Жанр: Драма
Человек воды
... себе "братьев по стенам", "отцов по
дверям", "оконных матерей" и написал на штукатурке рядом с писсуаром: "Флора Маклей
оставалась девственницей до конца".
В отхожей кабинке, похоже, кто-то попал в беду. Из-под двери выглядывают плетеные
сандалии, фиолетовые носки, пара спущенных расклешенных штанин и... явно, беда.
Кто бы он ни был, он плакал.
Да, я знаю, как больно бывает писать, поэтому я могу посочувствовать. Вместе с тем мне
не хотелось бы вмешиваться. Может, я смогу купить ему пиво в баре, просунуть под дверь,
сказать, что это от меня, и по-быстрому уйти.
В унитазе спускается вода - знаменитые само-спускаюшиеся унитазы "Бенни". В целях
экономии воды, как утверждает молва, они снабжены электрическим таймером, чтобы спускать
воду во всех унитазах одновременно. Мне пришло в голову, что я присутствую при этом
редком моменте!
Но человек в кабинке тоже слышит этот звук; он почувствовал, что тут кто-то есть, и
перестал плакать. Я попытался отойти к дверям на цыпочках. Его голос слабо донесся из
кабинки:
- Пожалуйста, скажите мне, уже стемнело?
-Да.
- О господи, - простонал он.
Внезапно на меня напал страх! Я оглянулся в поисках кого-то. Кого? Заглянул снизу под
дверь кабинки - там прятался мокрый мужчина.
- Кто это был? - спросил я его.
Дверца кабинки открылась, рванув вверх его клеши. Это был худой, смуглый юноша из
тех, что могут быть поэтами и иметь склонность носить одежду бледно-лилового цвета;
студент, подрабатывающий в; книжном магазине Рута, он может оказаться как великолепным
любовником, так и гомосексуалистом, а может, и тем и другим одновременно.
- Господи, они ушли? - спросил он. - О, большое вам спасибо. Они велели мне не
выходить, пока не стемнеет, но здесь нет окон.
Взгляд на него вблизи выявил, что он был жестоко избит. Они набросились на него в
мужском туалете, заявив, что его место в женском, а не тут. Потом они выпачкали его в моче,
натерли нос твердым дезодорантом, ободравшим ему лицо и вызвавшим жгучую боль, как если
бы его драили пемзой. От него исходила ужасная смесь запахов; в его кармане оказалась
разбитая бутылка туалетной воды "Леопардиха". Если духи вылить в уборную, то и тогда
нельзя было бы получить более отвратительного запаха.
- Господи, - сказал он. - Так вышло, что они не ошиблись. Я голубой, но я мог им и не
быть. Я хочу сказать, они не знали, кто я такой. Я просто зашел отлить. Это же естественно,
разве нет? Я хочу сказать, что я не пристаю к парням в мужском туалете. У меня есть все, что
мне нужно.
- А как насчет туалетной воды?
- Они даже не знали, что она у меня есть, - ответил он. - Господи, она не для меня.
Это для девушки - моей сестры. Мы вместе живем. Она позьонила мне на работу и попросила
купить ей какую-нибудь по дороге домой.
Ему было больно идти - они действительно разделали его под орех, - поэтому я сказал,
что помогу ему выбраться отсюда.
- Я живу неподалеку, - вздохнул он. - Вам не нужно идти со мной. Они могут
подумать, что вы тоже такой.
Но я проводил его, поддерживая под руку, мимо косящихся парочек у двери.
Полюбуйтесь на двух дружков! Один из них выжрал бутылку духов, а затем обоссал свои
штаны!
Сам Бенни занял позицию у стойки бара с блестящими глиняными кружками, делая вид,
будто его ничто не касается.
- Твои унитазы спустило разом, Бенни, - заявил я ему. - Поставь галочку в календаре.
- Спокойной ночи, мальчики, - откликнулся Бенни, и тщедушный художник за угловым
столиком ткнулся носом в свое пиво, потопив в нем момент, когда мы миновали двери.
- Я знал, что в Айове может быть плохо, - пожаловался мне гомик, - но мне и в голову
не приходило, что будет так ужасно.
Мы стояли на улице возле его дома в конце Клинтон-стрит.
- Ты был очень мил, - сказал он мне. - Я бы пригласил тебя зайти, но... Я сейчас
очень связан, понимаешь. Я никогда раньше не хранил верность до такой степени, честное
слово, но этот парень... ты понимаешь, он совершенно особенный.
- Я не такой, как ты, - ответил я ему. - Я хочу сказать, что я мог бы быть таким, но ты
ошибаешься.
Он взял меня за руку.
- Это ничего, - сказал он мне. - Я понимаю. Как-нибудь в другой раз, посмотрим. Как
тебя зовут?
- Забудь об этом, - улыбнулся я ему. И зашагал прочь, стараясь оставить его зловоние
позади вместе с ним. На этой убогой улочке в своем ярком прикиде он походил на некоего
голубого рыцаря, только что явившегося в вымерший от чумы город, отважного, нелепого и
обреченного.
- Не нужно задирать нос! - крикнул он мне вдогонку. - Никогда не оправдывайся, но и
не задирай нос!
Необычный совет от страннейшего из провидцев! Вниз по темной Айова-авеню, где орды
мучителей гомиков таятся в каждой подворотне. Оставят ли они меня в покое, если я докажу
им, что я правильный? Если мне попадется девушка, должен ли я ее изнасиловать? Посмотрите
на меня! Я нормальный!
Или мне следует оставить отдернутыми занавеси на окнах, когда я вернусь домой к моей
рыжеватой львице, растянувшейся на нашей скомканной постели среди журналов и маленьких
подушек с вышитыми на них альпийскими пейзажами.
- Господи, чем это ты пахнешь! - уставилась на меня Бигги.
И ужас предстоящего объяснения охватил меня, не менее сильный, чем пары сдобренной
духами мочи, исходившие от меня после контакта со служащим из книжного магазина Рута. Я
представлял собой разжиженную версию его ужасного запаха.
- В чем это ты? - спросила Бигги. - Кто это был? Ты, подонок...
- Я всего лишь был в "Бенни", - пытался оправдаться я. - Там в мужском туалете был
один гомосексуалист. Знаешь, тот, что работает в книжном магазине Рута? - Но Бигги
подползла к краю кровати, обнюхивая меня всего и поднося к носу мои руки. - Честное слово,
Бигги, - начал я, пытаясь ущипнуть ее за щеку, но она оттолкнула меня.
- Ах ты, сукин сын, чертов ублюдок, Богус...
- Я не сделал ничего плохого, Биг, клянусь...
- Господи! - воскликнула она. - И ты посмел притащиться с ее запахом ко мне домой!
- Бигги, это все из-за того проклятого гомика в мужском туалете. Его вываляли в моче,
разбили туалетную воду, которая была у него в кармане... - "Вот дерьмо, - подумал я. - Это
звучит слишком невероятно, чтобы кто-то мог поверить". И я добавил, совершенно ни на что не
надеясь: - Это был очень сильный запах, он впитался...
- Могу поклясться, что это был сильный запах! - набросилась на меня Бигги. - От нее
несло как от сучки, у которой течка! Она оставила свой запах по всему твоему телу!
- Я ничего такого не делал, Бигги...
- Это одна из тех индианок в хламиде, с вихляющими бедрами, пахнущая как целый
гарем! О, я знаю тебя, Богус! Ты всегда бегал за такими, разве нет? Ты всегда заглядывался на
чернокожих, восточных извращенок и смуглых евреек! Черт бы тебя побрал, я вижу тебя
насквозь!
- Ради бога, Биг...
- Это правда, Богус! - выкрикнула она. - Честное слово, ты всегда бегал за такими, я
знаю. За шлюхами с длинными патлами... поганым университетским дерьмом.
- Господи, Бигги!
- Ты все время хотел, чтобы я была другой, - заявила она, ударив кулаком. -
Посмотри, что ты мне покупаешь. Ты покупаешь мне ужасные тряпки. Повторяю тебе, они мне
не идут! У меня слишком широкие бедра. "Не носи лифчик, - говоришь ты мне. - У тебя
потрясные титьки, Биг", - уверяешь ты. Но если я не стану носить лифчик, то буду шлепать
ими как корова! "Ты выглядишь потрясно", - говоришь ты. Господи, я отлично знаю, как я
выгляжу. Да у меня соски больше, чем у некоторых девчонок титьки!
- Это правда, Биг. Они такие. Но я люблю твои соски, Бигги!
- Нет, не любишь! - выкрикнула она. - И ты все время повторяешь, что ты не любишь
блондинок. "Я не люблю блондинок, как правило", - твердишь ты, а потом грубо хватаешь
меня за разные места. "Как правило", - говоришь ты, заставляя меня чувствовать себя...
- Я сейчас заставлю тебя почувствовать кое-что, - заорал я, - если ты не заткнешься!
Она отступила назад, между нами оказалась кровать.
- Только тронь меня, негодяй...
- Я ничего такого не делал, Биг...
- Ты, вонючка! - выкрикнула она. - Ты, наверное, занимался этим в сарае! Валялся со
свиноматкой в... в навозе!
Я сорвал с себя рубашку и навис над ней.
- Понюхай меня, черт бы тебя побрал, Бигги! Пахнут только мои руки...
- Только твои руки, Богус? - с ледяным спокойствием произнесла она. - Ты что,
трахал в сарае пальцем козу, а? - Это было выше моих сил, поэтому я сбросил ботинки, сорвал
с себя брюки и набросился на нее, пытаясь стянуть трусы с колен.
- Ты, животное! - завопила она. - Убери от меня свою грязную тыкалку, Богус!
О-о-о-о! Ты не знаешь, какую заразу ты подцепил! Я не хочу из-за тебя иметь то же самое.
Она увернулась, кинулась к кровати, когда я рванулся за ней, зацепилась подолом своей
нелепой вздувшейся ночнушки из отвратительной фланели, которая разорвалась по шву до
самого горла, и упала плашмя на кровать. Я почти накрыл ее собой, когда она изо всех сил
лягнула меня своими мощными ногами лыжницы прямо в грудь, оставив в моих руках
лохмотья ночной рубашки, и рванула в коридор. Я поймал ее сзади у дверного проема, но она
через мое плечо вцепилась одной рукой прямо мне в волосы, просунув другую меж своих ног,
она потянулась в сторону моего мужского естества. Я произвел быструю и точную подсечку -
самую лучшую, уверен, за всю мою карьеру борца. Я был уверен, что она будет ошарашена, но
она резко ударила локтем мне по горлу и вцепилась в меня руками и коленями. С Бигги всегда
нужно следить за ее ногами. Я запоздало попытался отбиться от нее, брыкаясь, но она вскочила
и потащила меня на спине через комнату, ковыляя к комоду, перед которым ловко скрутила
меня, стараясь засунуть мою голову и плечи в выдвинутый ящик.
В глазах у меня заплясали звезды, и я прикусил язык, который, несмотря на постоянное
при-кусывание в каждом поединке в течение всей моей спортивной карьеры, я так и не
научился держать во рту. Я вцепился ей в бедро, когда она попыталась отскочить от комода,
ловко блокируя ее свирепый апперкот лбом, и, пока она потирала больное место рукой, я
увернулся от ее колена и опрокинул ее на пол боковой подсечкой - на этот раз захватив
ножницами ног и придавив ее дальнюю руку своим телом (отчаянный маневр, который я часто
использовал в своей карьере). Она молотила свободной рукой, пытаясь куда-нибудь попасть. Я
воспользовался этим моментом, чтобы закрепить свое преимущество, и захватил обе ее руки,
согнув их под прямым углом к телу и приподняв ее с упором на шею сзади. Она сучила своими
смертоубийственными ногами вокруг меня, хотя и была накрепко зажата; на самом деле, я ее
даже отправил в туше. Но здесь поблизости не было рефери, чтобы шлепнуть по мату и
развести нас. Двойной захват руками причинил ей боль, я это знал, поэтому плавно придвинул
свой бледный живот к ее голове, подсунув пупок прямо к ее разгоряченной щеке, следя, чтобы
она не укусила. Я старался быть осторожным, чтобы не потерять захват; в такие наиважнейшие
моменты я частенько обнаруживал дурную привычку неожиданно оказываться пригвожденным
к полу. Я придвинул свой уязвимый орган к ее взбешенному глазу, стараясь, однако, держать
его вне досягаемости ее крепких зубов.
- Я откушу его к чертовой матери, клянусь! - прохрипела Бигги и напряглась против
моего двойного захвата, зажавшего ее, словно тиски.
- Будь добра, сначала понюхай, Биг, - взмолился я, проводя животом по ее гладкой
щеке; ее тяжелые колени плавно зашли за мою склоненную голову, и я ощутил тяжелый удар
по спине. - Пожалуйста, понюхай, - попросил я снова, - и честно скажи, чем там пахнет. И
пахнет ли мое естество чужим, есть ли там гаремный запах, Биг? И не пахнет ли оно
исключительно мной? - Ее ноги стали колотить помедленней; я увидел, как она сморщила
нос. - Исходя из этой экспертизы, Биг, - продолжил я, - исходя из своего богатого опыта в
том, что касается моего запаха, можешь ли ты с чистой совестью утверждать, будто ты
обнаружила хоть слабейший намек на присутствие чего-нибудь необычного? Рискнешь ли ты
утверждать, что этот живот скользил по чужому животу и впитал в себя его запах? - Я
почувствовал, как она съежилась, ощутил обезоруживающий трепет против двойного захвата и
позволил ей повернуть немного лицо и скользнуть носом куда надо - там на ее щеке покоился
мой член. "Он не пощадил живота своего, чтобы спасти свою женитьбу". - Ну и чем он
пахнет, Биг? - ласково спросил я ее... Уловила ли ты признак преступного полового
сношения?
Она покачала головой. Мой нервный малыш лежал под ее носом, на ее верхней губе.
- Но твои руки... - В ее голосе улавливалось сомнение.
- Я прикасался к избитому гомику, покрытому мочой и духами, Биг. Я отвел его домой.
Мы пожали друг другу руки.
Мне пришлось посадить ее напротив себя, прежде чем я разомкнул свой двойной захват, и
приложиться кровавыми губами к ее шее - мой язык все еще кровоточил, и тонкая струйка
крови стекала по горлу. Над моим левым ухом кожа туго натянулась на вздувшейся от удара об
ящик комода шишке. Я представил себе повреждения, нанесенные ящичку с дамским бельем.
Были ли трусики потрясены этим ударом - скомканные, забились ли они в самый дальний
угол ящика и затаились там, встревоженные?
Позже, в нашей нежной борьбе под одеялом, Бигги сказала мне:
- Подвинь руку, побыстрей. Нет, сюда... нет, не сюда. Да, сюда,..
И, доставляя удовольствие нам обоим, она начала плавно двигаться подо мой в
свойственной ей манере, которая вызывала у меня опасение, как бы она не уплыла от меня. Но
она никогда этого не делает, и даже не собирается. Скорее она гребла куда-то в нашей лодке, а я
просто прилаживался к ее легкому сильному скольжению. Весь секрет крылся в неутомимости
ее сильных ног.
- Должно быть, эти движения полезны для лыжников, - заметил я ей.
- Да, у меня хорошие мышцы, - сказала Бигги, легко раскачиваясь, словно широкая
лодка на покрытом зыбью море.
- Я люблю твои мышцы, - сказал я ей.
- О, ладно тебе. Не эту мышцу. И вовсе не мышцу, - сказала она. - Знаешь, для
девушки у меня слишком много мышц.
- Ты - сплошные мышцы, Биг.
- Ну, не совсем... Нет, хватит тебе, ты вовсе не о мышцах, черт побери...
- Это место лучше, чем мышца, Биг.
- Еще бы, Богус,
- И это занятие для тебя лучше, чем катание на лыжах, Биг. К тому же оно куда
веселее...
- Знаешь, мне не хотелось бы выбирать, - сказала она, и я глубже вошел в нее за это.
Будучи тяжелой, Бигги способна переворачиваться мгновенно, словно лодка, захваченная
и унесенная прибоем. Я покачивал ее - мы плыли очень медленно. Мы ничего не весили.
Затем море внезапно изменилось и швырнуло нас на берег, где закончилась наша невесомость и
где я лежал, как выброшенное на песок тяжелое бревно, а Бигги лежала подо мной, такая же
спокойная, как вода в пруду.
Позже она сказала:
- Что ж, пока-пока, - но сама даже не пошевелилась.
- Пока! - ответил я. - Куда ты собираешься? Но она лишь сказала:
- Знаешь, Богус, на самом деле ты не такой уж плохой.
- Ну конечно же, Биг, - подтвердил я, стараясь говорить как можно более небрежно. Но
мой голос прозвучал хрипло и глухо, как если бы я давно не говорил. "О, медленный,
бархатный голос благополучного совокупления! Я помню, как я встретил тебя, Бигги..."
Глава 15
ПОМНИШЬ, КАК БЫЛ ВЛЮБЛЕН В БИГГИ?
Сквозь старинный сумрак Тауернхоф-Келлер я тащил потерявшего сознание Овертарфа к
лестнице. Я не слишком волновался насчет него. Плохо управляемый диабет Меррилла часто
замутнял его сознание, потом снова прояснял - его организму либо недоставало сахара, либо
было слишком много.
- Слишком много алкоголя, - заметил герр Халлинг сочувственно.
- Слишком много инсулина или слишком мало, - сказал я.
- Он, должно быть, сумасшедший, - сказала Бигги, хотя была убеждена в этом. Она
последовала за нами вверх по лестнице, игнорируя занудство своих уродливых товарок.
- Нам пора идти, - ныла одна из них.
- Это не наша машина, - заявила мне вторая. - Она принадлежит команде.
Пересекая лестничную площадку вместе с Бигги, я догадывался, что она заметила, какой я
невысокий. Она смотрела на меня немного сверху. Чтобы компенсировать это, я делал вид,
будто мне ничего не стоит тащить Меррилла: подкидывал его, словно мешок картошки, и
переступал через две ступени сразу, чтобы Бигги видела, что я хоть и маленький, но зато
сильный.
Волоча Меррилла в его комнату, я ударил его головой о дверной косяк, на который
налетел, потому что от натуги у меня потемнело в глазах. Бигги вздрогнула, но Меррилл лишь
пробормотал:
- Не сейчас, пожалуйста. - Он открыл глаза, когда я свалил его на постель, и уставился
на верхний свет, словно это был сверхинтенсивный пучок света от лампы над операционным
столом, на котором он лежал, неподвижный, ожидая операции. - Я ничего не чувствую,
ничего, - заявил он анестезиологу, затем он ослабел и сонно закрыл глаза.
- Если вы хотите все вытащить из этого чемодана, проворчал он, - то должны положить
все обратно на место.
Пока я извлекал все эти пузыречки с индикаторами и пристраивал подставку с
пробирками для теста его мочи над раковиной, Бигги прошептала своим гарпиям у двери, что
соревнования закончились, что комендантского часа нет и что машина была взята под честное
слово и будет возвращена.
- У Меррилла есть машина... - бросил я на немецком Бигги, - если ты захочешь
остаться.
- Это еще зачем? - спросила она. Вспомнив вранье Меррилла, я сказал:
- Я хочу показать тебе стихи, посвященные тебе.
- Мне очень жаль, Боггли, - пробормотал Меррилл, - но это были такие потрясные
сиськи. Господи, ну и приманка... я просто должен был выстрелить по ним. - Но он тут же
заснул, совершенно обессиленный.
- Машина... - все скулила одна из уродок. - В самом деле, Бигги...
- Мы просто должны вернуть ее, - вмешалась вторая.
Бигги обвела комнату Меррилла и меня заодно холодным, вопросительным взглядом. Где
бывший прыгун с шестом держит свой шест?
- Нет, пожалуйста, не сейчас, - объявил всем Меррилл. - Мне нужно пописать... да!
Жонглируя пузырьками и пробирками для теста мочи, я повернулся к девицам,
толпившимся у двери, повторив Бигги на немецком:
- Он должен пописать, - и с надеждой добавил: - Ты можешь подождать за дверью.
О, теплая, крепкая велюровая глыба!
Затем я оказался отрезанным дверью от их бормотания в коридоре, до меня доносился
лишь сердитый шепот гарпий Бигги и ее спокойное возражение.
- Ты не забыла, что утром за завтраком у нас встреча...
- А кто собирается пропускать завтрак?
- Тебя спросят о сегодняшнем вечере...
- Бигги, а как же Билл?
"Билл?" - подумал я, пока, покачиваясь, вел Меррилла к раковине; его руки хлопали,
словно крылья какой-то слабой, неуклюжей птицы, которая пыталась взлететь.
- А при чем тут Билл? - резко прошептала Бигги.
Правильно! Передайте Биллу, что она сбежала с прыгуном с шестом!
Но ненадежное положение Меррилла у раковины потребовало всего моего внимания. На
стеклянной полочке, где находилась зубная паста, стояла подставка для пробирок с растворами
веселых расцветок для определения уровня сахара в моче. Овертарф уставился на них точно
таким же влюбленным взглядом, каким, как я видел, взирал на яркие бутылки позади стойки
бара, и мне пришлось удерживать его локоть, чтобы он не соскользнул в раковину, пока я
пытался пристроить его обвислый стручок в специальную кружку для писания - пивную
глиняную кружку, украденную им в Вене; он любил ее потому, что у нее имелась крышка и в
нее вмещалась почти кварта.
- Все в порядке, Меррилл, - сказал я ему. - Давай, писай. - Но он лишь глазел на
подставку с пробирками, как если бы никогда раньше ее не видел.
- Проснись, малыш, - теребил я его. - Ну, давай! Пи-пи. - Но Меррилл только косил
взглядом сквозь пробирки на свое смертельно бледное лицо, отражавшееся в зеркале. Через
плечо он увидел меня, маячившего за ним, - зловещего типа, который, прижавшись к нему изо
всех сил, старался удержать его в вертикальном положении. Он уставился на мое отражение
крайне враждебно - он меня, видимо, не знал.
- Отпусти мою пипиську, эй ты, - сказал он отражению.
- Меррилл, заткнись и писай.
- Неужели это все, о чем вы думаете? - прошептала Бигги своим товаркам в коридоре.
- Ну так что нам сказать Биллу? - спросила одна из гарпий. - Знаешь, я не собираюсь
врать, если он меня спросит, я все ему скажу.
Я открыл дверь, затем, удерживая Меррилла за талию, пристроил его краник в кружку для
писания.
- А почему бы вам не рассказать ему все, даже если он и не спросит? - обратился я к
этим крокодилицам.
Затем я закрыл дверь и направил Меррилла снова к раковине. Где-то на полпути он начал
мочиться. Резкий смех Бигги, видимо, задел какую-то особо чувствительную его часть, потому
что он дернулся, освобождая мой большой палец от зажима крышки и попадая ногой в
упавшую кружку. Рванувшись в сторону, он написал мне прямо на колени. Я схватил его у
изножья кровати, где он скрючился, продолжая пускать мочу высокой дугой; лицо Меррилла
по-детски скривилось от обескураживающей его боли. Я крепко обхватил его, перегнувшись
через спинку кровати, и он мягко рухнул на постель, выпустив финальную струю прямо в
воздух, потом он отвалился на подушку. Я поставил кружку на пол, обмыл ему лицо,
перевернул подушку и накрыл друга тяжелым стеганым одеялом, но он лежал неподвижный, с
потухшим взглядом. Я смыл с себя его мочу и, собрав при помощи пипетки остатки ее из
кружки, капнул по капле в разные пробирки: в красную, зеленую, голубую и желтую. Затем я
сообразил, что не знаю, где таблица цветов. Я понятия не имел, в какой цвет должен измениться
красный или какой цвет означает опасность в голубой пробирке, и должен ли зеленый
оставаться прозрачным или же стать мутным, и зачем нужен был желтый. Я лишь наблюдал за
действиями Меррилла, потому что он всегда приходил в себя в момент, когда надо было
интерпретировать цвета. а подошел кровати, где он сейчас, кажется, спал, и как следует
шлепнул его по лицу; он сжал зубы, что-то пробормотал и не проснулся, так что я довольно
сильно пнул его в живот. Но вышло лишь "чпок"! А Меррилл даже не вздрогнул.
Поэтому мне пришлось рыться в его рюкзаке, пока я не нашел его шприцы, иголки,
пузырьки с инсулином для инъекций, пакетики с конфетами, его дешевую трубку и, на самом
дне, таблицу цветов. Из нее я узнал, что все в порядке, если красный стал оранжевым, если
голубой и зеленый стали одинаковыми и если желтый стал мутно-малиновым; все не в порядке,
если красный "слишком быстро" стал мутно-малиновым, или если зеленый и голубой поведут
себя по-разному, или если желтый превратится в оранжевый и станет прозрачным.
Но когда я повернулся к подставке с пробирками, цвета уже поменялись, и я сообразил,
что не помню, какой из них был каким. Затем я прочитал в таблице, что нужно делать, если вы
обнаружили, что ваш сахар опасно высок или же, наоборот, низок. Разумеется, следовало
обратиться к доктору.
За дверью в коридоре царила тишина, и я огорчился, что Бигги ушла, пока я тут возился с
писькоструйным механизмом Меррилла. Потом я начал беспокоиться о нем, поэтому я посадил
его вертикально, подняв за волосы; затем, придерживая ему голову, залепил увесистую
пощечину по серой щеке, потом еще одну и еще, пока его глаза не открылись и он не уронил
подбородок на грудь. Обращаясь к шкафу или еще какому-то месту за моим плечом, он
разразился громким, душераздирающим криком боли.
- Мать твою так! - заорал Меррилл. - Мать твою так, чтоб тебе сдохнуть!
Потом он назвал меня Боггли совершенно нормальным голосом и сказал, что страшно
хочет пить. Поэтому я дал ему воды, много воды, и вылил малиновое, сине-зеленое, оранжевое
содержимое пробирок в раковину и вымыл остальные пробирки, на случай если он проснется
ночью, ни черта не соображая, и решит выпить из них.
Когда я закончил с уборкой, он спал, и поскольку я был зол на него, то я выжал полотенце
прямо ему в ухо. Но он даже не шевельнулся. Я вытер ухо, выключил свет и прислушался в
темноте к его дыханию, чтобы убедиться, что все в порядке.
Он был для меня величайшей загадкой. Чтобы упорно уничтожающий себя дурак мог
оказаться до такой степени неистребимым? И хотя я страшно расстроился из-за потери этой
большой девушки, я не перестал любить Меррилла Овертарфа.
- Спокойной ночи, Меррилл, - прошептал я в темноту.
И когда я вышел в коридор и закрыл за собой дверь, он сказал:
- Спасибо тебе, Боггли.
В коридоре, одна-одинешенька, стояла Бигги.
Она застегнула свою парку; на верхнем этаже Тауернхофа отопления не было. Она стояла
немного съежившись, переступая с одной ноги на другую, пошаркивая ими; она казалась
сердитой и застенчивой одновременно.
- Дай мне посмотреть стихотворение, - сказала она.
- Оно еще не окончено, - ответил я, и она посмотрела на меня с вызовом.
- Тогда закончи его, - потребовала она. - Я подожду... - Подразумевается, что она
ждала меня все это время затем, чтобы сказать, что я должен вознаградить ее за это чем-то
стоящим.
В моей комнате, находившейся рядом с комнатой Меррилла, она плюхнулась на кровать,
как неловкий медведь. Эта поза лишила ее грации. Она ощущала себя слишком большой для
этой комнаты и для этой кровати, к тому же ей было холодно; она так и не расстегнула парки и
куталась в стеганое одеяло, пока я слонялся вокруг стола, делая вид, будто пишу стихи на
клочке бумаги, на котором уже что-то было написано последним постояльцем этой комнаты.
Но это было на немецком, поэтому я перечеркнул все, как если бы мне разонравилось
написанное.
Меррилл глухо стукался головой о перегораживающую наши комнаты стенку; до нас
доносились его приглушенные выкрики.
- О, он не умеет кататься на лыжах, но он ни за что не промахнется своим шестом!
На кровати, не меняя выражения, большая девушка ждала стихотворение. Поэтому я
попытался его сочинить.
Она сплошь велюр и мышцы,
Втиснутые в виниловый футляр;
Прикреплены к стремительным лыжам
Ноги ее в пластике,
Мягкие и влажные от пота
Волосы ее под шлемом...
Влажные от пота? Нет, не влажные, подумал я, в
...Закладка в соц.сетях
