуть его в вертикальное положение, но от него
шел ужасный запах; он схватился за живот; под рубашкой у него явно что-то было.
Он выглядел благодарным, но страшно сконфуженным и лишь пробормотал:
- Пожалуйста, в туалет... - указывая своим костлявым запястьем в направлении
кабинета Виньерона. Сквозь расплывшееся по рубашке, как по промокашке, пятно я разглядел
очертания непонятного мешочка и шланга. - Черт бы побрал эту штуковину! Она постоянно
проливается, - сообщил он мне, пока я торопливо переправлял его к сестре, которая уже
соскользнула со своего шарнирного стула.
- О, мистер Кробби! - воскликнула она недовольно, выдергивая старика из моих рук,
как если бы он был надувной куклой.
Она потащила его по длинному коридору, раздраженно сделав мне знак рукой вернуться в
приемную и продолжая выговаривать:
- Вы должны чаще опорожнять это, мистер Кробби. К чему устраивать такие маленькие
аварии...
Но он продолжал бубнить, как заведенный:
- Черт бы побрал эту штуковину, черт бы ее побрал! Мне просто некуда пойти, вы бы
видели, как это расстраивает людей в мужских туалетах...
- Вы можете сами расстегнуть рубашку, мистер Кробби?
- Черт бы побрал эту гребаную штуковину!
- Вам не следует так горячиться, мистер Кробби...
В приемной девочка снова выглядела испуганной, а сногсшибательная кожаная девица с
плотно зажатыми бедрами не мигая смотрела в газету, надменная, преисполненная чувства
собственного превосходства, прячущая между ног какой-то страшный секрет. Который никто
не должен узнать. Я ее возненавидел.
- Бедный старик весь в шлангах, - прошептал я Тюльпен. - Ему приходится ходить в
этот маленький мешочек.
Эта проклятая девица в коже хладнокровно глянула на меня, затем перевела взгляд на
свою газету, а мы продолжали прислушиваться к звукам, свидетельствовавшим о том, что
сестра, видимо, промывала старого мистера Кробби под сильным напором струи.
Я посмотрел на эту надменную девицу в коже и спросил:
- У вас триппер?
Она не подняла глаз; она застыла. А Тюльпен больно ткнула меня в бок локтем, ребенок
наивно вскинул вверх глазки.
- Что? - спросила она.
Потом девица вперила в меня взгляд, но ей не удалось сохранить свирепое выражение, и
на ее лице впервые отразилось нечто человеческое: нижняя губа оттопырилась, зубы
попытались сдержать дрожащую губу, глаза внезапно наполнились слезами - и я сразу
почувствовал себя бессовестным негодяем.
- Заткнись, Трампер, - шепнула мне Тюльпен, и я подошел к девушке, которая теперь
сидела уткнувшись лицом в колени, раскачиваясь на стуле и тихонько плача.
- Простите меня, - обратился я к ней. - Я не знаю, почему я это сказал... понимаете,
вы выглядели такой равнодушной...
- Да вы его не слушайте, - улыбнулась Тюльпен девушке. - Он просто чокнутый.
- Я никак не могу поверить, что у меня триппер, - прорыдала девушка. - Я не шляюсь
где попало и не путаюсь со всеми подряд...
Затем появился Виньерон, который вернул мамашу ее раздутой дочери. В руках он держал
папку.
- Мисс Декарло? - спросил он, улыбаясь. Она быстро поднялась и вытерла глаза.
- У меня триппер, - заявила она, и он удивленно уставился на нее. - А может, и нет, -
добавила она истерично, когда Виньерон заглянул в свою папку.
- Пожалуйте ко мне в кабинет, - пригласил он, торопливо проводя девушку мимо нас.
Потом он глянул на меня с таким выражением, словно это я каким-то образом успел
заразить девушку этой ужасной болезнью, пока она сидела в его приемной.
- Вы следующий, - уронил он, но я задержал его до того, как он двинулся дальше.
- Мне нужна операция, - заявил я, шокируя сразу и его, и Тюльпен. - Я не хочу вас
видеть. Я только хочу, чтобы вы назначили мне день операции.
- Но я еще вас не осматривал.
- В этом нет необходимости, - отрезал я. - У меня то же самое, что и прежде. Вода не
помогает. Я не хочу к вам на прием, только на операцию.
- Ну что ж, - протянул он, и я был рад, что нарушил его безупречную статистику: со
мной у него не вышло десять из десяти. - Дней через десять или через пару недель. А пока вы,
наверное, хотели бы получить какие-нибудь антибиотики, не так ли?
- Я привык к воде.
- Моя медсестра позвонит вам, когда мы назначим время, но это будет не раньше чем
дней через десять или пару недель, и, если вы будете чувствовать неудобства...
- Не буду...
- Вы уверены?
- Десять из десяти! - сказал я, и он, взглянув на Тюльпен, покраснел. Виньерон
покраснел!
Я сухо продиктовал ему номер телефона "Ральф Пакер филм, инк." и номер телефона
квартиры Тюльпен. Справившись с замешательством, доктор Виньерон протянул мне пакет с
капсулами, но я покачал головой.
- Пожалуйста, без глупостей, - отрезал он. - Операция пройдет успешнее, если у вас
не будет инфекции. Принимайте по одной капсуле вдень и приходите показаться мне за день до
операции, просто на всякий случай. - Теперь мы оба вели себя строго по-деловому. Я взял у
него капсулы, улыбаясь, махая через плечо и выводя Тюльпен из приемной. Я решил, что
должен держаться развязно.
И я ни разу не вспомнил о том, что случилось со старым мистером Кробби, пока не вышел
на улицу. Может, ему нужно было заменить шланги? Я вздрогнул, притянул Тюльпен поближе
к своему бедру и подтолкнул ее вдоль тротуара вперед - теплую, упругую, пахнущую
мятными конфетами.
- Не беспокойся, я собираюсь обзавестись новым отличным инструментом, специально
ради тебя.
Она сунула руку в мой карман, нащупав мелочь и мой старый швейцарский армейский
нож.
- Не волнуйся, Трампер, - сказала она. - Я вполне довольна и старым.
И мы, решив не ходить в этот день на работу, вернулись к себе на квартиру, хотя и знали,
что Ральф Пакер дожидается нас в студии. Момент, когда он бросал прежний проект и начинал
новый, всегда был для Ральфа волнительным; мы нашли чек с последним жалованьем и надпись
над телефоном: "Пожалуйста, загляните в эту чертову книгу, ваш междугородний счет".
Тюльпен могла догадаться, что я скорее хотел воспользоваться случаем прогулять работу,
чем заняться с нею любовью. Меня не заботил сюжет нового фильма Ральфа - этим сюжетом
был я сам. Нудная серия интервью со мной и с Тюльпен и небольшая изюминка под конец, где
Ральф собирался вставить Бигги.
- Должен сообщить тебе, Ральф, что я далеко не в восторге от этого проекта.
- Тамп-Тамп, есть у меня достоверность или нет?
- Это всего лишь твоя точка зрения, которую ты выставляешь напоказ.
Несколько недель мы обращались к другим производителям фильмов и устраивали
специальный просмотр (ретроспективу!) Ральфа Пакера: для обществ кинолюбителей,
студенческих групп, музеев и дневных кинотеатров. В любом случае лучше быть снова в
проекте, даже в таком проекте; единственным камнем преткновения между мною и Ральфом
стал спор о названии.
- Это просто рабочее название, Тамп-Тамп. Я часто меняю название после того, как
фильм закончен.
Однако я почему-то сомневался насчет его гибкости в отношении этого названия. Он
назвал фильм "Облом". Для него это было обычной манерой выражаться, поэтому я сильно
подозревал, что это название ему очень нравится.
- Не беспокойся, Трампер, - сказала мне Тюльпен, и в тот долгий день в ее квартире я
оставался спокойным. Я поменял стопку грампластинок; я приготовил Austrian Tee mit Rum ,
смешал его с палочкой корицы, нагрел и поставил рядом с постелью. Я проигнорировал
телефон, разбудивший нас в темноте. Город был погружен в вакуум, мы не знали, был ли это
ужин, легкая ночная закуска или же ранний завтрак, которого мы возжелали; в этой, как бы
безвременной, темноте, которую способны дать лишь городские квартиры, продолжал
надрывно звенеть телефон.
- Пусть себе звонит, - пробормотала Тюльпен, обхватив меня за грудь рукой. Мне
стукнуло в голову, что эту строчку следует вставить в "Облом", и я не стал мешать телефону
звонить.
Глава 18
МАМАША НА ОДИН ДОЛГИЙ ДЕНЬ
На самом деле это началось накануне вечером со спора, в котором Бигги обвинила
Меррилла в ребячестве, бегстве от действительности, шутовстве и прочих грехах, и сказала, что
я способен окружить Меррилла ореолом героя лишь потому, что он давно исчез из моей
жизни, - она решительно намекала, что настоящий Меррилл, во плоти и крови, отделался бы
от меня в два счета, по крайней мере в данный момент моей жизни.
Я счел эти обвинения обидными и перешел в контратаку, объявив Меррилла храбрецом.
- Тоже мне храбрец! - фыркнула Бигги.
Она исходит из той предпосылки, что я, будучи сам далеко не храбрецом (трусом, на
самом деле), вряд ли могу судить о чьей-либо храбрости вообще. В качестве примера моей
трусости приводится то, что я якобы боюсь позвонить отцу и поговорить с ним начистоту о
причинах лишения меня денежной поддержки.
Это заставляет меня опрометчиво пригрозить, что я готов позвонить старому хрену когда
угодно - хоть сейчас, хотя в данный момент вокруг темная айовская ночь, и у меня есть
смутные подозрения, что время для телефонного звонка не самое подходящее.
- Так ты позвонишь? - спрашивает Бигги. Ее внезапное восхищение пугает меня. Она
не дает мне времени передумать и начинает листать справочник в поисках телефонного номера
Огромной Кабаньей Головы.
- Но что я скажу? - сопротивляюсь я. Она начинает крутить диск.
- Ну например: "Я звонил узнать, доставили ли вам почту".
Продолжая набирать номер, Бигги хмурит брови.
- Или же: "Как вы поживаете? У вас там сейчас прилив или отлив?"
Бигги корчит гримасу и добавляет:
- Вот и слава богу, наконец мы все выясним...
- Да, по крайней мере, мы будем знать наверняка, - говорю я в трубку, и эти слова
отдаются эхом, как если бы они были сказаны каким-то сверхъестественным оператором на
другом конце провода. Телефон звонит и звонит, и я бросаю на Бигги взгляд, в котором она
читает явное облегчение: "Ха! А его нет дома!" Но Бигги указывает на мои наручные часы. Там
на востоке уже далеко за полночь! Я чувствую, как у меня сводит челюсти.
- Пусть знает, старый хрен, - безжалостно заявляет Бигги.
Далеко не походя на сонного, мой отец отрывисто отвечает на звонок.
- Доктор Трампер слушает, - говорит он. - Эдмунд Трампер. Кто это?
Бигги балансирует на одной ноге, словно ей нужно пи-пи. Я слышу, как тикают мои часы,
затем мой отец говорит:
- Алло? Это доктор Трампер. У вас что-то случилось?
Фоном для его слов звучит бормотание матери:
- Из больницы, Эдмунд?
- Алло! - кричит в трубку мой отец. А моя мать шепчет:
- Тебе не кажется, что это мистер Бингхэм? О, Эдмунд, ты же знаешь, его сердце...
Продолжая раскачиваться, Бигги пристально смотрит на меня, ужасаясь испуганному
выражению моего лица; она гневно хмурится.
- Мистер Бингхэм? - говорит мой отец. - Вам тяжело дышать?
Бигги топает ногой, давя в себе стон "затравленного животного.
- Постарайтесь дышать помедленней, мистер Бингхэм, и не вешайте трубку, - советует
мой отец. - Я сейчас буду...
Суетясь где-то на заднем плане, моя мать произносит:
- Я в больницу за кислородом, Эдмунд...
- Мистер Бингхэм! - кричит в трубку мой отец, в то время как Бигги пинает плиту
ногой, издавая стон досады. - Притяните колени к груди, мистер Бингхэм! И не пытайтесь
говорить!
Я вешаю трубку.
Корчась, словно от смеха, Бигги стремительно проходит мимо меня в коридор, потом в
спальню и хлопает дверью. Издаваемые ею свистящие звуки напоминают дыхание бедного
мистера Бингхэма с его барахлящим сердцем.
Не замеченный ночным сторожем, я провожу ночь в алькове с диссертациями,
хранящимися в айовской библиотеке, в одном из многих залов четвертого этажа, обычно
заполненных потными студентами с бутылками колы у каждого. И в каждой бутылке, в мутной
коричневой жидкости плавают сигаретные окурки. Даже из другого конца зала можно
услышать, как они шипят, когда их бросают в бутылку.
Однажды, уже доводя диссертацию до полного завершения, Гарри Пете, выпускник
Бруклина, штудировавший какой-то документ на сербохорватском, откинулся всем своим весом
на спинку стула и вылетел из своей кабинки задом; отталкиваясь ногами все быстрее и быстрее,
он просвистел мимо нас, мимо всего длинного ряда столов. В самом конце прохода четвертого
этажа он врезался в стеклянную панель, разбив и стекло и голову, однако не вылетел на стоянку
машин под окном, где бедный Гарри Пете наверняка уже видел себя распростертым на капоте
чьей-нибудь тачки.
Но я никогда бы не сделал такого, Бигги.
В "Аксельте и Туннель" есть одна трогательная сцена, когда Аксельт одевается и
вооружается, собираясь сразиться с постоянно воюющими Гретсами. Он прилаживает
защитные накладки на колени, на плечи и почки и, как принято, прикрывает жестяным
колпаком свое естество, в то время как несчастная Туннель умоляет возлюбленного не покидать
ее. Следуя ритуалу, она срывает с себя одежды, распускает волосы, расстегивает ножные
браслеты, обнажает запястья и высвобождается из корсета, пока Аксельт продолжает
обвешиваться цепями и облачаться в железо. Аксельт пытается разъяснить ей смысл войны (del
henskit af krig), но она не желает слушать. Тут к ним вламывается Старый Так, отец Аксельта.
Старый Так тоже в полном боевом облачении, но застежку на его груди - или что-то в этом
роде - заело, и он пришел, чтобы ему помогли. Разумеется, он смущен видом жены своего
сына, обезумевшей и полуобнаженной, но, вспомнив свою собственную молодость, он
догадывается, о чем они спорят. Поэтому Старый Так пытается утешить обоих. Старческой
рукой в шипастой перчатке он крепко шлепает по заду Туннель, вместе с тем давая Акссльту
мудрый совет: "Det henskit af krig er tu overleve" (Смысл войны заключается в том, чтобы
уцелеть в ней).
Это натолкнуло меня на мысль, что точно таков смысл получения PhD - и, вероятно,
моей женитьбы. Такое сравнение глубоко потрясло меня тогда.
Проходя мимо стоянки машин, куда едва не вывалился бедный Гарри Пете, я украдкой
слежу за юной Лидией Киндли, скрывающейся от меня в горбатом сине-зеленом "эдселе". На
ней плотно обтягивающий фигуру костюм грушевого цвета с короткой юбкой, который делает
ее старше.
- Привет! А у меня тут "эдсел"! - говорит она. И я думаю: "Ну, это уж слишком!"
Но ее бедра под юбкой внушают чувство безопасности, к тому же я знаком с ее коленями,
поэтому они меня не пугают. Какое облегчение ошутить, как под моей головой поднимается и
опадает ее нога, нащупывающая тормоз и акселератор.
- Куда мы едем? - спрашиваю я обреченно, слегка поворачиваясь на ее узких коленях.
- Увидите, - говорит она.
И я поднимаю глаза на ее грудь, слегка выступающую под тканью, потом выше - на
подбородок; я замечаю, как она осторожно закусила нижнюю губу. Из выреза костюма
выглядывает яркая ржаво-желтая блузка, из-за которой скулы Лидии выглядят загорелыми,
цвета лютика. И я вспоминаю себя и Бигги на поле под монастырем в Катцельдорфе с бутылкой
монастырского вина среди лютиков. Я прижимаю букетик лютиков к ее соскам, от этого они
становятся ярко-оранжевыми, и она краснеет. Потом Бигги держит пучок над моим ярко
освещенным солнцем членом. Кажется, от этого он становится абсолютно желтым.
- "Эдсел" не мой, - сообщает мне Лидия Киндли. - Это машина моего брата, но он
сейчас служит.
Новая угроза поджидает меня, куда бы я ни повернулся. Здоровенный братишка Лидии
Киндли, крутой парень из "синих беретов", является по мою душу с точно отработанными
ударами в ключицу, чтобы обрушить на меня свою страшную месть за осквернение его
сестрицы и его "эдсела".
- Куда мы едем? - спрашиваю я снова, чувствуя, как подпрыгивают под головой ее
колени, что, по всей видимости, объясняется ухабистой дорогой. Я вижу, как в окне клубится
пыль; я вижу плоское небо без единого облачка, без единой белой полоски самолетного следа.
- Увидите, - говорит она, и ее рука соскальзывает с руля, чтобы погладить мою щеку,
источая чудесный невинный запах духов.
Затем - снова в яму и из нее; я почти уверен, что мы покинули пыльный ухабистый
проселок, потому что за окнами нет больше пыли и колеса глубоко уходят в мягкую почву;
иногда слышен звук, который в Айове может означать лишь одно - стерни или кабанью кость.
Мы явно сменили направление, потому что солнце пригревает мои коленные чашечки под
новым углом. Потом я слышу, как скользят шины, будто по мокрой траве. Я начинаю бояться,
что мы застрянем где-нибудь у черта на рогах и что нам вместе с "эдселом" придется торчать
всю ночь в каком-нибудь соевом болоте.
- Где над нами будут крякать одни лишь утки, - бормочу я, и Лидия слегка
встревоженно смотрит вниз на меня.
- Однажды меня возил сюда один парень, - роняет она. - Иногда тут можно увидеть
одного-двух охотников, но больше никого. Правда, мы всегда можем натолкнуться на машину
охотника.
"Один парень, - думаю я, - интересно, была ли она уже осквернена?" Но она, словно
угадав мои мысли, торопливо добавляет:
- Но он мне не понравился. Я сказала ему, чтобы он отвез меня обратно. Однако я
запомнила, как мы сюда добирались. - Она на мгновение высовывает кончик языка, чтобы
смочить уголки губ.
Потом - тень и спуск; почва становится более твердой и ухабистой; я слышу под
колесами "эдсела" шуршание и улавливаю сосновый запах - в Айове это не редкость! Машина
цепляет ветку, что заставляет меня подпрыгнуть и ткнуться носом в рулевое колесо.
Когда Лидия останавливается, мы оказываемся в густой заросли молодого сосняка,
старого валежника, плосколистного папоротника и ноздреватого, наполовину вымерзшего мха.
Вокруг грибы.
- Видишь, - говорит она, открывая дверь и спуская ноги на землю. Обнаружив, что там
мокро и холодно, она застывает спиной ко мне, болтая ногами.
Мы на холме, покрытом неряшливой порослью деревьев и кустарников. Позади нас
скошенная пшеница и соевые поля; впереди и довольно далеко внизу, видимо, Коральвиллское
водохранилище, замерзшее по краям и покрытое зыбью посредине. Если бы я был охотником,
то я бы устроил засаду здесь на холме, запрятался бы глубоко в папоротник и ждал бы ленивых
уток, совершающих короткие перелеты от одного поля к другому в поисках пиши. Они низко
спустились бы к земле, особенно самые жирные, отражая блестящую гладь воды своими
брюшками.
Но тут я наклоняюсь через подлокотник "эдсела" и вытягиваю ноги прямо в маленький
зад Лидии Киндли; на какое-то мгновение у меня создается впечатление, будто я выталкиваю ее
из машины. Но я лишь дотронулся до ее спины, и она, обернувшись через плечо, заносит ноги
обратно и захлопывает дверцу.
В багажнике одеяло и пиво, которое, по словам Лидии, купила выглядевшая постарше
соседка по комнате. Кроме того, отличный сыр, теплый круглый хлеб и яблоки.
Перебравшись через спинку переднего сиденья, она разложила еду на заднем, и мы,
накинув поверх себя одеяло, устроили что-то вроде уютной палатки. Маленький кусочек сыра
прилип к голубой жилке на запястье Лидии Киндли, и она сняла его своим быстрым язычком,
глядя, как я наблюдаю за ней; ее скрещенные ноги уставились коленями прямо в меня.
- У вас на локте хлеб, - прошептала мне Лидия, и я идиотски хихикнул.
Она убирает ноги и стряхивает одеяло, чтобы избавиться от крошек; я наблюдаю, как хлеб
падает на пол; я вижу, как ее юбка задирается до самых бедер, когда она притягивает меня
ближе к себе. На ней детская розовая комбинация с голубыми цветочками, напоминающая мне
одеяльце в кроватке Кольма.
- Я думаю, что я люблю вас, - говорит она.
Но я отмечаю размеренность каждого слова, настолько хорошо продуманного, что я
догадываюсь: она лишь упражняется в произношении. Словно догадавшись, что что-то не так,
она поправляется:
- Мне кажется, что я уверена, что люблю вас. - Прижимая ко мне свою стройную
ножку, она переносит вес на бедро и осторожно притягивает мою голову к себе. Мое сердце
утыкается в ее колени.
На ее трусиках те же самые проклятые голубые цветочки. Ее цвета - детские; такие
веселенькие милые вещички для "юных мисс".
Она снова изгибается и слабо притягивает меня за уши, сознавая, что я вижу ее цветочки.
- Вам не обязательно любить меня, - произносит она, и я снова слышу ту же
размеренность упражнений. Я уверен, где-то в студенческой спальне Лидии Киндли лежат
блокнотные листики с этими фразами, придуманными как варианты, перечеркнутыми,
исправленными, возможно с примечаниями. Мне бы хотелось знать, какие ответы написаны за
меня.
- Мистер Трампер, - говорит она, и я целую ее под краем юбки, чувствуя, как
напрягаются слабые мускулы. Она притягивает мою голову к своей птичьей грудке; жакет
расстегнут, блузка поверх прохладной кожи слегка помята.
- Vroognaven abthur, Gunnel milk, - цитирую я. Нижний древнескандинавский при таких
обстоятельствах безопаснее всего.
Слегка вздрогнув, она садится прямо напротив меня, но даже такой горбатый "эдсел" не
слишком удобен, и ей приходится долго изгибаться, прежде чем она освобождается от жакета.
Мой охотничий пиджак повисает на ручке задней дверцы, Сидя к ней спиной, я ухитряюсь
развязать ботинки, пока ее руки проходятся по пуговицам на моей рубашке. Повернувшись к
ней, я обнаруживаю, что она уже расстегнула блузку и теперь стоит на коленях, прикрыв
скрещенными руками лифчик; ее бьет мелкая дрожь, словно она разделась, чтобы искупаться в
холодной реке.
Испытывая едва ли не облегчение, она застывает передо мной полуобнаженная, в
ожидании объятий, ее юбка расстегнута, но лишь наполовину стянута с одного бедра. Ее
влажные руки скользят по моим ребрам и цепляются за жалкую складку, слегка нависающую
над моим ремнем.
- Я никогда еще... знаете, я никогда... - бормочет Лидия Киндли.
Роняя подбородок на ее острое плечико, я щекочу ей ухо усами.
- Чем занимается твой отец? - спрашиваю я и чувствую ее вздох, одновременно
разочарования и облегчения.
- Он производит джутовую ткань, - отвечает она, ее пальцы нащупывают мои почки. А
я думаю: "Он производит джутовую ткань! Все время? Заворачивается в нее, одевается в нее,
спит на ней..."
- Вряд ли ему очень удобно, - бормочу я, но ее острая ключица вызывает онемение
моей челюсти.
- Знаете, сумки, мешки для зерна... Представив себе здоровенного папашу Лидии
Киндли, который поднимает стофунтовый джутовый мешок с луком и опускает его на мою
спину, я вздрагиваю.
Лидия выпрямляется на коленях, отстраняется от меня, ее руки на бедрах - стягивают
юбку; из-под цветастой комбинации выглядывает маленький округлый животик. Поскольку
руки девушки заняты, я спускаю с ее плеч бретельки лифчика.
- Я такая худышка, - извиняющимся голоском бормочет она, в то время как я спускаю
до колеи свои брюки.
Перекидывая ноги через переднее сиденье, я неуклюже задеваю пятками клаксон; в
машине с опущенными окнами сигнал звучит так, будто он исходит от другой машины, и
Лидия неожиданно прижимается ко мне, давая расстегнуть лифчик. На ярлычке надпись:
"Белье для юных и хорошеньких". Истинная правда.
Я чувствую, как ее твердые грудки прижимаются ко мне, и стягиваю рубашку, замечая,
что ширинка на моих боксерских трусах разошлась и девушка пристально смотрит прямо туда;
она словно окаменела, но бедрами помогает мне стянуть с себя трусики. Под ними родинка и
крошечный яркий треугольник, младенчески розовый и голубой.
- У вас такие тонкие соски, - произносит она, проводя по ним пальцами.
Я беру в ладонь ее маленькую округлую грудь - настоящие апельсины на ощупь, - у
нее не менее твердые соски, чем упирающиеся в мою ногу суставы. Я медленно опрокидываю
ее на спину, обводя всю быстрым взглядом - упругую, с выступающими ребрами, с бугорками
грудей и слегка припудренной ложбинкой между ними. Затем она прижимает мою голову к
этой ложбинке, и я чувствую, как от запаха пудры у меня напрягается низ живота. Этот запах
напоминает мне детский шампунь Кольма, тот, что с надписью на этикетке: "Без слез!"
- Пожалуйста... - шепчет она. Пожалуйста что? Надеюсь, она не заставит меня самого
принимать решение. По этой части у меня постоянно одни проблемы.
Целую ее осторожно, двигаясь вниз к пупку, замечая полоску от трусов, отпечатавшуюся
на округлой выпуклости маленького живота. Меня беспокоит, что я не помню, когда и каким
образом она оказалась без трусов. Было ли это ее решение или мое? Мне это кажется слишком
важным, чтобы я мог забыть. Мой жесткий подбородок покоится на этой границе. Я начинаю
двигаться вниз, и она, ощутив первый поцелуй, плотно сжимает бедрами мою голову и дважды
быстро и больно дергает меня за волосы. Но потом бедра расслабляются; я чувствую, как ее
руки скользят по моей голове и сжимают мои уши, так что я слышу море в стереозвуке, или это
Коральвиллское водохранилище вышло из берегов и превратило наш выступающий холм в
остров, чтобы оставить нас на произвол судьбы под летающими в сумерках утками, в клубах
удушливого пыльного запаха, поднимающегося с соевых полей, словно облака мельчайших
частичек.
Одно мое ухо освобождено - теперь море шу-мит только с одной стороны, моно. Я
замечаю, как рука Лидии падает на пол и теребит жакет. Что там в рукаве?
- Презерватив, - шепчет она. - Девушка из моей комнаты... у нее нашелся один.
Но я не могу всунуть руку в обшлаг ее жакета, и она вынуждена встряхнуть его,
приговаривая:
- Там на талии потайной кармашек... - Для чего?
Ее груди расходятся: я вижу, как она закусила губу и как часто дышит. Потом она резко
вздрагивает, и завернутый в фольгу презерватив скользит по ее животу к моему лбу; затем
ребра опадают, и прелестная, маленькая округлость живота напряглась; по бедрам проходится
дрожь. Краем глаза я замечаю, как ее свободная рука раскачивается, запястье расслаблено, в
ладони зажат какой-то губчатый шарик, должно быть мякиш ржаного хлеба, вырванный от
середины свежего батона. Ее бедра требовательно и плотно обхватывают мое лицо, затем мягко
опадают на сиденье, и рука, сжимавшая хлебный мякиш, роняет его.
Я слышу, как рвется и хрустит фольга; интересно
...Закладка в соц.сетях
