Жанр: Драма
Человек воды
...споминая о ней, ожидающей на кровати.
Никаких влажных волос!
Лыжницы не похожи на бабочек легких,
Словно фрукт, тяжела и тверда она,
Как у яблока, гладка ее кожа,
И так же прочна. Но
Вся маис и зерно - внутри она.
Ух! Можно ли как-то улучшить плохое стихотворение? У кровати она нашла мой
магнитофон, зашуршала катушкой, лаская наушники. Надень их, мысленно приказал я, затем
ужаснулся от того, что она может услышать. Без всякого выражения она нажала на кнопки и
поменяла катушку. Продолжай стихотворение!
Глянь! Как держит палки она!
Нет, господи боже...
Когда срезает горы она,
Как саквояж, аккуратный и тяжелый, упакованная
Хранящий металло-пластико-кожаные ее
Части, от грации ее веет силой.
И она выглядит такой милой?
Господи, нет.
Но откройте ее, не на холоде.
Расстегните все ремешки, "молнии" и завязки,
распакуйте ее!
Свободные, блуждающие и теплые вещи -
внутри у нее,
Мягкие и круглые вещи - поразительные,
Неизведанные вещи!
Осторожно! Она прокручивает катушку с моей жизнью, погружается в нее, прогоняет
назад, останавливает, проигрывает заново. Слушая песенки, грязные истории, разговоры, споры
и мертвые языки на моей ленте, она, возможно, решает уйти. Неожиданно она, приглушив звук,
вздрогнула. Наконец я понял, какую пленку она прокручивает: Меррилл Овертарф форсирует
двигатель своего "Зорн-Витвера-54". Ради всего святого, поторопись со стихотворением, а то
будет поздно! Но потом она снимает наушники - дошла ли она до того места, где мы с
Мерриллом вспоминаем наш совместный опыт с официанточкой из "Тиергартен-кафе"?
- Дай мне взглянуть на твой опус, - говорит она. "Сплошь мышцы и велюр", она
делится одеялом и читает стихотворение, сидя очень прямо: в куртке, штанах, ботинках,
завернувшись в одеяло и заполнив собой кровать, словно большой дорожный кофр, с которым
вам придется разобраться, прежде чем вы сможете лечь спать. Она прочла серьезно, беззвучно
шевеля губами.
- "Вся маис и зерно"? - произнесла она громко, едва ли не с отвращением глядя на
поэта. В холодной комнате от ее дыхания поднимался пар.
- Потом вышло лучше, - сказал я, не совсем в этом уверенный. - По крайней мере, не
хуже.
"От ее грации веет силой". Одеяло не такое большое, чтобы с кем-то делиться; она
начинает убеждаться, что его в лучшем случае хватает на три четверти кровати. Сняв ботинки,
она поджимает под себя ноги и натягивает на себя одеяло. Разорвав жевательную резинку, она
дает мне большую половину; наше взаимное чавканье нарушает тишину комнаты. В комнате не
хватает тепла даже для того, чтобы заиндевели стекла; с четвертого этажа мы можем обозревать
голубой снег под луной и крохотные огоньки, растянутые вереницей на леднике, - далеко у
домиков спасательной станции, где, как я представлял себе, суровые мужчины с недюжинной
дыхалкой наставляют рога. Их окна покрыты инеем.
"Внутри у нее..."
- "Свободные и блуждающие вещи"? - прочитала она. - Что это еще за блуждающее
дерьмо? Мой разум, ты хотел сказать? Блуждающие мозги, да?
- О нет...
- "Блуждающие и теплые вещи", - произнесла она.
- Это всего лишь часть твоего образа, как саквояжа, - пояснил я. - Так сказать,
усиленная метафора.
- "Мягкие и круглые вещи..." - прочла она. - Ну, я полагаю...
- Это очень плохое стихотворение, - признался я.
- Ну, не такое уж и плохое, - возразила она. - Я ничего не имею против. - Она сняла
парку, и я придвинулся к ней немного ближе, мое бедро - к ее. - Я просто сняла парку, -
сказана она.
- А я просто взял себе немного одеяла, - сказал я, и она улыбнулась мне.
- Это всегда такое серьезное дело, - сказала она.
- Одеяло?
- Нет, секс, - ответила она. - Почему это должно быть таким серьезным? Тебе нужно
делать вид, будто я для тебя нечто особенное, когда на самом деле ты не знаешь, так ли это.
- Мне кажется, что ты именно такая.
- Не ври, - оборвала она меня. - Не нужно быть серьезным. Это не серьезно. Я хочу
сказать, что для меня ты никакой не особенный. Просто ты меня забавляешь. Но мне совсем не
хочется делать вид, будто я сражена тобой или что-то в этом роде.
- Я хочу с тобой переспать, - сказал я.
- Я это знаю, - сказала она. - Разумеется, ты хочешь, но мне больше нравится, когда
ты меня смешишь.
- Я буду веселым, - пообещал я, вставая с одеялом, которое обернулось вокруг меня на
манер накидки с капюшоном, пошатываясь, я направился к ней. - Я обещаю, - сказал я, -
выкидывать всякие фокусы и смешить тебя всю ночь напролет.
- Ты слишком стараешься, - сказала она, усмехнувшись. Поэтому я присел в ногах
кровати и накрылся с головой одеялом.
- Скажи, когда замерзнешь, - глухо проговорил я под одеялом, слушая, как она коротко
засмеялась, чавкнув жвачкой.
- Я не смотрю, - сказал я. - Ты не думаешь, что это исключительно удобный случай,
чтобы раздеться, а?
- Ты первый, - потребовала она, и я начал потихоньку, одно за другим, протягивать ей
свою одежду из-под одеяла. Она молчала, и я представил себе, как она готовится ударить меня
стулом.
Я стянул с себя свитер с высоким горлом, клетчатую рубашку, вязаные носки до колен и
кожаные брюки.
- Господи, какие тяжелые брюки, - заметила она.
- Чтобы поддерживать мою фигуру, - отозвался я, подглядывая за ней из-под одеяла.
Она сидела, в полной экипировке, у изголовья кровати и смотрела на меня. Когда я
высунулся, она сказала:
- Ты еще не до конца разделся.
Забравшись обратно под одеяло, я принялся сражаться со своими кальсонами. Наконец я
их стянул, прижал на какое-то время к низу живота, потом деликатно протянул их ей - редкий
подарок. Я почувствовал, как она задвигалась на кровати, и стал ждать в своей палатке, весь
напрягшись, как ствол дерева.
- Не смотри, - велела она. - Если ты посмотришь, тогда все кончено.
"Расстегните все ремешки, "молнии" и завязки, распакуйте ее!" Или лучше позвольте ей
сделать это самой. Но зачем она делает это?
- Кто такой Билл? - спросил я.
- Найди меня, - сказала она, юркнув ко мне под одеяло. - Кто ты такой? - спросила
она, садясь так, что ее колени оказались прижатыми к моим, на индийский манер. Она
подвернула часть одеяла под себя, загораживая свое загорелое тело от света. На ней все еще
были носки.
- У меня замерзли ноги, - сказала она, заставляя меня смотреть ей прямо в глаза и
никуда больше.
Но я снял с нее носки. Большие широкие ступни и сильные щиколотки крестьянки. Я
засунул ее ступни меж своих колен, прижал их икрами и обхватил руками ее колени.
- У тебя есть имя? - спросила она.
- Богус.
- Нет, серьезно...
- Серьезно, Богус.
- Тебя так назвали родители?
- Нет, они звали меня Фредом.
- О, Фред, - по тому, как она произнесла это, вам сразу становилось ясно, что оно
звучит для нее не лучше, чем "дерьмо".
- Поэтому меня зовуг Богус, - сказал я.
- Прозвище?
- Правда, - признался я.
- Как Бигги, - сказала она и самодовольно улыбнулась; она посмотрела вниз на свой
золотой треугольник. - Да, парень, я и в самом деле очень большая.
- Ну да, - согласился я, одобрительно погладив ее длинные бедра; ее мускулы
напряглись под моими руками.
- Я всегда была большой, - сказала она. - Так что мне всегда прочили великанов.
Футболистов и баскетболистов - больших, неуклюжих парней. Как будто так важно быть
одинаковыми. "Нужно подыскать кого-нибудь крупного для Бигги". Словно они подыскивали
для меня еду. Да и еды мне давали всегда больше чем надо - почему-то всем казалось, что я
постоянно голодная. На самом деле у меня очень маленький аппетит. Почему-то все считают,
раз ты большая, то тебе надо много есть. Это все равно как быть богатой. Если ты богатая, то
все думают, что тебе могут нравиться только дорогие вещи. И если ты большого размера сама,
то тебя должно привлекать вес большое.
Я дал ей выговориться. Я прикоснулся к ее груди, подумав о других больших ее частях, а
она продолжала говорить, избегая теперь моих глаз и глядя на мою руку с легким
беспокойством. До чего он дотронется теперь?
- Даже в машинах, - продолжила она. - Ты сидишь на заднем сиденье с двумя или
тремя другими людьми, и они не спрашивают никого, кто поменьше, достаточно ли ему места;
они спрашивают тебя, достаточно ли тебе места. Но ведь если трое или четверо набиваются в
одну машину, то места никому не бывает достаточно, правильно? Но все почему-то считают,
что об этом надо спрашивать исключительно у меня.
Она замолчала, схватив мою руку, крадущуюся вниз живота, и крепко прижала ее.
- Ты не думаешь, что ты должен что-то сказать, а? - спросила она. - Мне кажется, что
ты должен мне что-то сказать. Я ведь не шлюха. Я не занимаюсь такими вещами каждый день.
- Мне это и в голову не приходило.
- Ты же меня совсем не знаешь.
- Я, серьезно, хочу тебя узнать, - сказал я ей. - Но ведь ты не хочешь, чтобы я был
серьезным. Ты хочешь, чтобы я тебя смешил!
Она улыбнулась и позволила моей руке подняться к ее груди и застыть.
- Ничего, можешь быть чуть посерьезней, чем сейчас, - сказала она. - Ты должен
поговорить со мной немного. Ты должен поинтересоваться, почему я это делаю.
- Да, да, почему? - отозвался я, и она засмеялась.
- Ну, я сама не знаю.
- А я знаю, - сказал я ей. - Тебе не нравятся большие парни.
Она покраснела, но теперь позволила взять обе свои груди; ее руки на моем запястье
чувствовали мой пульс.
- Ты не такой уж и маленький, - улыбнулась она.
- Но я ниже тебя.
- Ну да, но ты не такой уж маленький.
- Я не возражал бы стать еще меньше.
- Господи, и я тоже, - сказала она, пробежавшись рукой по моей ноге, в том месте, где я
захватил ее ступни. - У тебя явно многовато волос, - заметила она. - Я никогда бы и не
подумала...
- Извини.
- О, это не страшно.
- Я твой первый нелыжник? - спросил я ее.
- Знаешь, я не так часто сплю с мужчинами.
- Я знаю.
- Нет, не знаешь, - возразила она. - Не говори того, чего ты не знаешь. Когда-то я
знала одного парня, который не был лыжником.
- Хоккеиста?
- Нет, - засмеялась она. - Футболиста.
- Но он был большим?
- Ты угадал, - сказала она. - Мне не нравятся большие парни.
- Я ужасно рад, что я не большой парень.
- Так ты проигрываешь всякие записи, да? - спросила она. Это был серьезный
вопрос. - Все эти пленки... Но ведь на них ничего такого нет, да? Ты говоришь, что ничем не
занимаешься?
- Я твой первый никто, - сказал я и, испугавшись, что она воспримет это слишком
серьезно, наклонился и поцеловал ее - в сухой рот, стиснутые зубы, запрятанный язык. Когда
я поцеловал грудь, ее пальцы нашли мои волосы, они слегка дернули их - казалось, она хотела
оттянуть меня от себя.
- Что такое?
- Моя жвачка.
- Твоя что?
- Моя жвачка, - повторила она. - Она прилипла к твоим волосам.
Уютно устроившись между ее сосков, я сообразил, что, видимо, проглотил свою.
- Я проглотил свою, - сказал я.
- Проглотил?
- Ну, я что-то проглотил, - сказал я. - Возможно, это был твой сосок.
Засмеявшись, она подняла свои груди, приложив их к моему лицу.
- Оба на месте.
- А у тебе их два?
Затем она растянулась на животе во всю длину кровати, добравшись до пепельницы на
ночном столике, куда пристроила жвачку и пучок моих волос. Обернув одеяло вокруг плеч, как
накидку, я потянулся поверх нее. Не зад, а тыква-рекордсмен! На ней невозможно было лечь
ровно.
Она повернулась, так что мы могли обвить друг яруга, и, когда я поцеловал ее, ее зубы
разомкнулись. В голубом свете, в котором поблескивал за окном снег, мы прижались под
пологом из одеяла рассказывая друг другу о своей неясно какой учебе и еще более неясных
впечатлениях о книгах, друзьях, спорте, растениях, предпочтениях, политике, религии и
оргазме.
И под жарким одеялом (раз, два, три раза) гудение летящего низко самолета, казалось,
уносило нас за пределы этой холодной комнаты, через все эти голубые мили ледника, туда, где
мы взрывались, и наши обгорелые части разлетались в разные стороны, затухая, словно
горящие спичечные головки в снегу. Мы лежали порознь, почти не касаясь друг друга, откинув
в сторону одеяло, пока кровать не остыла и не затвердела, как снежный покров ледника. Затем
мы обнялись против кромешной темноты и лежали под одеялом, словно заговорщики, пока
первый луч солнца не блеснул на вершине ледника. Наконец его яркое металлическое
сверкание прорезало медленные ручейки в морозном узоре на оконном стекле.
И тут в резком солнечном свете расплывчато появилась трясущаяся фигура Меррилла
Овертарфа в его собственном одеяле, лицо его казалось серее городского снега, одна рука
поддерживала хилый фаллос, а вторая - инсулиновый шприц с тремя кубиками мутной
жидкости, чтобы привести в порядок его плохую химию.
- Боггли, - начал он заиндевевшим от холода голосом, выдававшим его дурной сон;
будучи в жару, он сбросил с себя одеяло и пролежал голый всю холодную ночь, описал постель
и проснулся, обнаружив, что зад его примерз к заледенелой простыне. А когда он наполнил
свой утренний шприц инсулином, его руки так трясло от холода, что он не смог сделать себе
укол.
Я прицелился иглой в его голубое бедро и осторожно воткнул, но она отскочила. Однако
он ничего не почувствовал, поэтому я снова поднял руку и вогнал шприц с иглой, словно
дартс, - таким образом, я видел, делают доктора, вводя иглу немного глубже.
- Господи, ну и мускулы у тебя, - проворчал Меррилл, и я, не желая и дальше
причинять ему боль, нажал пальцем на стержень, быстро выдавив лекарство.
Но оно сопротивлялось нажиму - это была густая, тягучая жидкость, словно комок теста.
Теряя сознание, он попытался сесть, прежде чем я успел выдернуть иглу, и отделившийся
шприц оставил ее в Меррилле. Он упал поперек кровати, постанывая, пока я искал иглу и
извлекал ее из него. Затем я осмотрел его на предмет обморожений, а он с интересом
разглядывал Бигги, словно видел ее впервые; он сказал по-немецки, позабыв, что она понимает:
- Ты получил ее, Боггли. Молодец, парень. Молодец!
Но я лишь улыбнулся Бигги:
- Это она получила меня, Меррилл.
- Мои поздравления вам обоим, - сказал он, что заставило Бигги улыбнуться. Он
выглядел таким замерзшим и несчастным, что мы засунули его под одеяло к себе, согревая
уютным теплом постели и прижимаясь к нему с обеих сторон, когда его начала бить
безудержная дрожь. Так мы обнимали его, пока он не начал потеть и пытаться делать какие-то
телодвижения, утверждая, что ему будет куда комфортнее, если он повернется лицом к Бигги, а
не ко мне.
- Я в этом не сомневаюсь, Меррилл, - сказал я. - Но поверь мне, что тебе лучше
лежать так, как сейчас.
- Его руки уже совсем отогрелись, - подала голос Бигги. - Я это отлично чувствую.
Позже его руки были заняты баранкой. Пока Бигги и я кормили его апельсинами с заднего
сиденья, Овертарф гнал свой "Зорн-Витвер-54" по хрустящей снегом главной улице Капруна.
На ней больше никого не было, кроме спешившегося - чтобы согреться - почтальона,
который шагал рядом с почтовыми санями и уговаривал лохматую лошадку, чье теплое
дыхание вырывалось наружу, словно выхлопные пары дизеля. Высоко вверху солнце нагрело
корку ледника, но деревушки в долине оставались замерзшими до позднего утра, слой
серебряной пыли лежал на всем. А воздух казался таким холодным, что дышать можно было
лишь с большой осторожностью, маленькими глотками. Капрун сковал такой лютый холод, что,
если бы мы дунули в рожок, дома дали бы трещины.
У гостиницы для лыжников мы с Мерриллом дожидались, пока Бигги закончит свои дела,
наблюдая за растущим на крыльце числом лыжников мужского пола, которые поглядывали на
нас сверху вниз. Который из них Билл? Они все выглядели одинаковыми.
- Ты бы лучше впустил немного воздуха, - поморщил нос Меррилл.
- Зачем?
- Затем, что ты воняешь, - фыркнул Меррилл. Да! На мне остался густой медовый запах
Бигги! - И в машине тоже воняет, - пожаловался Меррилл. - Черт возьми, все вещи пахнут
так, как если бы они только что трахнулись.
Лыжники с крыльца внимательно осматривали Меррилла, полагая, что он и есть главный
виновник.
- Если они на нас нападут, - предупредил меня Меррилл, - не думай, что я собираюсь
отвечать за то, чего не делал. - Но они только взирали на нас с высоты; несколько
женщин-спортсменок вышли на крыльцо, и теперь они тоже толклись на нем.
Затем появился гладкий, аккуратный мужчина, постарше остальных, который уставился
на "Зорн-Витвер-54", словно это был пустой танк.
- Это тренер, - сказал я, когда он спустился с крыльца и приблизился к окошку машины
Меррилла - пластиковым шторкам, застегивающимся на манер детских непромокаемых
штанишек. Меррилл расстегнул их, и тренер просунул внутрь свою голову.
В очередной раз полагая, что никто, кроме него, не говорит по-немецки, Меррилл
произнес:
- Добро пожаловать в вагину, - но тренер, кажется, не расслышал.
- Что это за машина? - спросил он. Его лицо напоминало лица футболистов на старых
обертках для жевательной резинки. Все они были в шлемах, поэтому их головы казались
одинаковыми, а может, эти шлемы были у них вместо голов.
- "Зорн-Витвер-54", - ответил Меррилл. Тренеру это ни о чем не говорило.
- Такую теперь не часто увидишь, - сказал он.
- И в пятьдесят четвертом такую можно было увидеть не чаще, - заметил Меррилл.
Бигги спускалась с крыльца с голубой фирменной сумкой авиакомпании, сумкой с
эмблемой лыжной команды США и огромным пальто из бобрика. Один из членов команды нес
ее лыжи. Я вылез наружу, чтобы открыть для нее дверцу машины. Интересно, этот с лыжами и
есть Билл?
- Это Роберт, - представила его Бигги.
- Привет, Роберт.
- Что это за машина? - спросил Роберт. Тренер подошел к багажнику.
- Какой большой багажник, - удивился он. - В наше время таких уже не делают.
- Нет.
Роберт пытался решить, каким образом ему пристроить лыжи Бигги на багажнике
машины.
- Я никогда не видел такую большую подставку для лыж, - сказал Роберт.
- Это не подставка для лыж, идиот! - неожиданно громко одернул его тренер.
Роберт выглядел обиженным, а Бигги подошла к тренеру.
- Пожалуйста, не беспокойся, Билл, - сказала она.
Так это тренер был Биллом!
- Я вовсе не волнуюсь, - возразил он и направился обратно к гостинице. - У тебя есть
"Руководство для летних упражнений"? - спросил он.
- Ну конечно.
- Я должен написать твоим родителям, - сказал он.
- Я и сама могу это сделать, - возразила Бигги.
Билл остановился и повернулся к нам.
- Я не знал, что их двое, - сказал он. - Который из них?
Бигги показала на меня.
- Здравствуйте, - поздоровался я.
- До свидания, - ответил мне тренер по имени Билл.
Я и Бигги сели в машину.
- Мне нужно остановиться у гостиницы "Фореллен", - сказала она, - где живет
французская команда.
- Au revoir? - спросил Меррилл.
- Во французской команде есть девушка, у которой я собиралась остановиться, -
пояснила она. - Во Франции она должна была взять меня к себе домой.
- Какой восхитительный шанс выучить язык, - проворчал Меррилл. - Культурный
шок, так сказать...
- Заткнись, Меррилл, - попросил я его. Бигги выглядела грустной.
- Ничего страшного, - сказала она. - Все равно эта девушка никогда особенно мне не
нравилась. Я думаю, это было бы ужасно.
Так что нам пришлось подождать Бигги у "Фореллен" и быть подвергнутыми такому же
пристальному вниманию со стороны мужской части французской команды. Они все
перецеловали Бигги, когда она вошла в гостиницу, и теперь пристально разглядывали
"Зорн-Витвер-54".
- Как сказать по-французски "Что это за машина?"? - спросил у меня Меррилл, но ни
один из лыжников не приблизился к нам, а когда Бигги вышла на крыльцо, они все
перецеловали ее снова.
Когда мы уже тронулись, Меррилл поинтересовался у Бигги:
- А как насчет итальянской команды? Поедем попрощаемся и с ними. Мне всегда
нравились итальянцы, - но Бигги выглядела расстроенной, и я пихнул Меррилла в спинку
сиденья.
Пока мы ехали через Зальцбург, он все время молчал; на автобане до Вены старенький
"Зорн-Витвер-54" скользил легко, словно паук по стеклу. Бигги позволила мне взять себя за
руку, при этом прошептала:
- Ты пахнешь странно.
- Это тобой, - прошептал я в ответ.
- Я знаю. - Но, видно, мы шептались недостаточно тихо.
- По-моему, это отвратительно, - заявил Меррилл. - Чтобы в такой старинной машине
так воняло! - Поскольку мы не ответили на его реплику, он не открывал рта до самого
Амстеттена. - Ну что ж, - произнес он, - надеюсь встретить вас в Вене. Может, мы даже
сходим вечером в оперу, если у вас найдется время...
Я поймал выражение его лица в зеркальце обозрения, хватило быстрого взгляда, чтобы
убедиться, что он говорил серьезно.
- Не болтай ерунды, Меррилл, - возразил я. - Конечно же ты будешь видеться с нами.
Каждый день. - Но он молчал и, кажется, не поверил мне.
Бигги не могла спокойно видеть, как он впал в свойственное ему уныние. Она всегда
отличалась отзывчивостью.
- Если ты снова намочишь свою постель, Мер-лл - сказала она, - ты всегда можешь
прийти и погреться с нами.
- Да, кстати, насчет запаха, - сказал я.
- Да? - подхватил Меррилл.
- Когда ты примерзнешь к собственной моче, то мы отогреем тебя, Меррилл, - сказал я.
Я видел, как он встретился взглядом с Бигги в зеркальце.
- Если бы я об этом думал, то мочился бы каждую ночь, - буркнул он.
- Вы живете вдвоем? - спросила нас Бигги.
- Жили когда-то, - ответил Меррилл. - Но там слишком тесно, поэтому я буду уходить
каждый вечер, чтобы оставлять вас вдвоем.
- Нам не надо быть вдвоем так часто, - сказала Бигги, наклоняясь вперед и
дотрагиваясь до его плеча. Она обернулась ко мне немного напуганная, как если бы и вправду
имела это в виду. Мы должны гулять толпой, быть вдвоем - слишком серьезно.
- С тобой не так уж и весело, - сказал мне Меррилл. - Ты ведь влюблен, - добавил
он. - А это совсем не весело...
- Нет, он совсем не влюблен, - возразила Бигги. - Мы совсем не влюблены. - И она
посмотрела на меня, словно искала одобрения, как бы спрашивая: "Ведь правда нет, да?"
- Конечно же нет, - сказал я, но я нервничал.
- Конечно же да, - проворчал Меррилл. - Ты несчастный недоумок... - Бигги
посмотрела на него, пораженная. - Господи, и ты тоже, - сказал он ей. - Вы оба влюблены
по уши. И я не хочу иметь с вами дело.
Слава богу, он сделал нам это маленькое одолжение - мы почти не видели его в Вене.
Его шутки задели нас за живое: он дал нам понять, насколько фальшива наша игра в
несерьезность. Потом он двинул в Италию на своем "витвере", чтобы встретить там раннюю
весну; он прислал нам по почтовой открытке каждому. "Заведите интрижку, - гласили они. -
Оба. С кем-нибудь еще". Но Бигги была уже беременной.
- Я думал, у тебя есть эта проклятая штучка, - сказал я ей. - IUD ?
- IUD? - повторила она. - IBM, NBC, CBS...
- NCAA , - добавил я.
- USA, - отозвалась она. - Ну да. У меня она была, черт бы ее побрал. Но это была
всего лишь штучка, не более того...
- Она что, выпала? - спросил я. - Они же не могут ломаться, верно?
- Я даже не знаю, как эта штуковина действовала.
- Она явно никак не действовала.
- Но ведь она там была.
- Может, она провалилась куда-то внутрь? - спросил я.
- Господи...
- Возможно, ребенок держит ее в зубах?
- Или она застряла у меня в легких. - Но позже она встревожилась: - Ведь она не
должна повредить ребенку, правда?
- Я не знаю.
- Может, она застряла у него внутри, - сказала она. И мы попытались представить себе
это: пластмассовая недействующая спиралька рядом с крошечным сердцем. Бигги начала
плакать.
- Ну, зато малышка не забеременеет, - попытал-успокоить ее я. - Может, эта чертова
штуковина послужит ребенку. - Но она не развеселилась; она на меня рассердилась. - Я
только пытаюсь поднять тебе настроение, - оправдывался я. - Меррилл сказал бы что-нибудь
в этом роде.
- Это не имеет к Мерриллу никакого отношения - заявила она. - Только к нам обоим,
к нашей полбаной любви и нашему ребенку! - Потом она посмотрела на меня. - Ну ладно, -
сказала она. - К моей любви, по крайней мере, и к ребенку...
- Разумеется, я тебя тоже люблю, - откликнулся я.
- Не говори этого, - сказала она. - Ты еще этого не знаешь.
Что было почти правдой. Хотя порой ее прекрасное длинное тело затмевало для меня все.
И хотя мы уехали еще до того, как Меррилл вернулся из Италии - если он действительно там
был, - мы не избежали его влияния. Его примера - может, всех примеров - по части
добровольного самоистязания. Это произвело на нас огромное впечатление, и мы убедили себя,
что хотим этого ребенка.
- Как мы его назовем? - спросила меня Бигги.
- Воздушный Бомбардировщик, - сказал я, шок от случившегося все еще не прошел. -
Или как-нибудь попроще? Например, Мегатон? Или Шрапнель? - Бигги нахмурилась. -
Тогда Зенитная Артиллерия.
Но после того, как отец лишил меня своих денежных субсидий, я подумал о другом
имени, семейном. Брат моего отца, дядя Кольм, был единственным Трампером, гордившимся
тем, что он шотландец: он ставил "Мак" перед своей фамилией. Если он приезжал на День
благодарения, то всегда наряжался в килт. Грубый шотландец Кольм Мак-Трампер. Он громко
пукал после ужина и высказывал предположения, что мрачные психологические проблемы
моего отца заставили его заняться урологией. Он всегда приставал к моей матери с вопросом,
есть ли какое-то преимущество в том, что она спит с таким большим специалистом, и всегда
отвечал за нее сам: "Нет".
Моего отца звали Эдмунд, но дядя Кольм звал его Мак. Мой отец терпеть не мог дядю
Кольма. К тому моменту, когда родился мой сын, придумать лучшего имени я не мог.
Бигги имя тоже понравилось.
- Оно похоже на звук, который хочется сделать в постели, - сказал она.
- Кольм? - спросил я, улыбаясь.
- М-м-м, - протянула она.
В то время я полагал, что мы еще много раз встретимся с Мерриллом Овертарфом. Если
бы я знал, что это не так, то я бы назвал нашего ребенка Мерриллом.
Глава 16
ОТЕЦ & СЫН (ДВУХ ПОКОЛЕНИЙ), НЕЖЕЛАННАЯ НЕВЕСТКА &
ДРУЗЬЯ, У КОТОРЫХ НЕТ ОТЦОВ
"Богус Трампер
918, Айова-авеню
Айова-Сити, Айова
1 нояб., 1969
Доктору Эдмунду Трамперу
2, Бич-Лайн
Огромная Кабанья Голова, Нью-Хэмпшир
Дражайший папа & докто
...Закладка в соц.сетях
