Жанр: Драма
Человек воды
...несла нахалу башку своими
лыжами. Она не сказала ни слова, и он, немного заикаясь, спросил:
- ...или потому, што Маргарет Делакру пропустила форота?
- Я выиграла бы по-любому, - ответила девушка. - Просто я сегодня в лучшей форме,
чем они обе. - И она зашагала прочь.
Ему пришлось подныривать под ее длинные лыжи и бежать трусцой, чтобы поспеть, его
ноги запутались в проводе микрофона.
- Zu Biggi Kunft, - пробормотал журналист, спотыкаясь. - Die American aus Fermont,
USA , - сообщил он. Он догнал ее, на этот раз не забыв пригнуть голову под ее длинными
лыжами, когда она развернулась к нему.
- При сегодняшних погодных услофиях, - начал он, - при таком жестком, бистром
снеге, как ви думаете, фаш фес помог фам? - Он самодовольно ждал ее ответа.
- А при чем тут мой вес? - удивилась она; девушка была сбита с толку.
- Он фам помогает?
- Он мне не мешает, - ответила она, словно защищаясь, а я и Меррилл страшно
разозлились.
- У тебя потрясающий вес! - заорал Меррилл.
- Каждый его фунт! - добавил я.
- Почему фас зофут Бигги? - не отставал от нее нахал с микрофоном.
Она растерялась, это было заметно, но потом повернулась прямо к нему, выставив вперед
грудь и широко улыбаясь. Она глянула на него с высоты своего роста; нам показалось, будто
она собирается опрокинуть его своими титьками.
- А ви как думаете? - передразнила она его. Этот ублюдок отвел от нее взгляд в
сторону и придвинулся к камере, лучезарно улыбаясь в объектив и переходя на свой быстрый
немецкий.
- Mit mir hier ist die junge Americanerin, zu Biggi Kunft... - провозгласил он, и в это
мгновение она неожиданным движением лыж заехала ему по башке. Он пропал из рамки, а
камера попыталась догнать ее, то находя, то теряя в толпе, пока, наконец, девушка не исчезла
окончательно. Но ее голос за кадром еще звучал, обиженный и сердитый.
- Оставьте меня в покое, черт бы вас побрал! - Потом она добавила: - Пожалуйста...
Диктор не дал себе труда перевести это.
Затем я и Меррилл Овертарф принялись на два голоса расхваливать добродетели этой
лыжницы, Сью Бигги Кунфт, предварительно отбив исключительно националистические
нападки нескольких австрийских выпивох из Тауернхофа.
- Редкая девушка, Меррилл!
- Подстилка для спортсменов, Боггли.
- Нет, Меррилл. Совершенно ясно, что она девственница.
- Или мужик.
- О, ни за что, Меррилл. Ее железы не могут ввести в заблуждение.
- Тогда я выпью за это, - заявил Меррилл, страдавший из-за ограничений, наложенных
его диабетической диетой; не будучи слишком дисциплинированным, он зачастую заменял еду
пивом.
- Я сегодня ужинал, Боггли?
- Нет, - сказал я ему. - Ты остался без ужина, поскольку впал в транс.
- Отлично, - обрадовался он и заказал еще одну порцию сливовицы.
После окончания телевизионного репортажа с лыжных гонок посетители Тауернхофа
вернулись к своей обычной крестьянской свирепости. Играла очередная венгерская группа из
Эйзенштадта: аккордеон, агонизирующая цитра и скрипка - для большей душещипательности.
С полной свободой, предоставленной нам возможностью беседовать на английском в этой
битком набитой германоязычными посетителями таверне, мы с Мерриллом обсуждали
международный спорт, Иеронима Босха, функции американского посольства в Вене,
нейтралитет Австрии, необыкновенный успех Тито, шокирующий взлет буржуазии, скуку
телерепортажей о гольфе, причину дурного запаха изо рта герра Халлинга, потом поспорили,
все ли официантки носят лифчики, и бритые ли у них подмышки или нет, и кто осмелится
спросить об этом; хорошо ли мешать сливовицу с пивом; поговорили о стоимости
симпиритовских радиальных шин в Бостоне, бурбона в Европе вообще и гашиша в Вене в
частности; о возможных причинах появления шрама на лице сидящего у двери мужчины;
посетовали, что за дрянь эта цитра; далее выясняли, кто более творческая нация - чехи или
венгры; согласились, что этот замшелый нижний древнескандинавский - полное дерьмо;
сошлись на неадекватности двухпартийной системы в США; осудили новые религиозные
домыслы; отметили незначительность различий между фашизмом клерикалов и нацизмом;
погоревали о неизлечимости рака, об абсолютной глупости мужчин и о том, какая это боль в
заднице - диабет. А также обменялись мнениями о том, как лучше всего знакомиться с
девушками. Один из провозглашенных Мерриллом способов был "сиська-луп" .
- Ты держишь лыжные палки вот так, - учил Меррилл, держа их одной рукой, его
пальцы собрались в изображающий грудь кулак. Он поднял конец палки с петлей и помахал им,
словно дирижерской палочкой, - петля описала круг. - Вот сюда и попадет сиська, - заявил
Меррилл. Он пристально наблюдал за тем, как официантка вытирала соседний с нами столик.
- Нет, Меррилл!
- Только для наглядности.
- Нет, не здесь, Меррилл.
- Может, ты и прав, - согласился Меррилл, как ни в чем не бывало опуская свое
оружие. - Секрет "сиська-луп" кроется, частично, в самих сиськах. Отсутствие лифчика -
необходимое условие. И еше надлежащий угол. Я обычно действую поверх плеч; тогда они не
могут заметить, как ты приближаешься. Из-под руки, сбоку, тоже неплохо, но для этого
требуется особый навык...
- Меррилл, ты когда-нибудь пробовал это раньше?
- Нет. Я просто об этом думал, Боггли. Считаю, что получится клевое знакомство.
Сначала зааркань их, потом знакомься.
- Они могут решить, что ты опережаешь события.
- Агрессивность в наши дни - норма. Официантка покосилась на петлю Меррилла с
подозрением, но она, в лучшем случае, могла предложить для эксперимента что-то вроде фиги.
К тому же герр Халлинг за стойкой бара слыл "моралистом". Меррилл, позабыв о своем
"сиська-лупе", замер над сливовицей, потом снова освежился пивом и решил, что ему
необходимо измерить содержание сахара в крови посредством тестирования мочи. Но пробирки
для теста и пузыречки с индикаторами находились в Тауернхофе тремя этажами выше, а
мужской туалет в это время суток всегда был переполнен. Так что ему пришлось бы мочиться в
раковину, чего я, как он знал, решительно не одобряю. Вместо этого он отключился в
свойственной ему особой манере, оставшись сидеть на прежнем месте. Он просто находился
где-то далеко. Пока ему ничего не угрожало, я всегда оставлял его в покое. Он улыбался.
Однажды он произнес: "Что?"
- Ничего, - ответил я ему, и он кивнул. Соглашаясь: ничего и не было.
Затем вошла ты, Бигги. Я узнал Сью Бигги Кунфт сразу же. Я толкнул Меррилла локтем;
он ничего не почувствовал. Я захватил тугую складку на его животе и больно вывернул под
столом.
- Сестра... - произнес Меррилл, - это опять начинается. - Затем он посмотрел через
мое плечо на трофейные острые мордочки и маленькие рожки серны вдоль стены. - Привет!..
Присаживайтесь, - пригласил он их. - Мать вашу, как приятно вас видеть!
Сью Бигги Кунфт еще не решила, оставаться ли ей здесь. Она так и не сняла парки, хотя и
расстегнула "молнию". Она была не одна: с ней пришли еще две девушки, явно товарки по
команде. Все трое были в одинаковых парках с олимпийской символикой и маленьким значком
США на рукаве. Сногсшибательная Сью Бигги Кунфт с двумя малопривлекательными
подружками сбежала от толпы спортивных обожателей в Зелле; они явились сюда ради
местного колорита или чтоб подцепить кого-нибудь из местных, с кем бы они могли остаться
неузнанными.
Одна из сопровождавших ее девиц заявила, что Гастхауз-Тауернхоф довольно
"старинный".
- Здесь нет никого, кто был бы моложе сорока, - заметила вторая.
- Нет есть, вон тот, - возразила ей Сью Бигги Кунфт, имея в виду меня. Она не могла
видеть Меррилла, который лежал на самом дальнем конце скамьи у нашего стола.
- Сестра? - спросил он меня. Я подоткнул лыжную шапочку ему под голову, чтобы ему
было поудобней. - Я не возражаю против таблетки снотворного, сестра, - пробормотал он
слабым голосом, - но я отказываюсь от еще одной клизмы.
Девицы все еще раздумывали, когда герр Халлинг и несколько других посетителей узнали
эту потрясающую грудастую блондинку. Интересно, сядут они за отдельный столик или за
дальний конец моего?
- По-моему, он слегка пьян, - заметила одна из спортсменок Бигги.
- Какое у него смешное тело, - сказала другая.
- Мне кажется, у него привлекательное тело, - заявила Бигги.
Сбросив с плеч свою парку, она откинула назад густые, остриженные до плеч волосы и
окинула мой столик взглядом сверху вниз с уверенностью молота, собиравшегося упасть на
наковальню. Потом подошла ко мне широкой, почти мужской походкой. Большая, сильная
девушка, она хорошо понимала, что обладает грацией спортсменки, и не пыталась изобразить
из себя нечто женственное., что, как она знала, у нее плохо получается. Большие меховые
ботинки до колен и темно-коричневые спортивные рейтузы в обтяжку, очень удобные; на ней
был оранжевый велюровый свитер с V-образным вырезом, и белизна ее шеи и ложбинки между
грудей казалась поразительной в сравнении с ее загорелым лицом. Две торчащие вперед сиськи
наплыли прямо на меня, словно двоившееся в глазах пьяного видение солнечного заката. Я
приподнял голову Меррилла за ухо и подвинул тихонько на лыжную шапочку, потом сильнее
- на лавку.
- Агрессивность в наши дни - естественна, сестра, - пробормотал он. Его глаза были
открыты: он подмигивал всем рожкам на стене сразу.
- Ist dieser Tisch noch frei? - спросила Сью Бигги Кунфт, которая по телевизору
заявила, что говорит по-немецки только с отцом.
- Bitte, Sie sollen hier setzen , - пробормотал я, приглашая их садиться.
Эта большая девушка уселась прямо напротив меня; две другие, нависающие сзади
неуклюжие слонихи, изо всех сил старавшиеся изобразить грациозность и женственность,
плюхнулись по обе стороны от нее, напротив того места, где лежал Меррилл Овертарф,
незамеченный. В этом не было нужды - я понимал, что если привлеку их внимание к нему, то
они могут почувствовать себя неловко. Мне также не было нужды вставать, чтобы Сью Кунфт
могла увидеть, что она на целый дюйм выше меня; сидя, мы смотрелись одинаковыми. У меня
был отличный торс, вот только ноги подвели, они были коротковатыми.
- Was mochten Sie zum trinken? - спросил я ее и заказал два сидра для двух безликих
девиц и пиво для Бигги. Наблюдая, как герр Халлинг направился в темный подвал, я объявил
через плечи девушек: - Zwei Apfelsaft, ein Bier... - Его мысли надолго застряли в глубокой
ложбинке меж грудей чемпионки в гигантском слаломе среди женщин.
Я продолжал непринужденную беседу на немецком с сидевшей напротив меня большой
девушкой, в то время как уродливые товарки на дальнем конце стола принялись делать
странные знаки руками и замяукали друг с другом. Бигги легко объяснялась на доморощенном
немецком, которому она выучилась и который слышала только от одного из своих родителей -
отца, наградившего дочь безупречным выговором, но нимало не заботившимся о грамматике.
Она могла бы сообразить, что я не из местных, поскольку у меня отсутствовал местный
диалект, но она не догадалась, что я американец, а я не видел причины переходить на
английский - это позволило бы двум уродкам с дальнего конца стола ввязаться в нашу беседу.
Однако мне хотелось, чтобы в нее ввязался Меррилл. Я нагнулся, чтобы похлопать его по
лицу, но голова Меррилла пропала.
- Вы не местный? - спросила меня Бигги.
- Nein.
Головы Меррилла на скамейке больше не было. Я принялся шарить ногой под скамейкой,
пытаясь нащупать все остальное, потом за скамейкой - руками, не переставая кивать и
улыбаться.
- Вам нравится кататься на лыжах?
- Nein, я приехал сюда не из-за лыж. Я не катаюсь совсем...
- Тогда что же вы делаете в горах, если не катаетесь?
- Когда-то я прыгал с шестом, - сказал я ей и заметил, как она повторяет про себя,
затем кивает, догадавшись, о чем я. Теперь я видел, как она пытается нащупать связь между
горами и прыжками с шестом. Имел ли он в виду, что приехал в горы, потому что когда-то
прыгал с шестом? "Как она справится с этим? - размышлял я. И еще: - Куда, черт возьми,
подевался Меррилл?"
- Прыгали с шестом? - повторила она на своем неуверенном немецком. - Sie springen
mit einen Pol?
- Да, когда-то, - подтвердил я. - Но разумеется, не сейчас.
Теперь она задумалась над моим "разумеется". Но она лишь сказала:
- Погодите. Когда-то вы прыгали с шестом, но больше не прыгаете, правильно?
- Ну да. - Я кивнул, а она продолжила:
- И вы здесь в горах, потому что когда-то были прыгуном?
Она была бесподобна; я был без ума от ее настойчивости. При подобных ничего не
значащих обстоятельствах большинство людей давно бы бросило все попытки что-либо понять.
- Почему? - настойчиво потребовала она от меня объяснений. - Я хочу сказать, какая
связь между вашим приездом сюда и вашими прежними занятиями прыжками с шестом?
- Не знаю, - чистосердечно признался я, как если бы это она сама предложила мне эту
проблему. Она выглядела совершенно сбитой с толку. - Какая связь может быть между горами
и прыжками с шестом? - спросил тогда я. Она зашла в тупик; видимо, она решила, что тут
что-то не так с ее немецким.
- Вам нравится высота? - попыталась она снова.
- О да. Чем выше, тем лучше. - И я улыбнулся.
Должно быть, она догадалась о том, что я шучу, поскольку тоже улыбнулась.
- Вы привезли ваши шесты с собой?
- Мои шесты?
- Ну да.
- Разумеется, я привез их с собой.
- В горы...
- Ну да.
- Так вы таскаете их повсюду, да? - Теперь она уже откровенно веселилась.
- Но только по одному.
- О, ну да!
- Меня ломает от ожидания своей очереди на подъемнике.
- Так вы просто прыгаете с шестом, да?
- Намного труднее спускаться вниз.
- А чем вы занимаетесь? - спросила она. - Я имею в виду, на самом деле.
- Я все еще не решил, - ответил я. - Честное слово! - Я сделался серьезным.
- И я тоже, - кивнула она. Она тоже стала серьезной, поэтому я отставил в покое
немецкий и перешел на английский.
- Но нет ничего такого, - сказал я ей, - что я мог бы делать так же здорово, как ты
катаешься на лыжах.
Обе подружки были поражены.
- Так он американец, - сказала одна из них.
- Он прыгает с шестом, - сообщила им Бигги, улыбаясь.
- Прыгал когда-то, - поправил я ее.
- Он держит нас за дурочек, - заявила самая некрасивая, обиженно глядя на Бигги.
- Зато у него отличное чувство юмора, - возразила ей Бигги, затем - мне на немецком,
чтобы они не поняли: - Я теряю чувство юмора, катаясь на лыжах. В спорте нет ничего
смешного.
- Просто ты не видела, как катаюсь я.
- Так зачем ты здесь? - снова спросила она.
- Присматриваю за другом, - ответил я, виновато оглядываясь вокруг в поисках
Меррилла. - Он надрался, и у него диабет, а сейчас он куда-то пропал. Я должен найти его.
- Тогда почему ты его не ищешь?
Я продолжал сохранять приватность, говоря на немецком:
- Потому что вошла ты, и я не хотел пропустить такое событие.
Она улыбнулась, но отвела взгляд в сторону; ее подружки надулись на нее из-за того, что
она говорила по-немецки, но она продолжила:
- Тут не самое подходящее место, чтобы цеплять девчонок. Ты, видно, плохо старался,
не то не торчал бы в таком месте, как это.
- Это правда, - согласился я. - Подцепить девушку здесь нет никакого шанса.
- Нет, здесь нет, - подтвердила она. Но она улыбалась. - Иди ищи своего друга, -
сказала она. - Я пока никуда не ухожу.
Именно это я и собирался делать, только не знал, с чего начать. Под столами мрачного
подвала где бедный Меррилл мог лежать в диабетической коме? Или на третьем этаже
Тауернхофа, где он делает тест и портит раковину своими пробирками с мочой?
Затем я заметил, как стало тихо за столом, - соседним, что за девицами, - там
некоторые из мужчин застыли, поглощенные какой-то интригой. Силуэт огромной собаки,
выползшей откуда-то из-под девиц, медленно приближался к нам. Герр Халлинг стоял наготове
у стойки бара с прижатым к губам пальцем, делая вид, что ничего не замечает. Затем в тусклом
свете на уровне нашего стола медленно выросла тень лыжной палки, петля на ее конце
раскачивалась, словно дирижерская палочка, двигаясь к пространству между локтем (на столе)
и грудью чемпионки среди женщин по гигантскому слалому.
- Этот мой друг, - сказал я Бигги Кунфт, содрогаясь, - он не в себе.
- Тогда помоги ему, - сказала она, искренне тревожась.
- Я надеюсь, что ты тоже обладаешь замечательным чувством юмора, - сказал я ей.
- О да, - ответила она, улыбаясь.
И, наклонившись через стол, немного застенчиво дотронулась до моей руки. Но потом,
вспомнив, какие у нее большие руки, тут же отдернула их обратно.
- Пожалуйста, пойди и узнай, все ли в порядке с твоим другом, - сказала она.
Затем в образовавшейся бреши между ее локтем и грудью появилась, пританцовывая,
петля на лыжной палке; при том наклоне, в котором она сидела, ее грудь под велюровым
свитером выпирала вперед, представляя собой мишень, по которой промазал бы только полный
дурак.
- Я надеюсь, ты меня простишь, - сказал я, коснувшись ее руки.
- Ну конечно же, - рассмеялась она, и в следующий момент петля рванула грудь к
подмышке, странно скривив ее, за спиной девушки Меррилл покачнулся на коленях, лыжная
палка прогнулась, словно удочка, на которую поймалась крупная добыча; в глазах Овертарфа
отражался сумасшедший блеск.
- Сиська-луп! - заорал он.
Затем спортсменка из Вермонта продемонстрировала всю свою кошачью координацию и
природную силу. Высвободив грудь из петли, Бигги схватила палку за конец, одним махом
перенесла ноги через скамью, где тяжелые бедра чемпионки сшибли Меррилла и опрокинули
прямо на задницу. Потом она вскочила на ноги и, демонстрируя умелое обращение с лыжной
палкой, стремительно воткнула ее в Меррилла, который скорчился на полу, пытаясь
высвободить вывернутые пальцы из петли и парировать удар острия кровоточащей ладонью.
- О, кровь, Боггли! Я заколот! - заорал он, в то время как Бигги окончательно
пригвоздила его своим высоким меховым ботинком, придавив им грудь Меррилла, а острие
лыжной палки слегка вошло в его живот.
- Это только игра, это игра! - пронзительно закричал Меррилл. - Я тебе сделал
больно? Сделал? Клянусь чем хочешь, нет! Нет, я тебе не сделал больно... нет, нет, нет!
Но Сью Бигги Кунфт замерла над ним, давя на лыжную палку ровно с той силой, которой
хватало, чтобы удерживать Меррилла распятым; пригрозив ему выпустить наружу все кишки,
она бросила на меня сердитый взгляд, как на предателя.
- Скажи ей, Боггли, - взмолился Меррилл. - Мы тебя полюбили.
- Мы бы оторвали башку тому нахалу, который брал у тебя интервью, - сказал я ей.
- Ты выглядела просто красавицей, - добавил Меррилл. - Они хотели показать, что ты
прыгаешь от радости, выиграв этот приз, но ты дала им понять, что тебе плевать на это дерьмо!
Она уставилась на него, удивленная.
- Это все из-за его сахара в крови, - пояснил я ей. - У него все путается...
- Он написал о тебе стихи, - врал Меррилл, и Бигги взглянула на меня, явно
тронутая. - Это очень хорошие стихи, - продолжал Меррилл. - Он настоящий поэт.
- Который когда-то прыгал с шестом, - добавила Бигги с сомнением.
- Он еще был борцом, - выкрикнул неожиданно сумасшедший Меррилл. - И если ты
проткнешь меня этой чертовой палкой, он сломает тебе твою проклятую шею!
- Он не понимает, что говорит, - заверил я Бигги, которая не отрываясь смотрела на
кровоточащую ладонь Меррилла, пытавшуюся отстранить палку.
- Я могу умереть, - заявил Меррилл. - Кто знает, куда попадет эта палка.
- Ткни его как следует и пошли отсюда, - сказала одна из лыжных товарок Бигги.
- И не отдавай палку, - посоветовала другая, бросив на меня сердитый взгляд.
- Ниже линии живота находятся жизненно важные органы, - стонал Меррилл. - О
господи...
- Да не собираюсь я протыкать твой живот, - сказала ему Бигги.
- Когда над тобой хотели посмеяться, мы тебя полюбили, - заявил Меррилл. - В этом
уродливом, напыщенном, постоянно соревнующемся мире ты выглядела человеком,
обладающим достоинством и чувством юмора.
- Что стало с твоим чувством юмора? - спросил я ее.
Она посмотрела на меня, задетая за живое. Эта фраза тронула ее; казалось, это значило
для нее многое.
- Почему фас зофут Бигги? - передразнивая журналиста, спросил ее Меррилл. -
Почему, как ви думаете? - обратился он ко мне.
- Это, видно, из-за ее большого сердца, - ответил я. Затем отнял у нее палку. Она
улыбалась и покраснела в тон своему ярко-оранжевому свитеру с V-образным вырезом.
Потом Меррилл Овертарф поднялся на ноги слишком быстро, из последних сил пытаясь
сохранить равновесие. Когда он вскочил, как мячик, я подумал, что все свои мозги он оставил
лежать на полу. Мы заметили, как побелели его глаза, хотя он всем улыбался. Его руки набрали
в воздухе телефонный номер.
- Гоб, Доггли, - произнес он.
Я увидел, как мелькнули его лодыжки, перед тем как он упал словно подкошенный.
Глава 14
ПОДРАТЬСЯ В ХОРОШЕЙ ДРАКЕ
Своим оптимизмом в моей семейной фазе на 918, Айова-авеню я обязан Бесстрашной
Мыши. Пять ночей, избегая смерти, она бесстрашно крала приманку из мышеловки. Очередной
раз я предупредил ее об опасности. Я принес ей жирную порцию копченой грудинки Бигги,
которую расположил как можно более привлекательным образом: не в самой ловушке, а
несколькими футами дальше. Давая ясно понять, что я о ней забочусь. Ей нет нужды рисковать
своей тонкой бархатной шейкой, засовывая ее в огромную ловушку Бигги, предназначенную
для ласок, хорьков, вомбатов и гигантских крыс.
Я никогда не мог понять, что Бигги имеет против этого маленького грызуна. Она видела
ее только раз, испугав до смерти, когда однажды вечером спустилась в подвал за своими
лыжами. Может, она решила, что мышь становится слишком нахальной и намеревается
вторгнуться на верхний этаж. Или сгрызть ее лыжи, которые она отнесла в кладовую спальни.
Время от времени они падали на меня, когда я утром искал на ощупь свою одежду. Их острые
концы могли нанести глубокую рану. Это стало предметом постоянных раздоров между мною и
Бигги.
Итак, однажды ночью Бесстрашная Мышь получила свою грудинку, насчет которой меня
одолевали сомнения. Едят ли мыши мясо?
Потом я залез в ванну с Кольмом. Он был таким сонным, что мне приходилось все время
поддерживать его за подмышки, иначе он тут же норовил уйти под воду. Купание с Кольмом
всегда меня расслабляло, если не обращать внимания на то, что Бигги всегда приходила
полюбоваться на нас.
С искренней заботой она всегда спрашивала:
- У Кольма тоже будет столько волос, как у тебя? - Подразумевая: как скоро он начнет
превращаться в отвратительную мужскую особь?
- А ты бы хотела, чтобы я был совсем безволосым, Биг? - слегка раздражаясь,
спрашивал я всегда.
Тогда она немного отступала:
- Это не совсем так. Скорее мне не хотелось бы, чтобы Кольм вырос таким же
волосатым, как ты.
- Все относительно, Биг, - возражал я. - Я не такой волосатый, как большинство
мужчин.
- Какое мне дело до остальных? - фыркала она, как если бы ее беспокоило то, что
только я был таким.
Однако я догадывался, что у нее на уме: лыжники, блондинистые (если не блондинистые,
то смуглые) самцы, никаких следов табака на зубах, безволосые, белоснежные сильные
мускулы под нижним бельем, совершенно гладкие по всему телу от постоянного спанья в
спальных мешках. Единственная отталкивающая часть тела лыжников - их ступни. Я полагаю,
что лыжники потеют только через свои разогретые, сведенные судорогой, слоящиеся ступни.
Это их единственная брешь в здоровье.
Я был первым и единственным нелыжником, с которым Бигги когда-либо спала. Должно
быть, новизна ощущений сыграла свою роль. Но теперь ее мучило сожаление. Воспоминание о
всех заснеженных гладких красавцах.
Моя ли это вина, что я не носил натирающего кожу шелкового белья, от которого вылезли
бы все мои волосы? Мои поры оказались слишком большими для катания на лыжах; внутрь
меня проникал ветер. Моя ли это вина, что меня наградили жирной смазкой? Могу ли я с этим
что-либо поделать, если даже мытье не всегда помогает мне? Я могу выйти из ванны, свежий
как огурчик, напудрить все мои члены, намазать подмышки, побрызгать мое свежевыбритое
лицо душистым лосьоном, а через десять минут я начну потеть. Вроде как лосниться. Порой,
когда я с кем-то разговаривал, я начинал замечать, что на меня таращат глаза, как если бы моего
собеседника что-то беспокоило. Я догадываюсь, что это может быть. Он неожиданно замечает
мои открывшиеся поры, а может, его внимание приковано к одной-единственной поре,
откупорившейся и сочащейся прямо на него. Я имел опыт наблюдения этого в зеркале, поэтому
я могу посочувствовать собеседнику, - это лишает присутствия духа.
Но ты мог бы рассчитывать, что твоя жена не станет пожирать тебя осуждающими
глазами, когда твой метаболизм выходит наружу, особенно в тревожное время.
Вместо этого она отпускает замечания по поводу улучшения моего внешнего вида.
- Сбрей усы, Богус. Честное слово, они напоминают лобок.
Но мне виднее. Мне нужны все до единого мои волоски. Без волос чем я прикрою свои
чудовищные поры? Бигги никогда этого не понять; никаких пор у нее нет. Ее кожа такая же
гладкая, как попка у Кольма. Я знаю, на что она надеется: что Кольм унаследует ее поры,
вернее, отсутствие ее пор. Естественно, это задевает меня. Но мне не безразличен мой сын.
Честное слово, никому бы я не пожелал таких пор, как у меня.
И все же эти конфронтации в ванной ввергают меня в уныние.
Я отправляюсь в "Бенни", полагая, что, возможно, Ральф Пакер, спорщик, устроил там
показательный суд или формулирует какие-нибудь изречения. Но в "Бенни" непривычно пусто,
и я, воспользовавшись тишиной, делаю бессмысленный звонок в женское общежитие "Флора
Маклей-Холл".
- Какой этаж? - хотел кто-то знать, и я принялся размышлять, на каком же этаже может
жить Лидия Киндли. Высоко, под самой крышей, где птицы вьют гнезда?
Набираются разные добавочные номера. Девица подозрительным голосом произнесла: -
Да?
- Лидию Киндли, пожалуйста, - попросил я.
- Кто звонит? - хотели знать на том конце провода. - Это ее сестра по этажу.
Сестра по этажу? Вешая трубку, я представил
...Закладка в соц.сетях
