Жанр: Драма
Рассказы
...рвущие озонный слой земли. Несерьезна сама игра
в технику. Техника многое может усилить - наступательность, агрессивность,
жадность. А все хорошее в усилении с ее помощью не нуждается. Серьезна
только любовь, память детства, серьезно ожидание чуда.
Андрей тоже накурился, мучила изжога, глаза слипались. Он буквально
падал головой на стол, и временами голос учителя доносился до него словно
через толстый слой ваты. Когда он брал себя в руки, заставлял сидеть прямо
и вразумительно отвечать, то окружающее все равно казалось нереальным,
фантастическим, просто невозможным - учитель, дымящийся "Трумэн" на столе
и ночной, пьянящий воздух юности, вливающийся в окно.
"Ничего этого нет, потому что не может быть", - думал он.
- Я завидую вам, смертельно завидую, - уже в коридоре, провожая,
шептал ему учитель, боясь разбудить соседей, - десять-двадцать лет - и вы
достигнете такого понимания смысла бытия, что ваша жизнь радикально
изменится. Вам не хватает только любви, той любви, о которой я вам говорил
вчера. Только через нее человек достигнет совершенства. Помните, как у
Павла о любви - "мы отчасти знаем и отчасти пророчествуем, когда же
настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится".
Оставшиеся четыре дня пролетели, как один. Андрей почти не спал. Дни
и вечера он проводил с Тоней, а ночи - с учителем в бесконечных
разговорах. Он был влюблен в Тоню, в Геннадия Петровича, в Москву, любил
весь этот нелепый, неуклюжий мир с его мрачными коммуналками, огромными
очередями, толпами плохо одетых людей и дурацкими кинофильмами. В кино они
ходили каждый день и, сидя в последнем ряду, робко и безудержно
целовались, словно им было по шестнадцать лет. И все это время в Андрее
росло ощущение хрупкости времени, в котором он оказался. Словно дорогая
старинная люстра висит на тоненьком гвоздике, еще секунда - и она рухнет,
зазвенит, и все вокруг погрузится во тьму. Впечатление было таким
явственным, что Андрей старался тише говорить и не делать резких движений.
Оно еще более усилилось двумя встречами - сначала с Чаплиным из
Сокольников, тот шел навстречу, правда, на этот раз не во фраке, а в
потертом пиджачке, и опять таинственно подмигнул. А потом в окне
проезжавшего троллейбуса он увидел свою сослуживицу из соседнего отдела.
Андрей машинально махнул ей рукой, но она смотрела куда-то мимо и не
заметила.
Он приходил домой под утро, валился на диван и тут же засыпал, успев
только подумать: "Какой странный окружает меня мир. Словно сон. Давнишний
детский сон. И, несмотря на мои усилия, он все-таки разваливается. Жаль,
что опять не посмотрел в зеркало".
Он даже не подозревал раньше, что способен на такую сильную,
безоглядную любовь. Тоня была молода, красива, умна, но что-то еще в ней
было неуловимое, что и составляло самую суть и что никак не мог понять
Андрей, и от этого еще сильней любил. Иногда ему казалось, что Тоня и не
любит его вовсе, вернее, совсем не так любит, как он ее, а так, как,
например, природа могла бы любить свое непутевое, заблудшее создание.
- Знаешь, - говорил он, - иногда мне кажется, что я живу не здесь, не
в этом времени, а где-то далеко-далеко в будущем. И мне там очень плохо.
- Почему? Ведь с каждым годом жизнь становится лучше?
- Нет, не становится. Мне кажется, что нам там очень плохо, хотя
далеко не все это понимают. Мы несемся куда-то, быстрее и быстрее, и
страшно, как будто впереди пропасть, и не можем остановиться. Бросаем
удочки в прошлое, чтобы зацепиться там, стать на якорь, но ничего не
получается. Мы выдергиваем из прошлого умных людей, но они не в силах нам
помочь. Мы им кажемся сумасшедшими, а они нам - наивными простаками.
- А Геннадий Петрович? Он тоже был бы в то время простаком?
- Не знаю, наверное.
- Какие странные фантазии. Ты, наверно, много работал и сильно устал.
- Как бы ни была развита техника, - говорил ему в последнюю ночь
учитель, наклоняясь над столом и впиваясь в Андрея своими грустными
глазами, - какую бы защиту от стихии человек не изобрел, рано или поздно
он осознает, что ни техника, ни наука, ни все общество в целом не имеют
никакого значения, когда остаешься один на один с ночью, Вселенной, со
своим подсознанием, когда надо решить самый важный в жизни вопрос.
Андрей спустился на свой этаж, ему было грустно и хотелось плакать -
может, от безмерной усталости, а скорее - оттого, что завтра он снова
уйдет в свое четкое, как коридор в институте, будущее, оставив позади это
прекрасное и запутанное время.
- Но все-таки что в нем прекрасного? - вслух спросил он себя и
распахнул окно на площадке. - Чем оно так держит меня?
Луна, огромная, яркая, плыла, слегка задевая верхушки замерших
тополей и подсвечивая их желто-синим рассеянным светом.
"Вероятно, тем, что здесь еще не порваны связи с живым смыслом
существования. А пока эти связи не порваны, люди в глубине души спокойны,
какой бы судорожной и нервной ни была бы их внешняя жизнь. Люди надеются,
что скоро настанет счастливая жизнь, верят в то, что человек по природе
своей добр и существуют простые очевидные законы, которые всем управляют".
Тишина стояла, как вода в глубоком колодце. Андрей услышал, как
стучат часы на руке. И тогда ему показалось, что еще один миг, еще одно
усилие - и что-то необратимо изменится в нем, ему откроется тайна Тониной
любви, тайна самого себя, заброшенного сюда и заблудившегося,
потерявшегося в своих воспоминаниях и чувствах.
Услышав шорох за спиной, он обернулся. Тоня стояла у его дверей.
- Ты что?
- Я не хотела заходить к Геннадию Петровичу, ждала тебя здесь.
Не зажигая света, они прошли в комнату.
- Давай немного поспим, у меня голова чугунная.
- Ты спи, а я посижу, посторожу твой сон.
Он лег и стал всматриваться в ее силуэт на фоне окна, пытаясь
разглядеть лицо, но ничего не было видно.
- Знаешь, Геннадий Петрович вовсе не из прошлого, а из будущего.
Время его еще не настало.
- Спи, спи, - она положила ему руку на голову.
Андрей закрыл глаза, и его сразу подхватило, понесло куда-то в
зыбкую, упругую темноту. Но сквозь сон он чувствовал, как Тоня гладит его
по голове, и даже как будто слышал, что она говорит ему:
- Когда ты снова приедешь сюда, нас уже не будет - ни меня, ни
Геннадия Петровича.
- Как не будет, почему? - кажется, вскакивал и кричал он.
- Потому что нас нет, давным-давно нет.
- Я не хочу, ведь я люблю вас, - кричал он, а может, просто чмокал во
сне губами.
- Оттуда, куда ты уедешь, твоя любовь не достанет, слишком далеко...
Когда он открыл глаза, в комнате было светло и пусто. Он посмотрел на
часы и вскочил, как ошпаренный, - здесь через пятнадцать минут возникнет
временная воронка. Он начал судорожно собираться, запихивая вещи в
портфель, и тут услышал крики за окном.
- Ну что там еще, - досадливо поморщился он, но к окну подошел,
застегивая на ходу рубаху.
Посреди двора стоял учитель, бледный, с палкой в руке, к нему
прижалась испуганная Тоня, а Гриша, уже пьяный, наседал на них, что-то
свирепо крича, подталкиваемый сзади двумя бульдожьего вида парнями. Андрей
увидел, как сверкнул нож, рванул на себя раму, но тут сильно защемило в
висках, и все поплыло перед глазами. По периметру комнаты отчетливо
обозначилось ровное голубое сияние.
"Уже поле включено, - вяло, с огромным усилием подумал он, - но как
же там, как учитель?"
А его все сильнее скручивало, поднималась дурнота, ломило
позвоночник.
"Да нет же ничего этого, давно ничего нет, и потому изменить нельзя".
Он поднял голову, но за окном была абсолютная чернота. "Это было не
мое прошлое. В моем никакой Тони не было. Вообще нет никакого прошлого.
Машина времени лишь реализует наши мечты и несостоявшиеся возможности". В
это же мгновение он с ужасающей ясностью понял, что та любовь, о которой
говорил учитель, странная, непонятная, ни на что не похожая, только она
могла бы спасти его и его время. Но теперь уже поздно, он так и не проник
в ее тайну, она лишь слегка коснулась его своим крылом.
"Ах, если бы я мог остаться! Хотя бы еще на один день. Если бы я
мог!" Еще секунда - и Андрей полетел вглубь по длинному бездонному
тоннелю.
__________________________________________________________________________
Губин В. Д.
Г 93. Кругом пришельцы: Сборник фантастических рассказов. - М.:
Изд-во РУДН, 1992. - 152 с., ил.
ISBN 5-209-00516-X
Основная тема рассказов - попытка глазами героев увидеть
фантастическое, необычное в повседневной жизни. Книга поможет
читателю в формировании самобытного мышления, в выходе из оков
привычных представлений и стереотипов. Является как бы своеобразной
литературной иллюстрацией к научным трудам автора - философа по
профессии, продолжающего и в опубликованных, и в новых рассказах
традиции романтической фантастики в духе Р. Брэдбери, Р. Шекли и др.
Для широкого круга читателей.
ИБ ј 782
Художникї С. Ю. Гїаївїрїиїлїоївїа
Редакторї Л. Г. Тїяїгїлїоївїа
Художественный редакторї Е. А. Иїоїнїоївїа
Корректорыї Е. В. Кїоїлїчїиїнїа, Е. Е. Мїиїтїиїнїа
__________________________________________________________________________
Текст подготовил Ершов В. Г. Дата последней редакции: 19.03.2002
О найденных в тексте ошибках сообщать по почте: vgershov@chat.ru
Новые редакции текста можно получить на: http://vgershov.lib.ru/
Валерий Дмитриевич ГУБИН
СЛУЧАЙНОЕ ЗНАКОМСТВО
Фантастический рассказ
Она была такая некрасивая, что некоторые мужчины невольно
вздрагивали, вглядываясь в ее лицо. Толстый, весь в бугорках, нос,
маленькие, почти без ресниц, глаза, пористая кожа, да к тому же странное
фиолетовое пятно на левой щеке. Еще в школе из-за фамилии Морковина ее для
краткости прозвали Репой, и это прозвище переползало за ней из класса в
класс, а потом каким-то чудом и в институт, хотя никто из одноклассников с
ней вместе дальше не учился. После института она работала в поликлинике,
училась в ординатуре, даже пробовала писать диссертацию, но бросила - не
хватило душевных сил, мучило одиночество. Она давно уже примирилась со
своей внешностью, с тем, что ей никогда не найти ни мужа, ни хотя бы
временного спутника жизни, в силу ее тяжелого характера подруг она тоже не
имела, и к тридцати пяти годам ее все чаще начала посещать мысль о том,
что не худо было бы однажды прекратить самой это невыносимо тягостное,
бессмысленное существование.
С этой же жуткой мыслью о самоубийстве она сидела однажды в скверике
у театра, когда вдруг почувствовала, что на нее кто-то смотрит с соседней
скамейки. Подняв глаза, увидела красивого пожилого мужчину, почти совсем
седого, в коричневом замшевом пиджаке, который внимательно и даже серьезно
смотрел на нее. Она досадливо отвернулась: "Верно, думает: "Ну и морда!" -
и тут же услышала голос:
- Разрешите присесть рядом с вами?
Подняв голову, она увидела, что он уже стоит рядом - высокий,
худощавый - и смотрит так приветливо, что у нее захолонуло сердце.
- Я осмелился подойти, потому что увидел ваше необычайно озабоченное
лицо. Наверное, такие тревожные мысли посетили вас, что вы оказались как
будто в тени туч, хотя вокруг солнце. Не могу ли я вам чем-нибудь помочь?
- Чем же вы можете помочь, - вздохнула она.
- Чем угодно. Давайте вместе бороться с вашим настроением. Сейчас
пойдем, например, в ресторан, выпьем, потанцуем, а потом будем песни петь,
на весь зал, когда вокруг все напьются.
Она посмотрела на него: не издевается ли? Но у него было внимательное
и участливое лицо, и говорил он серьезно, хоть и улыбался. В ресторане она
не была с выпускного институтского вечера - не одной же туда идти, да и не
было особого желания.
По дороге он бережно держал ее под руку, и ей казалось, что с миром
что-то случилось - изменился свет солнца и цвет домов, от волнения было
трудно дышать, и она почти ничего не говорила. "А, хоть десять минут так
прожить, а потом пропади все пропадом".
Она тем не менее замечала, что почти все встречные женщины смотрят
внимательно на ее спутника, а некоторые даже оглядываются вслед. То же
самое продолжалось и в ресторане, где они пили, танцевали, а потом он и в
самом деле начал петь, довольно громко, когда уже ушел оркестр и погасили
большой свет, изображая вдребезги пьяного человека, а она от души
хохотала. Потом он проводил ее домой, сам напросился на чашку чая, сам
попросил оставить его ночевать, и она, конечно, согласилась. Проснувшись в
пять утра, она долго смотрела на него, и ей было страшно от внезапности
свалившегося на нее неожиданного жуткого счастья. Он спал спокойно, как
спят дети, и его дыхания было почти не слышно. Часы пробили уже девять, но
она по-прежнему лежала, боясь шелохнуться, понимая, что он проснется,
встанет и уйдет навсегда.
Но, проснувшись, он не пожелал никуда уходить, а, наоборот, попросил
разрешения пожить у нее некоторое время.
- Вы с женой поссорились?
Он засмущался:
- Да нет, у меня собственно нет жены, есть, правда, семья, но там я
не очень нужен... да и здесь мне так хорошо, я обещаю не быть вам в
тягость.
Она больше ни о чем не расспрашивала, с радостью согласившись. И с
этого мгновения время для нее остановилось. С ним она была совершенно
счастлива и дрожала от страха, когда он уходил по своим делам, думалось -
все кончилось. Она не спрашивала его ни о том, где он живет, ни о работе,
ни о семье, ей совсем ничего не хотелось знать об этом и временами даже
казалось, поскольку он сам ничего не рассказывал, что у него вообще нет ни
работы, ни семьи, ни дома, что он вообще не существует сам по себе, а
возникает только в ее присутствии, только для нее.
Впервые за несколько лет она взяла отпуск, они ходили в рестораны,
театры, на выставки, встречались с его друзьями, и она видела, с каким
вниманием люди относятся к ее другу, он буквально излучал теплоту и
доброжелательность, видела, как все замолкали, когда он начинал говорить.
Словно искра пробегала меж людьми и заставляла их встрепенуться, хотя он
обычно ничего особенного не говорил. Правда, иногда он все-таки говорил
весьма странные вещи. Так, однажды, смотря какой-то фильм по телевизору,
он сказал, лениво потягиваясь:
- Послушать их, так Достоевский был мрачным, нелюдимым человеком, а
меж тем он так часто смеялся и всегда устраивал розыгрыши. Однажды ночью
мы с ним возвращались с вечеринки, так он до смерти пугал городовых,
изображая пьяного генерала.
- Сколько же тебе лет, - ласково спросила она, - если ты с
Достоевским встречался?
Он, справившись с секундным замешательством, сказал, что года тут ни
при чем, а Достоевский жил не так уж давно, если вдуматься. Потом, спустя
неделю, он с увлечением рассказывал ей о зимней кампании 1815 года, о
Париже, в котором он тогда впервые побывал и чуть не женился на какой-то
француженке, а один раз, когда она спросила его о происхождении шрама на
груди, сказал, что это след от удара шведской шпаги при штурме Ревеля. Она
спокойно относилась к подобным словам, считая это милым чудачеством с его
стороны, желанием развлечь ее. Так прошел целый месяц, и ей уже начало
казаться, что вся ее прошлая жизнь сжалась, свернулась, как засохший
осенний лист, и только напоминает о себе иногда легким, но уже не страшным
шуршанием.
Она все время подглядывала за ним, пытаясь поймать неприязненное
выражение лица или досадливую гримасу, - не могла же она ему действительно
нравиться - такая страшная, - он очень добрый, но должен ведь когда-нибудь
выдать себя. Но он всегда был настолько внимателен, ласков и приветлив,
что она чувствовала, как у нее в груди постепенно начинает рассасываться
тяжелый плотный ком многолетней тоски.
Они много гуляли по вечерам, и он рассказывал ей истории о звездах, о
их влиянии на судьбы людей, о том, что все человеческие слова, крики и
вздохи не затухают совсем, а в виде волн, колебаний уносятся к звездам и
потом еще долго, тысячи лет путешествуют во Вселенной, поочередно
отражаясь от звезд, и по-прежнему звучат, но все тише и тише, пока совсем
не затихнут. Набравшись смелости, она громко прокричала его имя, и оно
унеслось к звездам, и она подумала, что они уже успеют умереть, а ее слово
будет жить и, может быть, не долетит еще до самой ближней звезды.
Как-то после одной такой прогулки он вечером пожаловался на сердце.
Она забеспокоилась, сделала ему настой пустырника, напоила валерьянкой и,
укутав одеялом, прилегла с краю и не шевелилась всю ночь, стараясь его не
беспокоить. Он быстро заснул, но потом среди ночи стал бормотать какие-то
непонятные ей слова. Она осторожно погладила его по голове, он затих, и
тогда она наконец тоже погрузилась в сон.
Проснулась она как будто от сильного толчка. Он лежал как всегда
неподвижно на спине, но в лице его появилось что-то непонятное и жуткое.
Она прикоснулась к его лбу и мгновенно отдернула руку - лоб был ледяной.
Она вскочила, легонько потрясла его, попробовала пульс, потом вскрикнула и
заметалась по комнате. Он был мертв и умер часа два назад, когда она
спала. На его лице застыла еле заметная гримаса боли - сердце не выдержало
и остановилось. Он, видимо, даже не проснулся.
Она мучительно соображала, что ей делать - вызвать скорую, но тогда
его заберут, совсем заберут, и она его больше никогда не увидит. Кто она
ему - чужой человек. Нужно срочно что-то делать. Но она два или три часа
просидела не двигаясь, смотря на него и гладя ему руку с резко вздувшимися
венами. Потом с трудом поднялась, взяла его одежду - ни документов, ни
денег, ни бумаг. Она попыталась вспомнить фамилии его друзей, с которыми
они встречались, но никаких фамилий они не называли.
"Не отдам, никому не отдам, - решила она наконец, - пусть хоть после
смерти он будет мой, только мой. Да ему в последние дни никто и не нужен
был, кроме меня".
Она раздела его, перенесла на стол, обмыла. Она делала все как во
сне, в комнате было сумрачно, и только его лицо оставалось необычайно
ясным и бледным, видимым ей во всех деталях. Только лицо она и видела,
надевая на него чистую, выстиранную ею рубаху, застегивая на нем его
прекрасный пиджак, который ей так нравился. Она не плакала, внутри было
отчаянно холодно, так холодно, что слезы, наверное, замерзли, а в горле
постоянно сильно першило. Закончив, она села у стола, прижалась щекой к
его руке и так сидела неподвижно до тех пор, пока совсем не стемнело.
Потом она расстелила на полу ковер, перенесла его туда, достала с
антресолей бог весть с каких времен хранившуюся там лопату, свернула
ковер, оделась, стараясь не думать, хватит ли у нее сил. Но сил хватило,
то ли он был такой легкий, то ли отчаяние не позволило ей проявить
слабость. Она вынесла свернутый ковер, положила его на скамейку у
парадного и вышла на мокрую мостовую ловить машину. Она помнила, что
недалеко до поворота на Орехово, метров триста в глубь леса, есть
заброшенное кладбище, давно уже не охраняемое и никому не нужное. Машины,
не останавливаясь, проносились мимо, она стояла около часа с поднятой
рукой и чувствовала, как вода течет ей за обшлаг, как намокает рукав, и
все пальто становится тяжелым и плотным. Наконец, рядом с ней притормозил
какой-то фургон.
- Тебе куда, тетка? - высунулся из кабины водитель.
- Мне в сторону Владимира, только я с вещами.
- Носит вас черт на ночь глядя, - проворчал тот, но вылез, открыл
дверь фургона, помог ей втащить рулон в кузов.
- И что ты там наложила, такая тяжесть?
Она не отвечала, он махнул рукой:
- Иди, садись в кабину, вымокла вся!
Они ехали долго - час или два - по сторонам дороги стоял темный лес,
дождь летел параллельно земле в стекло крупными блестящими каплями, и ей
казалось, что они не едут на машине, а летят среди звезд, и те
расступаются перед ними.
"Только бы не проехать", - вдруг испугалась она, но в это же
мгновение шофер затормозил.
- Дальше мне налево, так что выходи здесь, может, поймаешь еще
машину.
- Да, да, конечно, спасибо вам, - она совала ему какие-то смятые
деньги.
- А может, поедем до Орехова, что ты тут со своим ковром ночью делать
будешь? Утром доберешься.
- Нет, нет, мне надо сегодня. Я доберусь, ничего со мной не случится,
- она испугалась, вдруг он не послушается и увезет ее в город.
- Ну, как знаешь.
Они вдвоем вынесли ковер, положили его на обочину. Машина фыркнула и
исчезла за стеной дождя. Еще несколько мгновений был виден красный огонек,
потом он пропал, и все погрузилось во тьму.
Она в нерешительности постояла несколько минут, пока глаза не
привыкли ко мраку, а потом заметила, что вовсе не так уж темно, как
казалось из кабины. Лес начинался сразу за дорожным рвом. Она подняла
ковер, прижала его к груди и смело, как в пропасть, шагнула под деревья.
Долго шла между редкими соснами по усыпанной иголками земле, и каждое
следующее, едва видимое во тьме дерево казалось ей стоящим человеком. Она
ужасно боялась и даже временами скулила от страха, но все шла и шла
вглубь, уверенная, что идет правильно. Наконец, силы ее иссякли, она почти
бросила рулон и опустилась возле него на колени прямо в мокрый мох,
дожидаясь, когда вернется дыхание, и тут увидела замшелые покосившиеся
кресты и сломанные могильные загородки. Дождь кончился, немного, самую
малость посветлело. Она даже видела стоящую вдалеке между сосен одинокую
березу. Достав лопату, она долго и неумело копала, опять выбилась из сил,
сняла пальто, снова копала и плакала, не от горя, а от бессилия. Земля
подавалась плохо, все время приходилось перерубать мелкие корни. Наконец,
отбросив лопату, она стала выбирать землю горстями.
Потом развернула ковер, села рядом с телом. Его лицо было таким
бледным и так хорошо видным в темноте, что, казалось, кто-то подсвечивал
его изнутри. Она не помнила, сколько просидела так, и, когда очнулась,
увидела, что уже заметно светает. Серые тени пролегли от деревьев, и
одинокая береза заметно приблизилась к ним. Она поцеловала его в лоб,
снова завернула в ковер, перетащила в неглубокую и очень узкую яму, стала
засыпать сначала руками, потом вспомнила о лопате. Навалив небольшой
холмик, она легла на него грудью, раскинув руки, и опять впала в
забытье...
К дороге она шла очень долго и все удивлялась, какое расстояние
сумела пронести свою ношу. На шоссе было пустынно в этот ранний час, она в
полудреме медленно пошла по краю, не зная, правильно ли идет, в какой
стороне Москва. Из оцепенения ее вывел шум мотора, возникший за спиной,
она бросилась на середину и тут же услышала визг тормозов. Обернулась.
Огромный синий самосвал стоял в трех метрах от нее, а выскочивший шофер
злобно кричал:
- Тебе что, жить надоело?
Она повернулась и пошла к машине, он продолжал еще что-то кричать,
но, увидев ее лицо, вдруг замолчал, а потом вежливо спросил:
- Вам до Москвы?
Она кивнула.
- Садитесь, у меня тепло, сразу согреетесь.
В кабине действительно было тепло, негромко играло радио, и пахло
кожей от новой обивки сиденья. Она молчала, тупо глядя перед собой на
мокрую дорогу, и чувствовала, что шофер - молодой парень - все время с
интересом посматривает на нее.
- У вас какое-то несчастье? - наконец спросил он.
Она кивнула и полезла за платком.
- Странно, что у таких красивых женщин и бывают несчастья.
Она враждебно посмотрела на него. Но парень даже не улыбался.
- Да, - вздохнула она, - сейчас я особенно красива.
- Не знаю, может, сейчас и особенно, только вот щека у вас в земле
испачкана, вытрите, - он повернул к ней зеркало.
Она взглянула в него, и у нее бешено забилось сердце: это было ее
лицо, и все-таки это была не она. На нее из зеркала смотрела очень
красивая, невероятно красивая женщина со слегка запачканной в земле левой
щекой.
__________________________________________________________________________
Губин В. Д.
Г 93. Кругом пришельцы: Сборник фантастических рассказов. - М.:
Изд-во РУДН, 1992. - 152 с., ил.
ISBN 5-209-00516-X
Основная тема рассказов - попытка глазами героев увидеть
фантастическое, необычное в повседневной жизни. Книга поможет
читателю в формировании самобытного мышления, в выходе из оков
привычных представлений и стереотипов. Является как бы своеобразной
литературной иллюстрацией к научным трудам автора - философа по
профессии, продолжающего и в опубликованных, и в новых рассказах
традиции романтической фантастики в духе Р. Брэдбери, Р. Шекли и др.
Для широкого круга читателей.
ИБ ј 782
Художникї С. Ю. Гїаївїрїиїлїоївїа
Редакторї Л. Г. Тїяїгїлїоївїа
Художественный редакторї Е. А. Иїоїнїоївїа
Корректорыї Е. В. Кїоїлїчїиїнїа, Е. Е. Мїиїтїиїнїа
__________________________________________________________________________
Текст подготовил Ершов В. Г. Дата последней редакции: 19.03.2002
О найденных в тексте ошибках сообщать по почте: vgershov@chat.ru
Новые редакции текста можно получить на: http://vgershov.lib.ru/
Валерий Дмитриевич ГУБИН
СТАРАЯ ФЕЯ
Фантастический рассказ
- У вас есть балкон
...Закладка в соц.сетях
