Рассказы

Валерий Дмитриевич ГУБИН
Рассказы
ДЕСЯТЬ МИНУТ В ПОДАРОК
ДРУГАЯ ЖИЗНЬ
КАК НАУЧИТЬСЯ ЛЕТАТЬ
КРУГОМ ПРИШЕЛЬЦЫ
ЛАБИРИНТ
МАЯК
НЕПРИКАЯННОСТЬ
НОЧНЫЕ РАЗГОВОРЫ
ОСЕНЬ В ДЕРЕВНЕ
ПАМЯТНИК
ПЕРСОНАЛЬНАЯ ПЛАНЕТА
ПРОРЫВ
ШЕСТЬ ДНЕЙ
СЛУЧАЙНОЕ ЗНАКОМСТВО
СТАРАЯ ФЕЯ
СТРАННЫЙ ПАЦИЕНТ
СВЕТ В ОКНЕ
ТАНЦЫ В НАЧАЛЕ ВЕКА
ТАРЕЛКИ, ТАРЕЛКИ...
ЗЕЛЕНЫЙ СВЕТ
ЗНАКИ В НОЧНОМ НЕБЕ
ЗВЕЗДНАЯ ПЫЛЬ
Валерий Дмитриевич ГУБИН
ДЕСЯТЬ МИНУТ В ПОДАРОК
Фантастический рассказ
Я приехал в Ригу в командировку на Всесоюзный симпозиум по проблемам
управления. Симпозиум проходил в Доме ученых на Рижском взморье. В первый
день по окончании заседания должен был состояться банкет, здесь же, в
ресторане. Пить и сидеть в душном прокуренном зале мне не хотелось, и я
пошел прогуляться. Шел по бесконечно длинным улицам, тянущимся параллельно
пляжу, было тихо, только шумело море из-за дюн, и пустынно, поскольку
дачный сезон еще не начался. Дома стояли с закрытыми ставнями, редкие
прохожие не мешали мне думать. Пару раз я вышел к морю, но холодный ветер
снова загнал меня к домам. Здесь прошло мое детство, всевозможные
санатории и пионерские лагеря, куда мать забрасывала меня на все лето,
бесконечно уставая за зиму от моего шумного существования. Детские
переживания, радости и тревоги постепенно возвращались вместе с памятью о
безвозвратно ушедших годах, наполняя меня грустью.
Незаметно я прошел порядочный кусок, смеркалось, пора было
поворачивать назад. И уже решив повернуть, я увидел дом, деревянный,
двухэтажный, с верандами, с разноцветными стеклышками по углам больших
окон. В этом доме я в пионерском лагере провел подряд пять или шесть
летних каникул. Здесь я в первый раз влюбился в девочку из старшего
отряда, здесь просыпался по ночам и долго лежал, слушая, как шумит море, а
по утрам, открыв глаза, видел, как раскачиваются кроны сосен за окном.
Я долго стоял, разглядывая дом, темный, пустой, с заколоченной
досками дверью, и во мне вдруг начала шевелиться странная мысль, которая и
раньше, уже много лет не давала покоя - куда же делись все эти годы, такие
живые, плотно наполненные моими ощущениями, словами, запахами моря, травы,
высохшего дерева, моими радостями и горем. Сколько раз, обиженный
кем-нибудь, я забирался в те кусты у забора и безутешно плакал там, и мне
каждый раз казалось, что мое горе так огромно, что оно никогда не пройдет.
Сколько раз я радовался здесь тем незначительным удовольствиям детства -
купанию в море теплым вечером, чернике в лесу или лишней порции компота -
в то время они казались мне вполне достойными той энергии, которую я на
них тратил. Неужели все это исчезло без следа и живет лишь жалкой
призрачной жизнью в глубинах моей памяти? Ведь это была не только моя
жизнь, она тесно переплеталась тогда с десятками других жизней - я зависел
от них, а они от меня, а потом все исчезло, как будто никогда не
существовало. На секунду показалось до жути странным - много людей: дети,
взрослые, врачи, повара - все это жило, шумело, суетилось, а теперь я стою
и ощущаю, что ничего этого больше нет. Так прочно все кануло в небытие, в
темную воду забвения, что даже кругов на поверхности не осталось.
Большинство взрослых из моего детства наверно уже умерло, да и сам дом,
судя по его виду, кажется, назначен на снос, в нем явно несколько лет уже
никто не жил. Мне стало невыносимо грустно, я повернулся, чтобы пойти
прочь, как вдруг почувствовал, что дом меня не пускает. Он стоял, в
сумерках нависший надо мной серой глыбой с темными окнами-глазницами, и не
отпускал.

"Может, моя детская душа бродит там, я ее оживил своим присутствием,
до этого она спала, впечатавшись в причудливый узор трещин на потолке или
в разноцветные стеклышки веранды, а теперь ожила и бродит, смотрит на меня
из темных окон".
Я отворил ветхую калитку. Доска с ржавыми гвоздями легко оторвалась
от косяка, дверь оказалась незапертой. Внутри, на веранде, пахло сыростью
и пылью, толстый слой которой лежал повсюду - на полу, на поваленных в
углу в кучу столах и стульях. Я вышел в коридор и стал подниматься по
скрипучей лестнице наверх. Вот здесь была спальня, там у окна стояла моя
кровать. Тут и сейчас несколько кроватей с голыми панцирными сетками. Я
прислушался. В доме стояла густая вязкая тишина, только на лестнице что-то
еле-еле потрескивало после моих шагов. Я составил к окну несколько
кроватей, с грохотом передвигая их по комнате и каждую минуту замирая и
вслушиваясь в дом, потом взял прислоненный к стене лист фанеры, положил
его сверху, снял плащ и, несколько секунд поколебавшись, лег на фанеру,
положив плащ под голову.
И снова увидел в окне над головой те же сосны, которые снились мне
ночами последние тридцать лет и которые я иногда, очень редко, вспоминал
наяву. Они стояли неподвижно, две большие темные кроны, почти касающиеся
друг друга. Потом подул ветер, они зашевелились, закачались и зашумели,
как будто приветствуя меня после столь долгой разлуки. Я был вполне
счастлив, исчезло напряжение, державшее меня последний месяц, на глаза
наворачивалась сладкая дрема, я закрыл их и услышал, как ветер дунул еще
сильнее, где-то хлопнула форточка, и пустой дом загудел всем своим
высохшим деревом. Потом я подумал, что сосны за эти годы должны были бы
вырасти, но почему-то остались такими же, они и сейчас так же шумят и
шевелятся, как живые существа, как будто хотят мне что-то сообщить,
прорваться к моему пониманию. Хотя сейчас я уже не понимаю, я ничего не
слышу в этом шуме. Только в детстве я мог бы что-то разобрать, но в
детстве я не обращал на них внимания, их присутствие в моем окне было
таким же естественным, как присутствие луны или мельканье пролетающих
птиц. Когда же на море случался шторм, они так сильно раскачивались и
шумели так громко и зловеще, что я начинал бояться и прятался под одеяло.
"Природа ведь тоже ребенок, - думал я, засыпая. - Большой ребенок, и
пытается обращаться, разговаривать только с детьми. В детстве все другое -
и море, и солнце, и деревья, но эти обращения к нам мы вспоминаем, только
став взрослыми, и чаще всего они кажутся нереальными. Мы не помним точно,
были ли они в действительности или только снились нам в каких-то далеких
детских снах". И вот сейчас, лежа на фанере, я вдруг вспомнил, что они
были, эти обращения ко мне, я их слышал в шуме сосен, в утреннем луче
солнца, медленно скользящем по стене к моей кровати, в запахах вечернего
засыпающего леса.
Проснулся я от шума. Я открыл глаза и замер, стараясь не шелохнуться.
Детский голос из дальнего угла быстро и взахлеб рассказывал:
- Потом они вдруг узнают, что к тому поезду, который партизаны должны
были пустить под откос, фашисты прицепили вагон с военнопленными, чтобы
себя застраховать. Не будут же партизаны взрывать своих! Но подрывники
ушли раньше и ничего о вагоне не знали. А поезд уже вышел. И тут этот
парень, ну, которого играет Гурзо, садится на коня и показывает класс! Он
мчится, как ветер, догоняет поезд, прыгает и в последнюю минуту отцепляет
вагон.
Я лежу, недоумевая, и вдруг узнаю - это голос моего лучшего друга тех
лет - Женьки. Мы с ним несколько лет подряд вместе ездили в лагерь. Но с
тех пор я больше никогда его не видел и почти совсем забыл о нем. Женька
продолжает звонко пересказывать популярный фильм тех лет "Смелые люди". Я
слушаю и чувствую, как теплая слеза бежит у меня по лицу и скатывается в
ухо.
- Валера, ты спишь, что ли?
- Нет, Жень, - отвечаю я, - я не сплю, я плачу.
- Что же ты, дурак, плачешь, там ведь все хорошо кончилось, никого не
убили.
- Я не над фильмом плачу, я над нами плачу, мне нас жалко, потому что
ни меня, ни тебя давным-давно уже нет.
- Что, уже умерли? - хихикает Женька.
- Да нет, мы еще живем, но уже совсем другие, совсем не такие, как
сейчас.
- Ребята, да он спит и во сне с нами разговаривает! - восхищенно орет
Женька.
Рядом со мной в стенку плюхается подушка, кто-то свистит, шлепают
босые ноги, поднимается жуткий гвалт. И тут мы все замираем, слыша, как
тяжело скрипят ступени лестницы, и молодой женский голос гневно восклицает
еще из коридора:
- Кажется, кто-то всю ночь будет не спать, а стоять в углу.
Все бросаются к своим койкам, через секунду воцаряется мертвая
тишина, я тоже закрываю глаза и даже пытаюсь громко сопеть, изображая
спящего.

Я опять просыпаюсь. Комната уже залита лунным светом. Сажусь на своей
фанере и вижу пустые, в беспорядке разбросанные кровати с голыми сетками,
опрокинутую тумбочку у двери, и мне становится страшно - что я здесь делаю
один, в пустом заброшенном доме? Я встаю и, почему-то стараясь не шуметь,
спускаюсь вниз. Отойдя от дома несколько шагов, я оглядываюсь. Луна
просвечивает сквозь левую веранду, и дом кажется наполненным странным
неестественным светом, хотя окна посредине по-прежнему черные. Я делаю
несколько шагов, и тут краем глаза вижу, как в окне нашей спальни на
втором этаже появляется детская голова. Вздрогнув, я бросаюсь к забору и
пристально всматриваюсь... Нет, померещилось. И уже решительно иду дальше.
Мои каблуки громко стучат по аккуратным резным плиткам мостовой, тени
деревьев беспорядочно перегораживают дорогу. Я иду и думаю, что, видимо,
ничто никуда не исчезает, а время течет и пропадает только в нашей
будничной, постоянно устремленной вперед жизни. Лишь в редкие минуты
озарения мы вдруг отчетливо понимаем, что наша истинная жизнь в вечности,
которая никуда не течет, а существует вся сразу, во всех своих моментах.
Так же, как существует всегда вечно молодая природа, вечно с нами
играющая. Иногда она превозмогает себя и свой детский лепет превращает в
яркую, полную жизни картину. Вот и теперь, час назад, она подарила мне
десять минут моего детства. И Женька все время рассказывает своим высоким
захлебывающимся голоском о смелых людях, и все печали, радости и запахи
детства продолжают вечно жить в этом доме и открываются всякому, входящему
туда с трепетным сердцем.
__________________________________________________________________________
Губин В. Д.
Г 93. Кругом пришельцы: Сборник фантастических рассказов. - М.:
Изд-во РУДН, 1992. - 152 с., ил.
ISBN 5-209-00516-X
Основная тема рассказов - попытка глазами героев увидеть
фантастическое, необычное в повседневной жизни. Книга поможет
читателю в формировании самобытного мышления, в выходе из оков
привычных представлений и стереотипов. Является как бы своеобразной
литературной иллюстрацией к научным трудам автора - философа по
профессии, продолжающего и в опубликованных, и в новых рассказах
традиции романтической фантастики в духе Р. Брэдбери, Р. Шекли и др.
Для широкого круга читателей.
ИБ ј 782
Художникї С. Ю. Гїаївїрїиїлїоївїа
Редакторї Л. Г. Тїяїгїлїоївїа
Художественный редакторї Е. А. Иїоїнїоївїа
Корректорыї Е. В. Кїоїлїчїиїнїа, Е. Е. Мїиїтїиїнїа
__________________________________________________________________________
Текст подготовил Ершов В. Г. Дата последней редакции: 19.03.2002
О найденных в тексте ошибках сообщать по почте: vgershov@chat.ru
Новые редакции текста можно получить на: http://vgershov.lib.co.ua/
Валерий Дмитриевич ГУБИН
ДРУГАЯ ЖИЗНЬ
Фантастический рассказ
Нужно было ехать, а я все никак не мог решиться, больно тягостным
казалось мне предстоящее объяснение. Основная масса дачников схлынула,
электрички отходили полупустыми, а я все прогуливался по перрону, курил,
заходил в буфет и, отстояв небольшую очередь, пил кофе, потом снова ходил
взад-вперед. Наконец решив, что позднее приезжать просто неудобно, я
прыгнул в уже закрывающиеся двери вагона, и он, плавно набирая ход, понес
меня из моря огней в беспросветную загородную темень.
Я смотрел в окно, видел там только свое собственное отражение -
зыбкое, расплывающееся, иногда совсем стираемое фонарем снаружи, - и в
сотый раз повторял про себя все те доводы и аргументы, которые хотел
выложить в нашем последнем объяснении. И про то, что я устал, и про то,
что наша совместная жизнь не приносит нам больше радости и не служит
защитой от внешнего хаоса, и про то, что мне уже поздно менять свой
характер и приспосабливаться к ее капризам. Правда, временами я вдруг
смущенно чувствовал, что все это не так, все это на поверхности, а
настоящая причина нашего разлада гораздо глубже. Я продолжал ее любить,
только теперь к этому все чаще примешивалось острое чувство жалости к ее
болезненности, хрупкости, все время угнетали мысли о том, что совсем скоро
она будет пожилой женщиной, будет еще чаще болеть, еще больше мучиться,
поблекнет и станет рано или поздно похожа на свою мать - высохшую
костлявую старуху с лошадиным лицом. А меня будет грызть и уже грызет
тоска от сознания моего бессилия, от невозможности остановить время,
которое разрушает красоту и пожирает почти все наши надежды. Но нет, и
это, видимо, все не то, не самое главное.

Один раз мы уже объяснились, довольно спокойно, и решили расстаться,
даже расстались - она пока жила на даче, а я в городе. Но вот она снова
попросила приехать, и я поехал, мне было тревожно и неприятно - опять
нужно будет говорить какие-то серьезные слова, очень много слов, целую
паутину надо вязать, и есть опасность самому в ней запутаться.
Уже подходя к калитке, я увидел два светящихся окна на втором этаже,
и тут всплыла ясная отчетливая мысль, но такая гнетущая, такая тяжелая,
что я даже ухватился за планки забора, как будто мог упасть, - мысль о
невозможности счастья. Я вдруг понял, что именно это и было последней, до
сих пор неосознаваемой, причиной моего ухода. Я не просто понял, а
почувствовал всем своим существом эту невозможность. "На свете счастья
нет", - может быть, Пушкин находился в таком же состоянии, когда писал эти
строки. Но почему оно невозможно, откуда такая уверенность - я не мог
объяснить. И еще сильнее вцепился в забор, потому что дом с двумя
освещенными окнами вдруг вздрогнул, повернулся, надвинулся всей массой.
Померк свет, а потом плотная, обволакивающая тишина опустилась на меня.
Осторожно, боясь вспугнуть ее, я открыл глаза и посмотрел на
огромный, во всю стену отсека экран. Ничего не изменилось - по-прежнему
четыре звезды, словно в очередь, выстроились слева, правда, вторая стала
немного ярче и слегка затмевала свою ближайшую соседку. А справа вот уже
шестой год тянется унылая, вытянутая кишкой разряженная туманность,
разбросавшая часть своих звезд прямо на нашем пути. И еще, все на том же
градусе, всегда на том же месте экрана слабое, еле видимое мерцание. Это
не звезда - это дюзы нашего ведущего корабля, он идет в нескольких тысячах
километров впереди нас, и мы словно в связке несемся в космосе - две
жалкие живые песчинки в огромном грозном ледяном безмолвии.
"Как это я ухитрился заснуть, - взгляд мой привычно скользнул по
приборам - нет, это был не сон, а какой-то провал. Видимо, длительное
одиночество начинает угнетать мозг, а до конца моей вахты еще три года".
Но, окончательно придя в себя, я решил, что все эти провалы от
постоянно грызущего беспокойства - много лет, как перестали поступать
сигналы от ведущего. Может быть, там уже нет никого в живых, и только
автоматы поддерживают заданный курс. Я повернул ручку фокусировки до
отказа, и мерцающее пятнышко стало чуть-чуть ярче. Сколько лет я смотрел
на него с надеждой, а теперь, глядя со страхом, стараюсь не думать о том,
сколько же все-таки лет, когда все началось, потому что не могу этого
вспомнить и боюсь, что что-то случилось с памятью. Но одновременно во мне
все сильнее растет подозрение - никакого старта не было, мы всегда неслись
так в бесконечном пространстве, все дальше уходили в эту пугающую бездну,
а в прошлом вообще ничего не было, кроме длительных вахт и еще более
длительного сна в анабиозе. Чем дольше я вглядываюсь в эту бездну на
экране, тем больше мне кажется, что и она начинает пристально вглядываться
в меня...
- Что же ты не пьешь, чай уже холодный, - сказала жена. Я вздрогнул и
протянул руку к стакану. Судя по всему, мы уже давно разговариваем, а
только что даже поссорились. Обрывки моих и ее слов еще не улеглись в
голове. Я увидел пепельницу, полную окурков, ее серое от усталости лицо,
встал и распахнул окно. Шел мелкий дождик, и все небо было темным, ни
одной звезды.
- Там за облаками звезды, очень много, и до самой близкой надо лететь
всю жизнь.
- Что это ты?
- Нет, ничего. Мне вдруг показалось, что у меня не одна жизнь, а две,
и они текут параллельно. Я сижу здесь и в то же время лечу где-то далеко в
космосе.
- У тебя всегда все легко получается, надоела одна жизнь - взял и
перескочил в другую.
- Вряд ли это легко. Эта жизнь пугает своей монотонностью, а та -
наверное, своей непонятностью.
- И давно ты обнаружил свою вторую жизнь?
- Не знаю, не помню. Сейчас мне кажется, что еще в детстве меня
томили какие-то воспоминания и неясные предчувствия.
- Ты всерьез или опять начал дурачиться? Ну, посиди, подумай, может,
что и вспомнишь, а я пойду чайник подогрею.
Она ушла, а я все стоял у окна и пытался вызвать в себе то
удивительное видение, которое недавно посетило меня, но чувствовал лишь
сильную усталость и тошноту от сырых, кислых сигарет. Она вернулась за
спичками, но я отказался от чая и стал собираться. Еще можно было успеть
на последнюю электричку, а оставаться здесь ночевать мне не хотелось.
- Что ж, прощай, жаль, что все прошло так сумбурно и бестолково, - я
видел, как злость, раздражение борются в ней с глухим разочарованием.
- Я обязательно приеду на днях, и мы до конца все обговорим, а сейчас
не могу - надо бежать.

- Теперь это уже не обязательно, беги, а то опоздаешь, - она
отвернулась к окну.
Я бежал до самой станции, а когда выбрался на платформу, то
оказалось, что до поезда еще минут десять. Вокруг было пусто, лишь на
противоположной платформе светилось маленькое окошечко кассы. Я
облокотился на мокрые бетонные перила и стал вглядываться в темноту леса.
Лес тихо шептался о чем-то с дождем и дышал на меня свежим, настоянным на
мокрых листьях березы воздухом.
- Что же все-таки случилось с ведущим, почему он не отвечает ни на
какие сигналы? И куда мы в конце концов летели?
Дождь внезапно стих, резко дунул ветер, и прямо надо мной появился
разрыв в тучах с ярко блестевшими звездами. Вдали прогудела приближающаяся
электричка, но я спрыгнул с платформы и быстро пошел назад к даче, еще не
зная твердо, зачем я возвращаюсь и что скажу. Но во мне все более крепла
внезапно появившаяся уверенность, что у меня не две жизни, а одна, та, в
которой я был несколько минут сегодня вечером. И у всех нас одна жизнь, мы
летим среди звезд, все время летим, и они расступаются перед нами. Если
только этот полет, - ни прошлого, ни будущего - и лишь страх перед бездной
заставляет нас забываться и выпадать в другую жизнь, в которой мы все
время к чему-то стремимся, мучаемся, ненавидим, любим, рвемся в погоню за
ускользающим счастьем и всегда настолько устаем, что у нас не хватает сил
вернуться туда, где есть только бездна, звезды и наш корабль, несущийся
мимо них. Поистине есть только атомы и пустота, в которой атомы падают,
говорил Демокрит. Поистине есть только звездная бездна, в которую мы вечно
падаем, - это мы сейчас уже знаем, а возможно, и Демокрит знал две тысячи
лет назад.
Я долго нетерпеливо стучал, пока не щелкнул замок, потом, ворвавшись,
потащил ее сонную к окну и, указывая на небо, почти очистившееся от туч,
долго и сбивчиво говорил, пытаясь выразить как можно понятнее то, что я и
сам плохо понимал.
- Так ты согласна пойти со мной? Ты согласна?
- Согласна, если ты не сошел с ума и мне все это не снится.
- Тогда повторяй за мной!
Слова возникали у меня в голове так, как будто я их знал давно, еще с
детства, и были они похожи на начало какой-то детской сказки:
- Великий и бездонный космос, и вы, звезды, вечно горящие в ночи, и
ты, пространство, сжатое в точку и бесконечное во все стороны, дайте нам
продолжить свой путь, поскольку мы оставили все сомнения, все надежды и
готовы к дороге.
Она повторяла за мной и все время вглядывалась в темноте в мое лицо.
Когда прозвучало последнее слово, я бросился к двери, нащупал выключатель,
нажал на него и услышал ее крик. Она сидела у пульта, вцепившись
побелевшими пальцами в подлокотники кресла, и смотрела на экран, на
приближающиеся звезды. Я подошел и погладил ее по голове.
- Послушай, может быть, это смерть, может быть, мы умерли?
- Нет, это та единственная жизнь, для которой мы созданы, здесь
вообще нет смерти. Но если ты испугаешься, если тебя замучает тоска, то ты
сможешь вернуться назад, к своему прежнему существованию.
Громко загудел зуммер, я бросился к пульту, потом задрожавшими руками
дал радару максимальную мощность.
- Смотри! Это ведущий! Он резко меняет курс и вызывает нас!
Мерцающая точка впереди быстро смещалась к центру экрана.
__________________________________________________________________________
Губин В. Д.
Г 93. Кругом пришельцы: Сборник фантастических рассказов. - М.:
Изд-во РУДН, 1992. - 152 с., ил.
ISBN 5-209-00516-X
Основная тема рассказов - попытка глазами героев увидеть
фантастическое, необычное в повседневной жизни. Книга поможет
читателю в формировании самобытного мышления, в выходе из оков
привычных представлений и стереотипов. Является как бы своеобразной
литературной иллюстрацией к научным трудам автора - философа по
профессии, продолжающего и в опубликованных, и в новых рассказах
традиции романтической фантастики в духе Р. Брэдбери, Р. Шекли и др.
Для широкого круга читателей.
ИБ ј 782
Художникї С. Ю. Гїаївїрїиїлїоївїа
Редакторї Л. Г. Тїяїгїлїоївїа
Художественный редакторї Е. А. Иїоїнїоївїа
Корректорыї Е. В. Кїоїлїчїиїнїа, Е. Е. Мїиїтїиїнїа
__________________________________________________________________________
Текст подготовил Ершов В. Г. Дата последней редакции: 19.03.2002
О найденных в тексте ошибках сообщать по почте: vgershov@chat.ru
Новые редакции текста можно получить на: http://vgershov.lib.co.ua/

Валерий Дмитриевич ГУБИН
КАК НАУЧИТЬСЯ ЛЕТАТЬ
Фантастический рассказ
Андрей Петрович открыл окно, несколько минут постоял, глубоко вдыхая
пронзительный осенний воздух, потом перелез через подоконник и встал на
крышу пристройки. Вдали прогудела электричка, и шум ее колес долго таял за
лесом, становять все тише. Андрей Петрович поежился от холода, еще
несколько секунд, как обычно, поколебался, потом прыгнул в темноту и
полетел. Он пролетел над своим садом, над соседним домом, над заброшенным
полем. Вскоре впереди обозначилась темная громада леса, и Андрей Петрович
начал быстро набирать высоту. И вот уже весь дачный поселок, деревня и
большая часть леса лежали, как на ладони, глубоко под ним. Внизу было
темно, только в двух или трех домах горели окна. К концу сентября поселок
почти опустел, а в деревне спать ложились рано, увидеть его никто не мог,
да и кому было нужно в этот поздний час вглядываться в ночное небо,
полузакрытое облаками. Мелькнули зеленые огоньки светофоров, Андрей
Петрович полетел дальше, в глубь леса, немного забирая влево, обходя
большое черное пятно зависшей невдалеке тучи. Вскоре показалась еще одна
деревня, совсем темная, лишь на одном столбе над колодцем светил фонарь,
очерчивая на земле ровный желтый овал.
Андрей Петрович не знал, почему и как он летает - время от времени
он, словно птица или пловец, взмахивал руками и действительно летел
немного быстрее, и в то же время чувствовал, что руками махать совсем не
обязательно - какая-то сила держала его в воздухе и не давала упасть. И
так пятнадцатую ночь подряд, и каждый раз нереальность происходящего
кружила ему голову. До этого он всю жизнь летал только в своих снах,
замирая от страха или восторга, и вот летит наяву, но ни страха, ни
восторга уже нет, есть лишь щемящая жалость к самому себе, такому
одинокому и заброшенному, беззвучно скользящему в темном осеннем небе
вдали от людей. За последние две недели он почти не спал, и его
лихорадочное состояние только усиливало чувство невозможности
происходящего, зыбкости и размытости всего вокруг.
Вдали невысоко над горизонтом засверкал ковш Большой Медведицы,
звезды дрожали в воздухе, и ему казалось, что они дрожат, как и он, от
холодной сырости, поднимающейся над лесом. Раньше Андрей Петрович часто
думал о том, что, видимо, любой человек умеет летать; много раз он стоял
на краю какого-нибудь обрыва или на балконе в городе, и ему казалось -
если решиться, взмахнуть руками, броситься в эту глубину - может, и
полетишь. Недаром ведь всегда бездна так и тянет, подмывает: решись, ты же
можешь летать! Но он понимал, что ничего на самом деле не получится,
сознание не даст, испугает, подсунет - как его ни подавляй - мгновенный
всплеск мысли: а что, если упаду? И ты тут же упадешь, разобьешься, а
полностью подавить страх, выключить сознание, перестать думать -
невозможно.
Ранней весной заболела жена, заболела сразу тяжело и безнадежно,
видно, болезнь давно подспудно точила ее, мучила, и она скрывала все от
него и от себя, боясь самой себе признаться в неотвратимом, а теперь вот
все выплеснулось наружу. Андрей Петрович каждый день раньше убегал с
работы, покупал продукты, какие-то дефицитные лекарства и ехал на другой
конец города в больницу, с отчаянием смотрел, как она тает с каждым днем,
и ему казалось, что и из него постепенно, по капле, уходит жизнь, что он
умирает вместе с ней. Он все меньше ощущал свое тело, не чувствуя никакой
усталости в ногах, бегал по аптекам и знакомым, почти не ел, и глухое,
переполнявшее его горе будто приподнимало его над землей, делало
невесомым. Она умерла в конце сентября, не дожив несколько дней до своего
дня рождения, и, выходя с кладбища и слыша за спиной сочувственный шепот
кладбищенских старух, он вдруг почувствовал в себе такую невиданную,
звенящую и иссушающую легкость, такую пустоту, что сам себе показался
бесплотным и прозрачным. Этим же вечером он уехал на дачу, не желая никого
видеть и выслушивать соболезнования, и этой же ночью полетел, решившись
наконец спрыгнуть с крыши своей пристройки в бездонную непроглядную
темень.
Туча тем временем приблизилась и закрыла почти половину неба, от нее
отчетливо пахло мокрыми гниющими листьями и какими-то лекарствами от
простуды. Андрей Петрович поднялся еще выше, и теперь ему стало видно
зарево над большой узловой станцией впереди и бегущие далеко за лесом
огоньки недавно прошедшей электрички, и даже ровную черную гладь
водохранилища далеко за станцией. И тут же он вдруг увидел не только
станцию с ее огнями, не только свой поселок и лес, но увидел, вернее
почувствовал, всю землю - огромную, темную, живую, распростертую под ним
от края до края неба и качающую его своим ровным и могучим дыханием.

Почувствовал ее силу и ласку, и заботу о нем, таком маленьком и жалком,
таком одиноком и никому более на свете не нужном. Он раскинул в стороны
руки и ноги, как будто лежал на воде, и застыл так, почти не шевелясь.
"Так она любит и ласкает всех, - думалось ему, - всех своих детей...
"Все львы, орлы и куропатки, рогатые олени, пауки, молчаливые рыбы,
обитающие в воде, морские звезды и те, которых нельзя видеть глазом..." -
улыбнулся он, вспомнив этот монолог из "Чайки", - все они счастливы,
потому что доверяют ей и покорно отдаются ее властной силе. Только
человек, наделенный сознанием, такой странной и нелепой способностью,
обречен на постоянную неудовлетворенность, только он заранее знает о своей
смерти и смерти своих близких, о своей хрупкости и ничтожности в сравнении
с вечностью. Только его время от времени пронизывает необъяснимая тоска,
словно воспоминание о своей далекой, давно потерянной родине".
Вдали послышался грозный рокот, все усиливаясь, переходя в
оглушительный рев, и вот над Андреем Петровичем пронеслась огромная тень
самолета с красной мигалкой под фюзеляжем.
"Самолет не летит, он просто продирается сквозь пространство,
толкаемый мощными моторами, - Андрей Петрович скользнул вниз и, почти
касаясь верхушек деревьев, устремился назад, к дому, - только у нашей
тоски самые гибкие и самые надежные крылья. Чем меньше я помню, тем мне
легче летать. Надо все подавить в себе, все забыть, тогда, может быть,
удастся духовно прикоснуться к тому, к чему я уже прикоснулся физически".
Пролетая над заброшенным полем, он на секунду задержался, пытаясь
разглядеть что-то белевшее внизу.
"Может быть, я уже перехожу туда, к простому животному существованию,
я уже почти не человек, но все-таки страшно, ужасно страшно совсем
отказаться от себя, стереть память, стать чем-то конкретным - деревом,
травой, птицей, - обрести в этом покой и счастье".
Дома, закутавшись в одеяло, он долго не мог согреться и, засыпая, все
еще продолжал бороться со своими вязкими и тяжелыми, неповоротливыми
мыслями.
"Раньше моя семья, моя любовь, мои привязанности и привычки надежным
барьером ограждали меня от мира, я никогда с ним не сталкивался, живя в
своем уютном и благоустроенном мирке, а теперь он открылся передо мной,
как пропасть, что манит и страшит одновременно, требует отказаться от
себя, обещая подлинное блаженство, но как-то глухо обещает, неясно и
невнятно".
Он погиб через несколько дней, врезавшись в темноте в высоковольтные
провода, и пробитый мощным разрядом, падая вниз, вдруг увидел лицо своей
жены и обрадовался, что не успел совсем перейти туда, где нет памяти, что
все-таки еще помнит, что она в эти последние мгновения его жизни, как
живая, стоит перед глазами.
__________________________________________________________________________
Губин В. Д.
Г 93. Кругом пришельцы: Сборник фантастических рассказов. - М.:
Изд-во РУДН, 1992. - 152 с., ил.
ISBN 5-209-00516-X
Основная тема рассказов - попытка глазами героев увидеть
фантастическое, необычное в повседневной жизни. Книга поможет
читателю в формировании самобытного мышления, в выходе из оков
привычных представлений и стереотипов. Является как бы своеобразной
литературной иллюстрацией к научным трудам автора - философа по
профессии, продолжающего и в опубликованных, и в новых рассказах
традиции романтической фантастики в духе Р. Брэдбери, Р. Шекли и др.
Для широкого круга читателей.
ИБ ј 782
Художникї С. Ю. Гїаївїрїиїлїоївїа
Редакторї Л. Г. Тїяїгїлїоївїа
Художественный редакторї Е. А. Иїоїнїоївїа
Корректорыї Е. В. Кїоїлїчїиїнїа, Е. Е. Мїиїтїиїнїа
__________________________________________________________________________
Текст подготовил Ершов В. Г. Дата последней редакции: 19.03.2002
О найденных в тексте ошибках сообщать по почте: vgershov@chat.ru
Новые редакции текста можно получить на: http://vgershov.lib.co.ua/
Валерий Дмитриевич ГУБИН
КРУГОМ ПРИШЕЛЬЦЫ
Фантастический рассказ
На перерыв я мог выкроить не более сорока минут, однако при этом
успевал постоять в очереди в ресторане напротив, съесть комплексный обед и
даже выкурить сигарету. Но сегодня я опять увидел странного человека. Он
стоял у стены, очередь не занимал и сиротливо оглядывал зал, как будто
искал кого-то. Точно так же он появился во время моего обеда вчера и так
же незаметно исчез. Поражала его необычная физиономия - какая-то смесь
американского индейца с итальянцем, и цвет лица необычный - слегка
зеленоватого оттенка. Он так жалко озирался и так испуганно вздрагивал,
когда мимо проносился официант с подносом, что я не выдержал и подошел к
нему:
- Извините, не могу ли я чем помочь? Может, вам не на что поесть? В
таком случае разрешите угостить.

- Мне, право, неловко, - заговорил он, - но, честно говоря, я был бы
вам благодарен, не за еду, конечно, я вообще могу долго не есть, а за
внимание.
Потом, лениво и рассеянно поковырявшись в заказанном мною комплексе,
он откинулся на спинку стула и тяжко вздохнул.
- Вы, видимо, приезжий, попали в переплет?
- Да, я отстал от своей группы, но скоро должна быть еще одна наша
экскурсия, они обычно обедают здесь, вот я и хожу, высматриваю.
- Чудак! Что же вы не дадите телеграмму домой? Хотите, я вам одолжу?
- Видите ли, это довольно трудно, - замялся мой новый знакомый, -
очень далеко.
- Вы из какого города?
- Как вам сказать? Название очень необычное для вашего слуха... Ну,
скажем, Каперцизарск... или Перцихазарск - это все равно.
- Никогда не слышал. Это в какой республике?
- Не знаю, что вы имеете в виду, но по-моему там у нас никакой
республики нет.
- Так вы иностранец?
- В известном смысле. - Он придвинулся ко мне и заговорил тихо, но
внятно. - Вы так были добры ко мне, что я не вправе вас обманывать. Хотя
этим я и нарушаю условия туристского контракта. Я приехал сюда с другой
планеты, даже из другой Галактики.
- И как называется ваша планета? - спросил я, несколько растерявшись.
- У нее нет названия, есть только номер - ХВ - 21.
"Повезло мне, - пронеслась мысль, - сам нарвался на шизофреника".
- Я вижу, вы мне не верите. Шизофрения - это такая болезнь у вас, я
знаю. Но я вполне здоров.
- Однако...
- Из нашей Галактики экскурсии к вам прилетают очень часто, чуть ли
не каждую неделю, разумеется, тайно. Ездят всюду, смотрят, знакомятся.
Правда, это очень дорого. Я, например, десять ваших лет копил на эту
поездку, и вот неудача - отстал. У нас экскурсия самая дешевая, только по
городу. И этот ресторан закреплен за нашей планетой.
- Я бы вам поверил, но согласитесь, невероятно, чтобы в другой
Галактике, на какой-то там планете жили такие же люди и точно так же
разговаривали, - я снисходительно улыбался, но все равно было страшно -
вдруг сейчас заорет и вцепится в волосы.
- Я совсем не такой, каким вы меня видите. Я, как бы вам сказать,
вообще никакой. Жители нашей планеты могут принимать любые формы и не
имеют никакой постоянной. Я могу стать собакой, деревом, вот этим столом,
в общем - кем и чем угодно. Ну, а языку нас специально обучают перед
поездкой.
- И давно вы начали сюда прилетать?
- Видимо, очень давно, я, правда, точно не знаю. Но еще мой дед был
здесь в своем свадебном путешествии.
- И до сих пор вы ни разу не вступали в контакт с нами?
- Я не знаю, скорее всего, нет. Нам, во всяком случае, это строжайше
запрещено. Правда, многие живут у вас, даже работают, что-то вроде
местного экскурсбюро. Есть такие, которые остаются здесь навсегда,
принимая какую-нибудь одну земную форму. Я очень многих видел за эти три
дня, я их сразу узнаю.
- Что же вы не обратились к ним за помощью?
- Неудобно как-то, я с ними не знаком. И потом я по своей вине
опоздал к отправлению, а за это могут сильно наказать. Но я вижу, что вы
мне по-прежнему не верите, а мне так хотелось чем-нибудь отблагодарить
вас, хотя бы просто развлечь, рассказать обо всем этом.
- Боюсь, что вас накажут еще сильнее.
- А, семь бед... - махнул он рукой, - и потом я сегодня уже с утра
подумываю, не остаться ли мне здесь навсегда?
- Не боитесь, что возникнут осложнения с нашими властями?
- Но ведь не обязательно мне быть человеком, - улыбнулся мой
пришелец, - это вы, люди, думаете, что человек - венец природы, высшая
ступень. Я мог бы быть яблоней в вашем саду. У вас ведь есть сад под
Можайском. Кормил бы вас сладкими яблоками и не требовал -никакого ухода.
А сейчас я вас попрошу, отвернитесь на секунду.
"Вот тут он и даст мне по голове", - подумал я, отворачиваясь, и тут
же услышал истошный вопль официантки, обращенный ко мне: "Вы почему собаку
сюда притащили?" Я мигом обернулся и подпрыгнул от неожиданности: напротив
меня на стуле сидел огромный лохматый пес и, склонив голову набок, смотрел
на меня хитрыми желтыми глазами.
Я вскочил и бросился к выходу. Пес бежал рядом.
- Безобразие! Совсем уже обнаглели, - бушевала сзади официантка.
Я ринулся по лестнице, не разбирая ступенек, и уже внизу услышал
позади тот же голос:
- Не пугайтесь, пожалуйста. - Пришелец с индейским лицом спускался
следом.

- Ну, знаете, - сказал я, вытирая пот со лба, - так и свихнуться
недолго. Вы, оказывается, гипнотизер.
- Гипнотизер? Что это?
- Вы внушили мне и окружающим, что вы - собака, так ведь?
- Внушил... Ну, конечно, внушил, раз вы меня увидели собакой.
Простите, что напугал, но мне хотелось, чтобы вы поверили.
- Верю, теперь верю, - успокоил я его. Мы вышли из ресторана и
свернули в парк. Я старался держаться подальше от моего нового знакомого -
кто знает, что он еще выкинет. А он шел, все такой же жалкий, потерянный и
еще более смущенный. Потом вдруг остановился и подозвал меня.
- Вот видите это дерево, - он говорил шепотом, - это мой земляк, а
вон там еще один, и еще.
- Это же обыкновенный тополь!
- Не совсем обыкновенный. Вы вглядитесь внимательно, ведь вы,
наверное, никогда не видели дерева?
- Как это не видел?
- То есть я хотел сказать - смотрели, но не видели. Вы видели просто
дерево, то, что обозначается таким словом, а это - дерево. Я непонятно
говорю, но вы просто посмотрите на него подольше, хотя бы несколько минут.
Я стоял, смотрел и досадовал на то, что зря трачу время, что видеть
здесь особенно нечего - дерево как дерево, трепещут его свежие молодые
листья, едва шевелятся толстые ветви. А потом вдруг, уж не знаю как, но -
увидел. Увидел, что стоит дерево, живое, спокойное, как будто глубоко
задумалось, как будто десятилетиями никак не может обдумать одну свою
мысль, а когда обдумает, то умрет. Я увидел, как солнечные блики от
листьев побежали вверх по стволу, как дерево сильно качнулось от ветра и
разом подняло, а потом опустило все свои ветви, как будто вздохнуло. И
опять успокоилось, застыло в своей полной достоинства неподвижности. У
меня по спине побежали мурашки от незнакомого волнующего ощущения, и я
подумал, что, наверное, действительно увидел, почувствовал дерево. И от
этого опять стало страшно. Неужели это действительно пришелец?
- А он или оно, может снова обратиться во что-нибудь другое, в
человека, например?
- А, вы почувствовали, - обрадовался мой спутник, - нет, видимо, уже
не может. Тот, кто долгое время находится в одной форме, кажется, уже не
может выйти из нее, а может, - не хочет. Я точно не знаю. У нас подолгу
принимать одну форму запрещено. Говорят, что происходит перерождение.
Мы присели на скамейку, я вспомнил, что так и не курил после обеда, и
жадно затянулся. Десятки вопросов возникали в моей голове, один нелепее
другого, наконец я спросил:
- А как же люди, то есть ваши в форме людей? Я бы мог их узнать?
- Несомненно, если только вам повезет, если сможете увидеть, как
увидели дерево. У них, вернее - у нас, когда на нас не смотрят, особое
выражение лица - всегда удивленное, но не радостно, а грустно удивленное.
Вы, например, на Земле большую часть времени живете автоматически, как бы
выключив сознание, как бы спите, и это очень полезно, экономит энергию.
Только в редкие минуты жизни ваше сознание включается - когда вас что-то
удивляет - вот как вы только что увидели дерево - или что-то потрясает,
страшит. А мы все время находимся в состоянии такого потрясения, будто
перед нами разверзшаяся бездна. Понятно я говорю?
- Не очень.
- Как же пояснить? Скажем, вы просыпаетесь утром и видите свою мать,
которая сидит за столом и шьет. Вы вдруг удивляетесь тому, как она
постарела, удивляетесь, что раньше этого не замечали, и в вашем взоре все
сразу - любовь, удивление, жалость, грусть, понимание. Вот как увидите
человека с таким взглядом - это наш, из нашего мира.
- Но я часто видел людей с такими лицами, это что же - все из вашей
Галактики?
- Не думаю, чтобы часто, но каждый раз это наверняка были мы.
- Все это может и так, но я никак не могу отделаться от чувства, что
вы меня разыгрываете.
- Да нет же, поверьте - мы тут, среди вас, вокруг вас, повсюду.
Чувствуете ветер - это особый ветер, он не срывает крыши с домов, не воет
в трубах, не бросает песок в лицо, он лишь гладит вас по волосам, шепчет в
ухо о чем-то давно знакомом и в то же время всегда таинственном, пахнет
травой далеких степей и созревающими почками. Этот ветер - тоже кто-то из
нас. Понравилось ему - стал ветром и теперь носится по земле, беспечный и
веселый.
"Ветер действительно какой-то необычный", - подумалось мне, но я
решил не поддаваться и спросил, ехидно улыбаясь:
- А вот то облако с серебристыми краями - тоже ваше?
- Вполне возможно, - спокойно согласился пришелец, - и облако, и вон
тот фонтан - видите, как необычно рассыпаются его струи и как каждая капля
сверкает на солнце, словно фонтан играет сам с собой. У нас вообще нет
воды в таком виде, я тоже бы не прочь стать фонтаном, но боюсь, что все
уже занято.

- Что же получается - все, что есть хорошего у нас - это вы?
- Не совсем так. Мы ведь не зря посещаем именно вашу планету.
Конечно, у нас есть экскурсии на сотни других, но больше всего - к вам.
- Чем же она вас привлекла, такая скромная и незаметная?
- Я не ученый, только читал в популярных журналах, что у вас на Земле
жили когда-то существа, подобные нам, они могли принимать любые формы,
легко переходить из одного состояния в другое. Потом что-то случилось в
ходе эволюции, и эта способность утратилась, все закостенело, потеряло
возможность мгновенно изменяться. Хотя некоторые наши теоретики считают,
что эта способность не совсем утрачена, ее можно восстановить.
- Забавно. Знаете, мне это все больше и больше нравится, даже если
это и шутка. Давайте пойдем ко мне, я сейчас один, жена на юге, выпьем,
если захотите, поговорим, на работу я уже все равно опоздал.
Я открыл дверь и прошел вперед к выключателю, он смущенно топтался на
пороге, почему-то не решаясь войти.
- Входите же, не бойтесь, - позвал я и тут же услышал шаги в комнате.
Дверь распахнулась, и жена повисла у меня на шее.
- А я тебе сюрприз решила сделать, сбежала раньше времени!
- Подожди, я не один, у нас гость.
- Кто? Где?
Я обернулся. Прихожая была пуста. Выскочил на площадку - никого.
Странный человек бесследно исчез. Кое-как отговорившись, я прошел в
комнату. Жена, разбирая чемодан, радостно и долго рассказывала обо всех
событиях своего отдыха, а я время от времени вставал и выглядывал в
коридор.
"Действительно ли он ушел или превратился в какую-нибудь вещь в моей
квартире и стоит сейчас здесь?"
- Ты какой-то озабоченный, - спросила наконец жена, - случилось что?
- Да нет, просто устал.
Ночью я просыпался, и мне казалось, я слышу, как кто-то вздыхает.
- Слышишь, - толкал я жену, - вздыхает кто-то.
- Не мешай спать, - отвечала она сквозь сон, - это наш шкаф, совсем
рассохся, давно надо выбросить.
Мой пришелец так больше и не появился, но заронил в мою душу
постоянное беспокойство. Я хожу теперь и все время приглядываюсь к людям,
животным, деревьям, вещам, и мне многие из них кажутся удивительными,
загадочными и волнующими. Я как будто прозрел и часто думаю - то ли
действительно наш мир так таинственно прекрасен, если внимательно к нему
приглядеться, то ли все-таки вокруг полно пришельцев. Хотя, находясь на
работе, погруженный в свои повседневные будничные дела, я отчетливо
понимаю, что все это ерунда, остроумный розыгрыш случайного знакомого, а
все мои "прозрения" - результат неустойчивой эмоциональной натуры.
Началась осень, похолодало. Отправляясь на работу, я надел плащ и,
сидя в автобусе, вдруг поймал себя на том, что думаю о плаще - какой он у
меня удобный, теплый и какая у него приятная на ощупь ткань. А потом даже
вздрогнул от мысли, что, может быть, мой пришелец из благодарности
превратился в этот плащ и греет меня. Уже давно превратился. И мне стало
грустно оттого, что с плащом поговорить нельзя, что без моего пришельца я
не смогу найти дорогу к тому утраченному состоянию, в котором - я все
больше в это верю - когда-то находились люди.
И когда наступает вечер, неясные предчувствия томят меня, и временами
мне кажется, что я уже нахожусь на пороге загадки и скоро должен ее
разрешить.
__________________________________________________________________________
Губин В. Д.
Г 93. Кругом пришельцы: Сборник фантастических рассказов. - М.:
Изд-во РУДН, 1992. - 152 с., ил.
ISBN 5-209-00516-X
Основная тема рассказов - попытка глазами героев увидеть
фантастическое, необычное в повседневной жизни. Книга поможет
читателю в формировании самобытного мышления, в выходе из оков
привычных представлений и стереотипов. Является как бы своеобразной
литературной иллюстрацией к научным трудам автора - философа по
профессии, продолжающего и в опубликованных, и в новых рассказах
традиции романтической фантастики в духе Р. Брэдбери, Р. Шекли и др.
Для широкого круга читателей.
ИБ ј 782
Художникї С. Ю. Гїаївїрїиїлїоївїа
Редакторї Л. Г. Тїяїгїлїоївїа
Художественный редакторї Е. А. Иїоїнїоївїа
Корректорыї Е. В. Кїоїлїчїиїнїа, Е. Е. Мїиїтїиїнїа
__________________________________________________________________________
Текст подготовил Ершов В. Г. Дата последней редакции: 19.03.2002
О найденных в тексте ошибках сообщать по почте: vgershov@chat.ru
Новые редакции текста можно получить на: http://vgershov.lib.co.ua/

Валерий Дмитриевич ГУБИН
ЛАБИРИНТ
Фантастический рассказ
Они ждали больше часа, пока уляжется пыль, поднятая двигателями,
ждали с волнением, какой она окажется вблизи - эта долгожданная планета.
Но когда мгла рассеялась, перед ними возник совершенно безрадостный
пейзаж: каменная пустыня вокруг и высокая скалистая гряда на горизонте.
Блекло-желтый свет заходящей звезды придавал окружающему нереальный и
враждебный вид.
- Кажется, это снова нам не подходит, - тихо сказал командир.
- А сверху все выглядело более приветливым. И приборы показали, что
есть органика, - голос штурмана дрожал, будто от обиды.
- Не есть, а возможна, Эдуард. Но где ее тут найдешь, на этом
каменном кладбище?
Остальные молчали, подавленные и растерянные. Вот уже двадцать лет,
как они стартовали с Земли. Стартовали на третий день после начала войны,
ушли в последний момент, когда атмосфера начала выпадать ледяными
кристаллами, а на горизонте сверкал пенистый гребень гигантской приливной
волны.
За это время они нашли лишь две планеты, едва пригодные для
существования. Но первая была слишком темной и холодной, а на второй через
неделю их пребывания разразился чудовищный ураган. Они потеряли пятерых и
почти все вынесенное из корабля оборудование. И, наконец, третья - и опять
разочарование, даже отчаяние. Люди беспредельно устали. Последние два
года, когда была обнаружена новая цель, никто не пользовался анабиозом,
несмотря на приказ командира. Да и приказы не имели прежней силы -
командир болел и почти не выходил из каюты. Вахту несли все по очереди,
даже женщины, и всех подогревала одна надежда: на этой планете они должны
найти приют, не может быть, чтобы не нашли.
- Воздух в норме, радиация допустимая, все подтвердилось, - доложили
командиру.
- Ну что ж, надо все-таки сделать вылазку, побродить вокруг.
- А что тут смотреть? Один камень.
- Хотя бы дойти до тех скал...
- Можно мне? - вызвался Валентин. Самый молодой из экипажа, он тем не
менее заслужил всеобщее уважение своим упорным характером и доброй
отзывчивостью.
- Давай. И будь осторожен. Хотя вряд ли здесь что может угрожать.
Заскрипел, с трудом оторвавшись от корпуса, входной шлюз, Валентин
слез вниз и зашатался - впервые за столько лет на твердой земле. Он отошел
подальше от корабля и обернулся. Громада корабля очень подходила по цвету
к окружающему и оттого казалась мертвым безжизненным куском скалы,
причудливо отполированным ветром. Но Валентин знал, что сейчас десятки
глаз смотрят на него и, хотя никто уже не верит в счастливый исход,
чего-то все-таки ждут, надеются на его поход, как на чудо.
Прыгая с валуна на валун, он изредка замечал между ними землю,
останавливался, брал щепотку, растирал между пальцами в пыль. Никаких
видимых следов жизни, воздух пахнет только нагретым за день камнем, и
тишина - такая мертвая, что по спине бегут мурашки.
Валентин удалялся довольно быстро от корабля, стремясь к тени,
падающей от скал, и она, кажется, с такой же скоростью бежала ему
навстречу. Еще пять минут - и она накрыла его. Сразу стало зябко и
неуютно, неуютно от своей малости в этом огромном мире.
- Командир, - сказал он, - я в тени, почти у самых скал.
- Да, мы видим тебя, хотя уже с трудом. Ну, что там?
- Пока ничего интересного.
И вот он у первой скалы. Она выдавалась вперед из гряды, нависала над
ним своим красноватым, похожим на гранит телом, и при взгляде вверх на
вершину казалось, что она качается. Валентин долго карабкался по подножию
гряды, и вся она казалась одним спрессованным монолитом, взметнувшейся и
застывшей каменной волной. По мере того как темнело, она действительно
ощущалась как волна, которая в любую минуту может обрушиться на его
голову. Чем дальше он шел, тем более росло в нем чувство своей чуждости
этому миру - неприступному, мрачному и равнодушному.
- Валентин! Пора назад!
- Еще немного. Я вижу впереди какое-то черное пятно.
Пятно оказалось огромной дырой, пещерой или входом в пещеру. Мощный
луч фонаря упирался в вязкую темноту и освещал не более трех метров
впереди. Валентин поднял фонарь вверх и вздрогнул: над входом был высечен
какой-то знак - большой овал с двумя отверстиями по краям, а внутри
черточки, молоточки.
- Валентин, что там?

- Лабиринт! Тут над входом план лабиринта высечен! Или нет, скорее -
символ. Здесь есть разумные существа!
- Ты уверен, что это сделано? А не каприз воды или ветра?
- Похоже, что сделано, очень похоже!
- Тогда немедленно возвращайся! Завтра отправим экспедицию.
- Не надо экспедиции! Я пойду сейчас один.
- Почему ты хочешь идти сейчас? Это опасно. Если это действительно
лабиринт, ты можешь из него не выйти.
- Я буду ставить метки. Разреши, Филипп! - Валентин перешел на "ты".
- Люди на пределе, и эта ночь будет для них невыносимой. А вдруг я
что-нибудь найду?
- Делай, как знаешь, - вздохнул тот.
Валентин снова обернулся. Тень еще не докатилась до корабля - его
серебристая игла, хорошо видная отсюда, матово блестела. Валентин
проглотил комок в горле и шагнул в глубь скалы. Темнота сразу обступила
его, обволокла со всех сторон. Он шел, внимательно вглядываясь в серые,
покрытые трещинами стены, в абсолютной тишине по плотному ковру вековой
пыли. Через каждые тридцать шагов яркая вспышка лучевого пистолета
оставляла на стене черное разбегающееся пятно.
Никаких следов орудий, которыми можно было бы пробить такой тоннель,
и в то же время казалось невероятным, чтобы природа сама создала подобное
причудливое сооружение со многими поворотами и тупиками. В первый тупик он
уперся минут через двадцать, когда, дойдя до разветвления, решил пойти
направо. Потом было еще несколько тупиков, но пока он шел уверенно,
ориентируясь по своим меткам. Через час Валентин остановился передохнуть и
опустился на землю. Ему показалось, что окружающая тьма стала еще гуще,
хотя фонарь горел с прежней силой.
Один, в недрах огромной каменной гряды, на неведомой планете,
маленький и жалкий кусочек живой плоти, за тысячу световых лет от Земли.
Да и Земли уже нет. Паническая волна ужаса начала затоплять сознание.
Валентин вскочил на ноги. "Спокойно, спокойно. Только ни о чем не думать",
- приказал он себе и двинулся дальше. Шел, стиснув зубы, и представлял
себе синюю-синюю воду, по которой бежит рябь, поднимаемая легким утренним
ветерком. Тревога понемногу отступала, сворачивалась в клубок, затаивалась
где-то совсем рядом. Он упорно цеплялся за свою рябь на воде, провожал ее
взглядом до самой кромки горизонта, потом взмывал вверх и видел всю цепь
вытянувшихся вдоль берега островов, окруженных светлой полоской
мелководья, слышал, как волна плещет в бухтах и заливчиках, как орут
чайки, и чувствовал, как крепко, до головокружения, пахнет солью упругий
воздух. Слезы катились у него по щекам, он не вытирал их и все шел,
загребая пыль тяжелыми ботинками, и методично ставил свои метки справа по
стене. "Неужели больше никому не удалось спастись, - снова, наверное в
тысячный раз за эти годы, думал он, - и наша маленькая горстка - это все,
что осталось от Земли, проклятой и прекрасной Земли, которая нам будет
сниться до конца дней, как бы ни сложилась наша судьба".
Впрочем, вряд ли она хорошо сложится. Пока у них нет ни малейшего
проблеска, как нет конца этому жуткому лабиринту.
Тоннель вдруг начал расширяться, и вскоре Валентин вышел в некое
подобие комнаты или зала, на противоположной стороне которого чернело пять
проемов. "Я знал, что здесь обязательно будет какая-нибудь подлость. Иначе
- что это за лабиринт. Пять выходов... Может, моей жизни не хватит все это
обойти".
Он пошел в средний и опять смотрел на сверкающую рябь синей воды и
слышал сварливые крики чаек, но через некоторое время почувствовал, что
здорово устал, снова сел и снова паника зашевелилась в нем. "Ну, чего я
боюсь, - убеждал Валентин себя, - по своим меткам я очень быстро вернусь
назад. Сил еще хватит".
Но сил становилось все меньше, и за одним из поворотов он с ужасом
увидел свои метки впереди. Секунду поколебавшись, он побежал. "Хорошо,
если снова выйду в этот чертов зал. А если назад, к началу - значит, все
напрасно!"
Но он все-таки вышел в зал и почти без сил прислонился к стене, боясь
садиться. Долго стоял неподвижно и думал о том, что с исчезновением Земли,
вероятно, исчез и смысл их существования. Земля их хранила и пестовала, а
теперь они все, оставшись без нее, мечутся взад-вперед, как он сейчас
бегает по этому лабиринту.
Валентин не заметил, как сполз вниз и уснул. Он проснулся оттого, что
упавший фонарь бил ему прямо в глаза. На этот раз он пошел в правую дыру,
темнота уже казалась ему какой-то теплой, клейкой субстанцией, которую
только вспышки пистолета заставляли немного отступать. Теперь он
представлял себе красные листья осин в конце сентября, зябко дрожащие от
малейшего движения воздуха. Большие, крупные листья, которые, упав, еще
долго сохраняли свою свежесть и цвет.
Вскоре он почувствовал, что дышать стало труднее, сердце колотилось,
вязкая и сладкая слюна наполняла рот. Ноги так ослабели, что пришлось
остановиться.

- Какой идиот! Пойти без скафандра! Но, с другой стороны, где бы я
сейчас был в этом тяжелом саркофаге...
Голова стала тяжелее тела, он упал, и все вокруг закрутилось -
острова в море, белые облака. "Вот и все. Уже нисколько не страшно.
Остается надеяться, что друзья сюда за мной не пойдут и останутся живы. А
до тех пор, пока жив хоть один из нас, жива Земля. И как вообще это может
быть, что мы есть, а Земли нет? Этого просто не может быть".
Превозмогая себя, он все-таки встал на четвереньки и пополз, бормоча
вслух:
- Ну что ж, попробуем!
Руки почувствовали, какие острые и холодные камни скрыты под этой
пылью.
- Огромный, неуклюжий,
Скрипучий поворот руля.
Фонарь бестолково болтался на шее, но у него не было сил смотреть
вперед, только в пыль, прямо перед собой.
- Земля плывет, мужайтесь, мужи!
Как парус, океан деля.
Он понимал, что, не делая больше отметок на стене, отнимает у себя
последний шанс, но упрямо лез и лез вперед.
- Мы будем помнить и в летейской стуже,
Что девяти небес нам стоила Земля.
Он опять рухнул в пыль и долго лежал, прислушиваясь к бешено
колотящемуся сердцу и удивляясь, что еще жив. Потом на него отчетливо
пахнуло свежим сырым воздухом, он поднял голову и увидел впереди звезды.
- Выход!
И хотя выход был совсем рядом, прошло еще немало времени, пока он
дополз до него и вывалился наружу. И сразу понял, что пахнет лесом -
травой, деревьями, которые шумели совсем рядом, у подножия скалы. Еще
через час он почувствовал себя немного отдохнувшим и готовым продолжать
путь. Спускался он медленно, цепляясь за трещины, с уступа на уступ, а
когда добрался донизу, обнаружил, что между ним и лесом течет река, совсем
небольшая, но довольно быстрая.
Валентин сбросил с себя одежду и вошел в воду. Она оказалась теплой и
мягкой. Он постоял немного, потом решительно оттолкнулся от дна. Река
подхватила его и понесла, легко и бережно, как маленького ребенка. Он
засмеялся от счастья, перевернулся на спину и даже закрыл глаза. Усталость
быстро уходила, только еще ломило ступни ног и дрожали пальцы.
Потом он стал разглядывать берег - темную густую массу деревьев. Но в
это время река сделала крутой поворот, он заметил, что лес кончился,
сверкнул огонек, потом другой - это горел свет в окнах стоящих на берегу
домов. "Все-таки я веду себя, как загулявший школьник. Мать, наверное, не
спит, ждет с ужином. А я, не успев вернуться, полез купаться и барахтаюсь
тут полночи". Мощными рывками он быстро достиг берега, выбрался из воды и,
осторожно ступая босиком по холодной траве, побежал к дому.
Командир почувствовал, что его осторожно трясут за плечо. С трудом
открыв воспаленные веки, он увидел склонившееся над ним серое осунувшееся
лицо штурмана.
- Что будем делать, Филипп? Пошел третий день, как они ушли на поиски
Валентина. Никого нет.
- Еще восемь человек, - еле слышно прошептал командир.
- Что ты говоришь?
- Помоги мне сесть, - командир с трудом приподнялся на койке и
закашлялся.
- Так что решаешь? - штурман терпеливо переждал приступ кашля.
- Надо идти всем.
- Почему всем?
- А что нам остается? Если они погибли, погибнем и мы. Без них нам с
кораблем не справиться. Но даже если и взлетим, выдержит ли еще один такой
переход наша колымага?
Через несколько часов они уходили от корабля, вытянувшись длинной
цепочкой. Двое самых здоровых несли командира. Он сидел на носилках лицом
к кораблю и не отрывал от него глаз - то ли прощался, то ли что-то
обдумывал.
Старый, весь высохший, но явно еще сильный, жилистый человек, голый
по пояс, в широкополой соломенной шляпе, ловко орудовал мотыгой, окучивая
помидоры, и не обращал внимания на палящее солнце. Услышав, как стукнула
дверь дома на соседнем участке, он распрямился, потер затекшую поясницу и
крикнул:
- Ну как дела, Эдуард? Ты что сегодня так поздно?

Эдуард спустился со ступенек и, хлопая шлепанцами, весь в облаке
табачного дыма, подошел к соседу.
- Плохо сплю, Филипп. Просыпаюсь среди ночи от дурацких мыслей,
которые приходят во сне. В этих мыслях я думаю о том, что была как будто
бы у меня какая-то другая жизнь, а вот какая - никак не могу вспомнить.
- Конечно, была, - рассмеялся Филипп и хлопнул соседа по животу. Ты в
прошлой жизни был боровом.
- Да ну тебя.
- А если серьезно, то стареем мы, помирать скоро. И, может, это у
тебя не воспоминания о прошлой, а предчувствие новой жизни. Если она,
конечно, будет.
С реки донеслись отрывистые крики команды.
- Ох, и неугомонный этот Валентин, опять ребят тренирует.
- Неужели, снова пойдут? - удивился Филипп.
- Пойдут. Сопляки! Никак их жизнь не научит. Ведь почти неделю
плутали, еле живые выползли из этого лабиринта - и снова лезут.
Филипп прикрыл глаза ладонью и долго смотрел через реку на красные
скалы.
- Может, и удастся им наконец его пройти. Интересно, что они увидят
на том конце?
__________________________________________________________________________
Губин В. Д.
Г 93. Кругом пришельцы: Сборник фантастических рассказов. - М.:
Изд-во РУДН, 1992. - 152 с., ил.
ISBN 5-209-00516-X
Основная тема рассказов - попытка глазами героев увидеть
фантастическое, необычное в повседневной жизни. Книга поможет
читателю в формировании самобытного мышления, в выходе из оков
привычных представлений и стереотипов. Является как бы своеобразной
литературной иллюстрацией к научным трудам автора - философа по
профессии, продолжающего и в опубликованных, и в новых рассказах
традиции романтической фантастики в духе Р. Брэдбери, Р. Шекли и др.
Для широкого круга читателей.
ИБ ј 782
Художникї С. Ю. Гїаївїрїиїлїоївїа
Редакторї Л. Г. Тїяїгїлїоївїа
Художественный редакторї Е. А. Иїоїнїоївїа
Корректорыї Е. В. Кїоїлїчїиїнїа, Е. Е. Мїиїтїиїнїа
__________________________________________________________________________
Текст подготовил Ершов В. Г. Дата последней редакции: 19.03.2002
О найденных в тексте ошибках сообщать по почте: vgershov@chat.ru
Новые редакции текста можно получить на: http://vgershov.lib.co.ua/
Валерий Дмитриевич ГУБИН
МАЯК
Фантастический рассказ
Улица Мельничная была не самой главной и не самой красивой в городе,
скорее, наоборот - узкая, вымощенная булыжником, со старыми, двух-,
трехэтажными обшарпанными домишками, которые перемежались бесконечно
длинными заводскими заборами. За ними всегда что-то лязгало, шумело и
дымилось. Дома казались заброшенными, с темными грязными окнами и
запущенными дворами, которые были забиты поленницами дров. Лишь иногда
Борис замечал чье-нибудь лицо, выглядывающее в окно, и почему-то всегда
это были старик или старуха. И он все время считал, что на этой улице
живут только старые люди, они всегда сидят дома, и потому она такая
пустынная и печальная. Но была у нее одна примечательная особенность - она
тянулась через весь город, от порта до вокзала, потом ныряла под железную
дорогу, шла дальше уже по предместью и кончалась, как слышал Борис, где-то
возле самой реки. Он никогда не проходил ее всю целиком и надеялся, что
она вообще не имеет конца. К тому же в предместье, так называемый
московский форштадт, заходить было опасно, там обитала самая жуткая и
самая отчаянная шпана в городе - наследие недавно прошедшей войны.
Но солидный кусок этой улицы принадлежал ему, когда он возвращался из
школы, хотя это было не совсем по пути. Чем-то она его притягивала -
наверное, своей безлюдностью и глухой вязкой тишиной, которую ничуть не
нарушали заводские шумы. Борис долго брел по ней, размахивая портфелем,
прятался в сырые, пахнущие кошками подъезды, изображая разведчика, забегал
во дворы, где всегда можно было найти что-нибудь интересное - причудливую
железяку, палку или старинную бутылку.

И всегда в это время он встречался со старьевщиком. Мрачный бородатый
старик толкал перед собой прямо посередине улицы тележку на высоких
велосипедных колесах. Его всегда сопровождала толпа мальчишек. Они шныряли
по подъездам и дворам, выносили какую-нибудь рухлядь, тряпье, бутылки,
старик аккуратно складывал все это в тележку и, если вещь ему нравилась,
давал принесшему яблоко. В углу тележки всегда лежала горка мелких зеленых
яблок.
Однажды, возвращаясь из школы, Борис в одном из дворов обнаружил
новенькую длинную рейку, чуть обломанную с одной стороны и от этого очень
похожую на винтовку. Довольный, он нес ее на плече и настороженно
оглядывался, готовый выстрелить во внезапно появившегося врага. И тут
опять увидел старьевщика вместе с его эскортом. Какой-то парнишка подбежал
к нему и сказал:
- Дед говорит, что если ты отдашь ему эту палку, то получишь самое
большое яблоко.
Борису было жаль расставаться со своей новой винтовкой, но получить
самое большое яблоко очень хотелось. Немного поколебавшись, он робко
подошел к страшному бородатому старику и протянул ему рейку. Тот,
покопавшись в тележке, действительно достал довольно большое яблоко,
внимательно посмотрел на Бориса, прежде чем отдать, потом не спеша
двинулся дальше. Есть при всех было неудобно, Борис подождал, пока
процессия отойдет достаточно далеко, потом откусил. Яблоко оказалось
жестким и нестерпимо кислым. Он в сердцах выплюнул кусок, а яблоко
запустил за забор. Немного постоял, ожидая громкого взрыва, потом
подхватил портфель и побежал за стариком.
Когда он догнал его, мальчишек уже не было, а старик заворачивал свою
тележку во двор. Крадучись и неслышно ступая, Борис проник вслед за ним в
подворотню, потом во вторую - того дома, что стоял во дворе - и, выглянув
из нее, увидел маленький асфальтированный дворик и сарай в углу. Старик
распахнул ворота, вкатил туда тележку и включил свет. В глубине сарая
Борис заметил полки со всевозможными склянками, чайниками, старыми
самоварами, мотками проволоки, и от этого богатства у него загорелись
глаза. Он был уверен, что у старика спрятано еще много чего интересного и
необычайно дорогого, даже драгоценного. И вообще это не просто сарай, а
склад старого пирата, который прикидывается старьевщиком. Борис подкрался
ближе, но тут старик захлопнул ворота изнутри, и пришлось несолоно
хлебавши возвращаться домой.
Борис три или четыре раза приходил в этот дворик, только в один из
этих дней ему удалось еще раз посмотреть в открытый сарай, пока старик
разгружал свою тележку. Он хотел подойти, заговорить с ним, но не мог
преодолеть своей стеснительности и страха перед жутковатой физиономией
старьевщика. Потом его родители переехали в другой конец города, он стал
ходить в другую школу, и много раз собирался съездить на Мельничную улицу,
но так и не собрался. Он часто вспоминал старика, его таинственный сарай и
воображал про себя всякие захватывающие истории, связанные с пиратским
кладом.
Окончив школу, Борис уехал учиться в Москву, потом много лет работал,
ездил по стране и ни разу больше не был в городе своего детства, где уже
не осталось никого из его родных. Но странное дело - время от времени он
опять вспоминал старьевщика и его сарай в маленьком дворе.
И вот однажды Бориса послали в этот город в командировку. Он сначала
отказывался, поездка была некстати, но начальство настаивало - ехать
больше некому, лето, многие в отпуске - и пришлось уступить. В первый же
день, сделав все необходимое, он пошел гулять по городу. Долго стоял перед
домом, где сейчас жили чужие, не известные ему люди. Его первой школы на
месте не оказалось, видимо, снесли за ветхостью. Полный грустных
воспоминаний, он не заметил, как очутился на Мельничной. Здесь все было
по-прежнему, как в детстве, - те же домишки, выглядевшие так же заброшенно
и убого, только дровяные поленницы исчезли из дворов, те же длинные
бетонные заборы.
И тут его как ударило, он буквально остолбенел от удивления -
навстречу ему посредине улицы катилась тележка на велосипедных колесах, и
толкал ее тот же самый старик, и вокруг так же суетились мальчишки. Только
теперь он принимал бутылки и расплачивался деньгами. Когда они проходили
мимо, Борис увидел, что старик все-таки изменился - борода местами белая,
а лицо - как высохший, потрескавшийся пергамент. Но это ничего не меняло,
старик должен был уже десять раз умереть за эти годы, ведь прошло почти
тридцать лет, а он и тогда был старым.
Тот поднял голову и посмотрел на Бориса, потом, пройдя дальше,
обернулся. Борис медленно двинулся следом, стараясь соблюдать приличную
дистанцию. Через полчаса мальчишки рассеялись, старик подкатил к своему
дому и заехал во двор. Борис немного подождал и пошел, также крадучись и
неслышно ступая, как когда-то в детстве.

Ворота сарая были распахнуты, горел свет и так же таинственно и
загадочно сверкали вещи, стоящие на полках. Старик переодевался. Он снял
халат, повесил его на гвоздик у ворот и достал пиджак, висевший тут же на
плечиках. Борис ногой нечаянно задел какую-то банку, и старик обернулся.
- Простите, - испугался Борис, - я хотел только спросить...
- Что?
- Когда-то давным-давно я жил тут неподалеку и видел вас...
- Подойдите ближе.
Борис подошел. Старик долго и внимательно вглядывался в его лицо,
будто ощупывая своими темными, глубоко сидящими глазами.
- Да, я вас помню. Однажды вы принесли мне хорошую, почти новую
рейку, и я дал вам за нее самое большое яблоко.
Борис почувствовал, как у него волосы зашевелились на голове.
- Не может быть! Как вы могли запомнить! Вокруг вас крутилось много
народа, и потом - столько лет.
- Почему не может быть, - усмехнулся старик, - вы же меня помните? И,
наверное, иногда вспоминали за эти годы?
Борис кивнул.
- И я вас тоже вспоминал, к тому же вы очень похожи на себя в
детстве.
- Вспоминали? Но почему именно меня?
- Не только вас, еще некоторых. Видно, было что-то запоминающееся. Я
вас не только помнил, но и ждал. Надеялся, что кто-нибудь рано или поздно
объявится. Вот вы и пришли.
Давно забытый детский страх перед стариком начал оживать в Борисе.
- Ждали? Зачем?
- Я уже очень стар и скоро умру. Должен же меня кто-нибудь заменить
на этом месте.
- Не понял. В каком смысле заменить? Работать вместо вас
старьевщиком?
- Конечно, почему бы нет, - опять усмехнулся старик, но его усмешка
на этот раз показалась Борису зловещей.
- Но с какой стати? - детский страх полностью овладел им и даже
мелькнула мысль: "Сейчас заколдует и оставит тут навсегда". - У меня есть
своя работа, я инженер.
- Это хорошо, что инженер. Но то, что я предложу вам, не менее важно.
Он подошел к тележке, снял несколько ящиков, потом отогнул толстую
темную накидку, и Борис увидел сияющий никелированной сталью ящик. Это был
какой-то необыкновенный прибор, причем работающий - в маленьких окошечках
дрожали стрелки и перемигивались разноцветные огоньки.
- Это маяк, - ответил старик на его недоуменный взгляд, - космический
маяк. Каждый день я прохожу всю Мельничную туда и обратно, и импульс,
посылаемый им, захватывает весьма значительный сектор пространства.
Борис сразу поверил старику, к тому же его инженерное чутье говорило
ему, что эта штука не могла быть сделана здесь, на Земле, что-то во всей
ее конструкции было глубоко чуждо его представлениям и понятиям.
В центре ящика вдруг прерывисто задрожал еще один яркий, золотистый
огонек.
- Видите, - показал старик, - это корабль проходит сейчас где-то над
нами и отвечает мне.
Огонек стал слабее, потом совсем погас.
- Здесь недалеко - конечно, по космическим масштабам - проходит
весьма оживленная трасса.
- Но как этот маяк попал к вам? - единственное что мог, еще не придя
в себя, выдавить Борис.
- Так же, как попадет к вам. Очень давно, задолго до войны, я подошел
к старьевщику, который катил свою тележку по Мельничной улице.
Борис не отрывал глаз от ящика.
- Там, должно быть, какой-то атомный генератор. Работает столько лет.
- Не знаю, вероятно. Но по-моему, его перезаряжают или даже меняют.
Мне кажется, что тот, который у меня был вначале, несколько отличался от
этого.
- Прилетают сюда и меняют? Даже не вступая с нами в контакт?
- Наверное, не нуждаются ни в каких контактах с нами. Я полагаю - уже
благо, что нам доверили это дело.
- Ничего себе благо! Такая цивилизация, такой уровень развития
сознания, науки и нате вам - всего лишь место для маяка.
- Это с нашей точки зрения мы - развитая цивилизация, пуп вселенной.
А на самом деле, я думаю, каждый разум выполняет какую-нибудь одну
функцию. Мы вот маяк обслуживаем, большего от нас не требуют. А все, что у
нас есть еще, их не интересует. Возможно, когда-нибудь доверят и более
серьезное дело.
- Вряд ли мы будем ждать, когда нам доверят, - обиделся Борис, - мы
уже вышли в космос и будем продвигаться дальше.
- Можно и дальше, - отозвался старик после долгого молчания, - только
какой ценой - обескровим землю, разрушим окончательно природу и подорвем
свои психические и нравственные силы.

- По-вашему, нужно ждать, когда на нас обратят внимание и помогут?
- По-моему, по-вашему... Какая разница, что считаю я или вы, разве от
нас что-нибудь зависит? - старик бережно закрыл маяк и завалил сверху
барахлом. - Так я вас жду. Еще год или два буду ждать, больше не протяну.
Может, вы за это время все обдумаете и решите вернуться сюда.
- А скажите, как вам удалось... - замялся Борис, не зная как
выразиться.
- Видимо, все дело в излучении, - понял старик, - как-то оно
действует на организм. По всем земным законам я бы уже давно умер. Но
всему есть предел...
На следующий день Борис уехал домой. И потекли долгие мучительные
дни, полные тяжелых раздумий. У него была интересная работа, глубокие, как
ему казалось, замыслы, и сама идея бросить все это, бросить любимый город,
друзей и работать приемщиком бутылок - поначалу ужасала его. Борис
понимал, что кто-то должен занять это место, - но почему именно он?
Понимал также, что сбросить с себя этот груз, рассказать обо всем нельзя.
И эта тоненькая ниточка между Землей и мощными цивилизациями там, в
космосе, может поддерживаться пока только одним человеком.
Наступила зима, очень долгая в этом году и сырая. Борис работал
сутками, как одержимый, стараясь продвинуться в своих делах как можно
дальше. Он очень спешил, не зная почему, но смутно догадывался, что в
глубине души он уже решился и вскоре все придется бросить. Но чем дальше
он влезал в работу, тем более ненужными и даже несерьезными казались ему
собственные усилия, и он чрезвычайно уставал от этой раздвоенности.
Незаметно прошла весна, собственно, ее почти не было: снег лежал до
конца апреля и весь май было холодно. В лаборатории начали замечать его
состояние, изможденный вид, начальство предлагало отпуск, но Борис
отговаривался тем, что привык отдыхать только осенью, и все время думал об
этой ниточке, которая в любую минуту может порваться.
В один из тихих августовских вечеров, улегшись пораньше спать, Борис
вдруг проснулся от толчка в сердце. Желтая полоса света уличного фонаря
тянулась через весь потолок к двери, на душе было тревожно и тоскливо, как
после дурного сна, но ничего из только что снившегося не вспоминалось.
Борис позвонил в аэропорт и, узнав, что его рейс будет через два часа,
стал быстро собираться.
Еще не рассветало, когда он вышел на Мельничную. Ни души вокруг, и ни
одно окно еще не горело, только за забором все так же монотонно и
равномерно шумели машины. Борис остановился возле дома, где когда-то нашел
рейку, и огляделся вокруг, будто прощаясь с прошлой жизнью. Его посетило
далекое, давно забытое переживание - сильный летний городской дождь,
ливень, громко стучащий по мостовой и пахнущий пылью. Борис всегда выбегал
под его хлещущие струи и орал что-нибудь дикое и радостное. Переживание
было настолько сильным и ярким, что он весь сжался внутри, боясь, что оно
растает и уйдет, но оно все-таки растаяло и ушло.
Борис двинулся дальше, и еще через несколько минут перед глазами
всплыл яркий солнечный луч. Он прорезал по утрам комнату и ложился пятном
на стену, а потом медленно неуклонно полз вверх, освещая обойный рисунок,
в котором Борису в детстве виделись в эти минуты замки, рыцари, волчьи
морды и густые леса. Разбуженный солнечным лучом, он всегда думал о том,
что его ждет необыкновенная и очень интересная жизнь. Он и сейчас видел
это яркое пятно, и замки, и рыцарей, потом луч сверкнул прямо в глаза и
исчез, и он снова шел, громко стуча каблуками по пустой ночной улице.
Подойдя к дому старика, Борис еще раз остановился, посмотрел на небо,
на бледные, еле видные перед рассветом звезды над ним и все еще яркие там
вдали, на западе, и опять испытал необыкновенное ощущение - ему
почудилось, что весь окружающий мир - и небо, и звезды, и деревья -
внимательно всматриваются в него, вслушиваются в его дыхание. Не
равнодушно-отчужденно, а сочувственно, по-доброму всматриваются. И
проливной дождь в детстве, и луч солнца, и многое-многое другое,
запечатлевшееся навсегда в его душе, были знаками этого внимания, но он не
замечал их как знаки, всегда воспринимая как должную, неотъемлемую часть
своего маленького мирка. И еще он подумал, что, решившись и приехав сюда,
он перешел какую-то невидимую грань, за которой он будет не только и не
просто приемщиком, как не был им его предшественник, скрывший от него
самое важное, что, возможно, и нельзя было передать на словах.
Борис подошел к сараю, пошарил рукой с правой стороны и нашел тяжелый
фигурный ключ. Потом переоделся в халат, немного коротковатый ему, выкатил
тележку и, оглянувшись вокруг, приподнял накидку. Разноцветные огоньки все
так же весело перемигивались. Борис прижался ухом к прибору, и ему
показалось, что он слышит мощное ровное гудение.

Он катил тележку по улице, в тот самый конец Мельничной, где еще
никогда не был, и видел, как медленно и робко занимается осеннее утро и
кое-где в окнах уже начинает зажигаться свет.
__________________________________________________________________________
Губин В. Д.
Г 93. Кругом пришельцы: Сборник фантастических рассказов. - М.:
Изд-во РУДН, 1992. - 152 с., ил.
ISBN 5-209-00516-X
Основная тема рассказов - попытка глазами героев увидеть
фантастическое, необычное в повседневной жизни. Книга поможет
читателю в формировании самобытного мышления, в выходе из оков
привычных представлений и стереотипов. Является как бы своеобразной
литературной иллюстрацией к научным трудам автора - философа по
профессии, продолжающего и в опубликованных, и в новых рассказах
традиции романтической фантастики в духе Р. Брэдбери, Р. Шекли и др.
Для широкого круга читателей.
ИБ ј 782
Художникї С. Ю. Гїаївїрїиїлїоївїа
Редакторї Л. Г. Тїяїгїлїоївїа
Художественный редакторї Е. А. Иїоїнїоївїа
Корректорыї Е. В. Кїоїлїчїиїнїа, Е. Е. Мїиїтїиїнїа
__________________________________________________________________________
Текст подготовил Ершов В. Г. Дата последней редакции: 19.03.2002
О найденных в тексте ошибках сообщать по почте: vgershov@chat.ru
Новые редакции текста можно получить на: http://vgershov.lib.co.ua/
Валерий Дмитриевич ГУБИН
НЕПРИКАЯННОСТЬ
Фантастический рассказ
О смерти старика-букиниста, жившего в соседнем подъезде, я узнал
слишком поздно, и, когда мне удалось попасть к его вдове, почти все книги
были уже раскуплены побывавшими до меня книжными жучками - это, видимо,
знали все заранее и готовились. Несколько запыленных связок старых
журналов, какие-то книги без переплетов, сваленные в кучу, - вот и все,
что осталось от одной из самых лучших московских частных библиотек.
Я рассеянно перебирал желтые хрупкие страницы "Русской старины", как
вдруг из журнала выскользнуло несколько листков, исписанных мелким
почерком.
"Старинные письма", - подумал я и поднял один листок. Но странное
дело, письмо было написано совершенно современным алфавитом, без ятей и
латинских "i", как будто писалось совсем недавно, хотя бумага была явно
древней, ломкой, плохого качества, и чернила, совершенно невиданного
цвета, уже почти выцвели. Однако я довольно легко разобрал начало: "Всех,
кто прочитает это письмо от 1980 до 1990 года, прошу срочно сходить или
съездить или телеграфировать в Москву на Малую Калитниковскую улицу, дом
16, кв. 4 к Бородину Виктору (телефона нет) и выяснить, что случилось.
Передайте ему, что я, Кузьмин Вадим Константинович, застрял в Курске в мае
1834 года в гостинице Сомова, что на Петровской, без денег и без малейшей
надежды как-то выкарабкаться. Пусть срочно забирает меня отсюда, пока не
поздно..."
Волосы зашевелились у меня на голове, я как-то сразу поверил, что это
не мистификация и письмо подлинное, написанное сто пятьдесят лет тому
назад, сразу почувствовал физически отчаяние и ужас человека, заброшенного
туда, вырванного из нашего времени. Потом начал разбирать дальше
поблекнувшие строки.
"Первый настоящий запуск машины времени, или "темпоратора", как его
называл Бородин, состоялся в конце апреля 1984 года из его квартиры. И
хотя я ни на секунду не сомневался, что все это бред, тем не менее принял
приглашение, пришел к нему и вместе с ним взгромоздился на какой-то
чудовищный самокат, обвешанный приборами и опутанный проводами. Потом
раздался страшный треск, у меня закружилась голова, и все вокруг исчезло -
и комната, и Виктор, и я сам. Увидел я себя снова минут через десять на
какой-то площади - грязь, лужи, маленькие покосившиеся домики. Впереди
проступила спина Виктора.
- Слазь, - отчаянно кричал он, - напряжение поля падает, вдвоем не
выберемся!
- А где мы находимся? - тоже закричал я прямо ему в ухо.
- Еще не знаю - нужно рассчитать! Жди здесь и никуда не уходи с
темпоральной линии, я вернусь через час!

Он исчез в оглушительном треске. Я ровно час прогуливался по этой
дурацкой площади. Людей почти не было видно. Только раз проехала телега,
влекомая огромным битюгом, и поочередно прошлепали несколько старух с
кошелками. Виктор все не возвращался. Тут я увидел городового - тот прошел
через всю площадь, подозрительно посматривая на меня, и скрылся в доме, на
котором я наконец разобрал надпись: "Трактиръ". На душе стало сразу
муторно, как будто я выпил прокисшего кваса. Я понял, что действительно
заехал в прошлое и, видимо, достаточно далеко, так что моя жизнь сейчас
целиком зависит от инженерного гения Бородина.
"И черт меня дернул ввязаться в этот эксперимент", - думал я, третий
час меряя шагами площадь.
- Осмелюсь побеспокоить, вашбродь, - услышал я голос за спиной и,
обернувшись, увидел того же городового. - Из Орла изволили прибыть?
- Да, любезный, - сказал я, в душе дрожа от ужаса, - представь себе -
из Орла и уже полдня дожидаюсь друга, он со своим экипажем должен меня
захватить здесь, чтобы вместе ехать дальше, да что-то запаздывает.
- Осмелюсь полюбопытствовать, далеко ли направляетесь?
- В Крым или нет - на Кавказ, на воды.
- А вы пройдите пока отдохнуть, вон там, в трактире у Сомова и нумера
есть вполне чистые, и свежих раков он вчера завез.
- Как же я, любезный, уйду, ведь друг должен подъехать?
- Не извольте беспокоиться, я дежурю до вечера и друга вашего упрежу,
к вам направлю.
От пережитого волнения и голода ноги у меня подкашивались, и я
решился отправиться в трактир.
Хозяин, угрюмый, весь заросший волосами мужик, потребовал было деньги
вперед, я умоляюще-возмущенно взглянул на городового, и мой спаситель
рявкнул:
- Ты что, не видишь благородного господина? Они здесь друга
дожидаются, будут уезжать - заплотют".
Я отложил листки и в волнении встал. Нужно немедленно ехать на эту
Калитниковскую улицу и искать злополучного изобретателя. Но, с другой
стороны, вряд ли нужно торопиться. Ведь листки дошли до меня, пролежав
столько лет, значит, никто не приехал, что-то случилось с "темпоратором".
Я решил еще немного почитать, тем более, что еще рано, время рабочее,
наверняка съезжу зря. Дальше записи шли короткими обрывками.
"Иїюїнїьї 34. Кончилось все плохо. Через три дня хозяин стал меня
выживать. Я пытался намекнуть, что, мол, ревизор я, из центра, приехал
навести порядок. Действительно, прибежал на следующий день городничий, но
какой-то странный. Пока я ему разливался петухом про свой департамент, про
тридцать тысяч курьеров (текст-то я плохо помню, читал давно, а в
"Современник" на спектакль не попасть), он все время зыркал подозрительно
по углам, будто вынюхивал, а потом спросил: "А кто у вас в департаменте
директором будет?" Я на секунду опешил, а потом ляпнул: "Нессельроде". А
он меня за шкирку и к приставу поволок. Тому я сначала врал, что после
гибели "Титаника" остался без средств и документов, потом с ужасом
вспомнил, что до "Титаника" вроде еще лет семьдесят. Потом плакался судье
в жилетку, что ограблен разбойниками, что круглый сирота, ехал из
Тобольска в Петербург искать работу. Кое-как разжалобил, говорил я
все-таки интеллигентно, да и костюм мой необычный помог, - устроили
письмоводителем в управу, положили вначале двенадцать рублей. Хорошо еще в
дурдом не посадили, в палату номер шесть. Бедно, но жить можно, каждый
день хожу гулять на площадь, надеюсь, что все обойдется, и Бородин рано
или поздно вытащит меня.
Дїеїкїаїбїрїьї 34. Сдал экзамен на асессора, в общем пустяки, но чуть
не завалился, когда спросили про Германию, сказал, что там сейчас Бисмарк,
но, увидев выпученные глаза экзаменаторов, забормотал что-то неразборчиво.
Мїаїйї 35. Завел наконец друзей, все не так тоскливо по вечерам.
Следователь Шишин и фельдшер Кобылкин, ходим в биллиардную, сильно налегаю
на портер. Образ Бородина как-то стерся, и вообще все мое прошлое
постепенно теряет очертания, размывается и понемногу становится будущим.
Главное - печалит меня, что я ничего не знаю, ничего не могу дать этому
поколению. Что у меня есть - три курса романо-германского отделения,
немецкий язык и азы французского. Если бы хоть электротехнику знать, -
может, соорудил бы какую-нибудь динамо-машину или что-нибудь из механики,
а так ничего, полный нуль. Иногда рассказываю приятелям, когда сильно под
газом, о наших городах, о космосе, как будто бы придумываю, роман пишу.
Они слушают мало, только ухмыляются и качают головами: фантазия у тебя,
брат, больно дикая.
Дїеїкїаїбїрїьї 35. Дошел до ручки. Надумал жениться. На дочке
действительного статского Аграмантова. Остаюсь здесь, видимо, навсегда.
Думаю, что я такой, лишенный всех достоинств человек, который может жить в
любом времени. И в этом, и в XX, и даже в XXV веке. Такие, как я, и
составляют большинство населения в любом времени, у них вообще времени
нет. Меняются только слова, обороты, темы разговоров, а так у нас все одно
и то же в любом времени, хотя нам кажется, что мы действительно живем,
что-то движем вперед, что-то развиваем. Вообще в каждом времени есть своя
прелесть. В этом, например, - чистый воздух.

Яїнївїаїрїьї 36. С друзьями пришлось расстаться - не та компания, да
и с портером понемногу завязываю, левая почка опять начала барахлить, а ни
аллохола, ни цистенала здесь, конечно, не найти. Заведую канцелярией
тестя. Место, по-моему, отменное, каждый день вижу каких-нибудь важных
лиц: то Ознобишин, граф, местный предводитель, большой человек, почти
восемьсот душ, заглянет выправить бумагу, то Гундобин, заводчик, воротила
страшный, а то вчера сам губернатор пожаловали и лично диктовали мне
доверенность - ихняя жена покупает доходный дом. Меня они, правда, почти
не замечают, но - все впереди, все впереди. Будет и у нас праздник. Я тут
кое-что присматриваю, хорошее дело. Тесть, по-моему, долго не протянет, и
все - в моих руках. Эх, Бородин, Бородин, где ты там, друг мой старинный,
неужели так никогда и не появишься больше?
Сїеїнїтїяїбїрїьї 36. С Гундобиным подружился. Провернули мы с ним
через тестюшкину канцелярию кое-какое дельце. Он проценты отхватил, да и
мне кое-что к рукам прилипло. Хожу к нему по пятницам пить чай и учусь у
него жизни. До чего дельный мужик - просто хват! Далеко пойдет и меня
потащит с собой.
Дїеїкїаїбїрїьї 36. Гундобин предложил ехать в Париж, у него там дела,
да и меня познакомит. Ах, Париж, с каким бы удовольствием я поехал туда из
Москвы восьмидесятых годов моего века! А сейчас - что там делать в этой
дыре? Да и уезжать сейчас никак нельзя: папочка мой дорогой, слава Богу,
на ладан дышит.
Дїеїкїаїбїрїьї 38. У нас бал по случаю открытия моего собственного
дела. Тесть, наконец, отдал богу душу, и остались вполне приличные деньги.
Шишина возьму приказчиком, все равно его из следователей поперли за
взятку. Жена моя прелесть - румяная, полная и большие серые глаза, в них
всегда счастье, обещание полного спокойствия и уюта. Предлагают, правда,
местные интеллигенты основать газету, сеять разумное. Да я и сам не прочь,
но времена сейчас тяжелые, с газетой можно загреметь, да и Гундобин не
советует. Я и так на уровне - выписываю из Петербурга журналы, книги,
весьма начал интересоваться политической экономией, помню, на первом курсе
я ее серьезно не учил, а сдал на хапок.
Мїаїйї 46. Милостивый государь, если вам попадутся все-таки мои
записки (хотел сжечь, но как-то рука не поднимается), не ходите, прошу
вас, ни на какую Калитниковскую улицу. Моя жизнь здесь, она почти
наполовину прожита, начинать другую я не хочу, да это и слишком много для
одного человека..."
Я долго сидел, грустно задумавшись, над этими записками, потом
наконец поднялся. За окнами смеркалось. Я все-таки решил поехать поискать
эту улицу и Бородина, посмотреть, что за человек, увидеть, если можно, его
гениальное изобретение.
Я долго искал эту улицу и дом. Наконец старушка, сидевшая на лавочке,
объяснила мне, когда я обратился к ней с вопросом:
- Вон, милок, тот дом, что ты ищешь, там недавно пожар сильный был,
взорвалось что-то. Человек, говорят, пропал, изобретатель какой-то.
Доизобретался, значит.
К дому я уже не пошел.
__________________________________________________________________________
Губин В. Д.
Г 93. Кругом пришельцы: Сборник фантастических рассказов. - М.:
Изд-во РУДН, 1992. - 152 с., ил.
ISBN 5-209-00516-X
Основная тема рассказов - попытка глазами героев увидеть
фантастическое, необычное в повседневной жизни. Книга поможет
читателю в формировании самобытного мышления, в выходе из оков
привычных представлений и стереотипов. Является как бы своеобразной
литературной иллюстрацией к научным трудам автора - философа по
профессии, продолжающего и в опубликованных, и в новых рассказах
традиции романтической фантастики в духе Р. Брэдбери, Р. Шекли и др.
Для широкого круга читателей.
ИБ ј 782
Художникї С. Ю. Гїаївїрїиїлїоївїа
Редакторї Л. Г. Тїяїгїлїоївїа
Художественный редакторї Е. А. Иїоїнїоївїа
Корректорыї Е. В. Кїоїлїчїиїнїа, Е. Е. Мїиїтїиїнїа
__________________________________________________________________________
Текст подготовил Ершов В. Г. Дата последней редакции: 19.03.2002
О найденных в тексте ошибках сообщать по почте: vgershov@chat.ru
Новые редакции текста можно получить на: http://vgershov.lib.co.ua/
Валерий Дмитриевич ГУБИН

НОЧНЫЕ РАЗГОВОРЫ
Фантастический рассказ
Вторые сутки я продирался сквозь Мещеру, обходя бесчисленные болота и
подолгу застревая на привалах - то мой примус не хотел работать, то вокруг
оказывалось слишком много крупной сладкой черники. Первоначально я
рассчитывал пройти от Рязани до Касимова в три дня, но, вероятно,
переоценил свои возможности, ибо к данному времени я, по моим подсчетам,
не прошел и половины пути.
Давно пора было останавливаться, разбивать палатку, стремительно
накатывался вечер, но я все не решался - то место не нравилось, слишком
сыро и много комаров, то чересчур темно и мрачно. Наконец, с первыми
сумерками я, совершенно измотанный, вышел на довольно широкую симпатичную
полянку, снял рюкзак и опустился рядом. Птицы уже улеглись, лес затих, а
прямо над поляной медленно проплывало огромное, пышное облако, красное с
одного боку от заката. Ни ставить палатку, ни раскочегаривать примус не
было сил, да и есть не хотелось. Решившись отложить все на утро, я вытащил
матрас, надул его и задвинул под огромную раскидистую ель, затем влез в
спальник и, перед тем как улечься, оглядел свои владения. Поляна
представляла собой ровный треугольник, точно по углам которого стояли три
ели. Все три гораздо выше и мощнее остальных деревьев. Под одной из них
лежал я.
"Что-то есть в этом неестественное, как будто кто-то нарочно так
аккуратно вырубил в лесу треугольник и расставил эти ели по углам. Может,
сюда вертолет садится, привозит продукты лесникам по воскресеньям?"
Уже совсем стемнело, но две ели по краям были видны хорошо. Мрачные и
величавые, они вдруг показались мне великанами, которые стоят и ждут,
когда я засну, чтобы подойти. Страх шевельнулся во мне, я лег, закрыл
глаза и стал вслушиваться в лес. Еле слышно пробежал по верхушкам ветерок,
какая-то птица завозилась в ветвях и пискнула. Чувство неведомой
опасности, поселившееся от вида грозных, настороженных елей, не проходило,
и поэтому я старался не спать, а слушать. Но спать хотелось нестерпимо, я
буквально проваливался в сон, однако сознание сопротивлялось, и я лежал
так с полчаса в каком-то непонятном забытьи, то ли спал, то ли грезил.
Временами я уже видел отрывки снов, временами открывал глаза и смотрел на
редкие звезды над поляной.
"Так можно промаяться до утра, чего я, в самом деле, боюсь? Здесь
никого нет. Даже если кто придет, он меня под елью не увидит. Надо
заставить себя ни о чем не думать".
Я замер и попытался представить себе какой-нибудь образ, чтобы,
сосредоточившись на нем, собраться и успокоить мысли. И тут же перед
глазами возникла вся поляна сразу, какой я ее увидел еще до темноты:
загадочно ровная, с высоченными елями по углам и высокой травой, примятой
местами ветром. Потом на поляну вышел лось и стал внимательно смотреть в
мою сторону. Я понял, что уже сплю, хотя все еще слышу все звуки вокруг.
Слышу, как снова пробегает ветер, и лес начинает глухо гудеть, недовольный
тем, что его разбудили. И потом я вдруг начал слышать еще что-то, как
будто совсем рядом со мной разговаривают, только не словами, но
разговаривают - я явственно слышу голоса, вернее, легкое гудение, в
котором все время меняется тональность, как в разговоре человека. Я
попытался проснуться, чтобы посмотреть - кто здесь гудит, но все тело было
налито густой сонной тяжестью. Я вслушивался изо всех сил в разговор и
вдруг стал понимать его, причем было такое впечатление, что говорят во
мне, хотя звуки явно доносились снаружи.
- Смотрите, он уже спит, спит уже, спит...
- Кто, кто спит...
- Тот, кто все время движется, кто всегда проходит мимо...
- Да, мы видим, он лежит около тебя, мы видим, видим, видим...
Голоса, как множественное эхо, все время разбегались в стороны,
затихали, потом снова усиливались и звучали отчетливо.
- Как интересно, он всегда проходит мимо, а теперь неподвижен, как
мы, совсем неподвижен...
- Надо послушать его, давайте послушаем, послушаем, послушаем...
- Надо позвать хранителя ночи, хранителя ночи... где он, пусть
придет...
- Пусть придет хранитель ночи, пусть придет...
- Здесь я, что вы разболтались, как сороки, я уже давно здесь.
- Послушай его, послушай и расскажи нам... Это так интересно... так
интересно...
- Кого послушать?
- Вот он лежит здесь - тот, кто все время проходит мимо, а теперь
лежит здесь...
Страшным усилием я разлепил веки и увидел, что недалеко от меня
действительно стоит хранитель ночи - огромное, непроглядно черное пятно на
фоне серого неба. Пятно приблизилось ко мне, окутало меня с головой. Я
попытался шевельнуть рукой, чтобы его согнать, но рука не двинулась, и я
опять закрыл глаза.

- Ну что ты слышишь, что слышишь, слышишь...
- Помолчите же минутку, - говорит хранитель, - вы мне мешаете.
Я почувствовал легкие, почти воздушные прикосновения к моему лицу, к
закрытым глазам, очень ласковые прикосновения, от которых мой страх
улетучился.
- У него было две тетки, он их очень любил, они давно уже умерли,
одна от инфаркта, а другая погибла - несчастный случай, очень давно.
- Две тетки и больше ничего, больше ничего...
- Как жаль, что две, а нас трое, но я все равно хочу быть одной из
них, одной теткой, одной...
- А я буду другой, другой буду...
- Давайте же разговаривать, давайте... Хранитель, переводи нам
скорее, скорее переводи нам, что слышишь...
- Вот старые болтуньи, да потише вы, дайте вслушаться.
И тут я услышал голос моей старшей тетки - Елизаветы - она работала
медсестрой в госпитале и почему-то все время, приходя к нам, была в белом
халате.
- Валерик! Я купила тебе Марка Твена. Это удивительный писатель.
Большая удача, обе повести - про Тома и про Гека - в одной книжке и стоит
недорого - всего двадцать пять рублей.
- Ты опять балуешь мальчика, - говорит ее младшая сестра - Нина - она
всегда казалась очень строгой из-за толстой роговой оправы очков и черных
волос с ровным пробором посредине головы, - двадцать пять рублей совсем не
дешево, он ее все равно порвет через месяц. И потом сейчас лето, нужно
активно отдыхать, он и так целый день валяется на кровати и читает. Я вот
принесла ему мяч, очень крепкий, его вилкой не проколешь. Уверяю тебя, это
ему сейчас нужнее.
- А я тебя уверяю, что чтение еще никому не повредило.
- Там еще мать есть, - говорит хранитель.
- Я буду мамой, я хочу быть мамой, мамой...
И я слышу голос матери, молодой и звонкий:
- Перестаньте вы ругаться, педагоги несчастные, своих заведите и
пробуйте на них методы.
- Зачем ты так, - говорит тетя Лиза, - ты ведь знаешь, если бы не
война, у меня бы не один был, как у тебя, а трое или четверо, но ведь Ваню
не вернешь.
- Ваню не вернешь, а что ты со своим майором тянешь, давно бы
расписались.
- Боюсь я его - пьет часто, а как выпьет сильно, так обязательно
рюмки ест.
- Как ест?
- Очень просто, берет в рот и жует. Страшно это.
- И ничего?
- Ничего, только кровь на губах. У него на фронте было две контузии.
- Да бог с ним, Лиза, - говорит тетя Нина, - не расписывайся. Я,
например, девки, давно про эти глупости не думаю. Кому я нужна в двадцать
восемь лет при таком дефиците мужиков? Зато, если захочу погулять, то
гуляю, кто мне что скажет?
- Ну-ка кончайте эти разговоры - ребенок слушает.
Я рванулся и сел на матрасе. Было абсолютно темно, лишь верхушки
деревьев слева слегка подсвечивались встающей за лесом луной.
"Здесь мне не уснуть, надо убираться в лес, иначе кошмары замучают".
- Я взял матрас за угол и, пошатываясь, потащил его за собой в лес,
засыпая на ходу.
- Валерик! Ты приходи еще, мы здесь навсегда поселились, здесь
хорошо!
- Валерик! А помнишь, как ты упал и рассек гвоздем подбородок,
прибежал весь в крови и не давал промыть рану, йода боялся пуще смерти, я
тебя целый час чуть не на коленях уговаривала. У тебя до сих пор,
наверное, остался шрам.
- Валерик! А помнишь, ты все грозился, что когда вырастешь и станешь
генералом, то будешь каждый день покупать мне арахис в марципане, каждый
день по триста граммов.
Чем дальше я отходил от поляны, тем тише становились голоса:
- Ты приходи сюда обязательно, мы здесь навсегда, навсегда,
навсегда...
Я споткнулся о корень и рухнул прямо на матрас. Проснулся от
неистовых криков птиц, которые выясняли отношения прямо над моей головой.
Весь лес был пронизан солнцем и запахами медленно нагревающейся земли. Я
встал и пошел к поляне за вещами. Прямо посреди поляны стоял в высокой
траве лось и смотрел на меня.
- Доброе утро, шеф! - заорал я.
Он встрепенулся, отскочил в сторону, но потом, сохраняя достоинство,
неспеша потрусил в чащу.
Наскоро перекусив и собрав рюкзак, я обошел поляну, постоял около
каждой из трех огромных елей, осторожно погладил шершавую, всю в смоляных
потеках кору.

"Может это и не сон, а ели действительно прослушали меня, вытащили
моих теток и поселили в себе. Теперь они будут здесь жить еще долго-долго
и разговаривать по ночам. И если я приду через несколько лет и лягу здесь
спать, они опять будут ко мне обращаться... Только вряд ли я найду
когда-нибудь еще эту поляну, слишком невероятно снова выйти сюда, на
крохотный пятачок земли в самой середины Мещеры. Да и ели со временем
забудут моих любимых теток, услышат что-нибудь новое и забудут".
Я шел, постоянно оборачиваясь, и поляна еще долго просвечивала между
деревьев. Я не выдержал, повернулся и громко крикнул:
- Дорогие мои тети, не тоскуйте здесь, я к вам обязательно еще приду!
И пошел, даже побежал, уже не оборачиваясь.
- Ты приходи, приходи, обязательно приходи, мы теперь здесь
навсегда... - кольнуло в сердце острой иглой.
__________________________________________________________________________
Губин В. Д.
Г 93. Кругом пришельцы: Сборник фантастических рассказов. - М.:
Изд-во РУДН, 1992. - 152 с., ил.
ISBN 5-209-00516-X
Основная тема рассказов - попытка глазами героев увидеть
фантастическое, необычное в повседневной жизни. Книга поможет
читателю в формировании самобытного мышления, в выходе из оков
привычных представлений и стереотипов. Является как бы своеобразной
литературной иллюстрацией к научным трудам автора - философа по
профессии, продолжающего и в опубликованных, и в новых рассказах
традиции романтической фантастики в духе Р. Брэдбери, Р. Шекли и др.
Для широкого круга читателей.
ИБ ј 782
Художникї С. Ю. Гїаївїрїиїлїоївїа
Редакторї Л. Г. Тїяїгїлїоївїа
Художественный редакторї Е. А. Иїоїнїоївїа
Корректорыї Е. В. Кїоїлїчїиїнїа, Е. Е. Мїиїтїиїнїа
__________________________________________________________________________
Текст подготовил Ершов В. Г. Дата последней редакции: 19.03.2002
О найденных в тексте ошибках сообщать по почте: vgershov@chat.ru
Новые редакции текста можно получить на: http://vgershov.lib.co.ua/
Валерий Дмитриевич ГУБИН
ОСЕНЬ В ДЕРЕВНЕ
Фантастический рассказ
Казалось, что эта деревня существует где-то на краю земли: сначала
почти час на "Аннушке" от Новосибирска, потом еще полтора на ветхом
"Пазике" по немыслимой дороге - приходилось выходить и, раскачивая,
выталкивать машину из очередной ямы. Деревня небольшая, дворов тридцать, а
вокруг тайга - по всему горизонту ровные, как у пилы, зубцы елей. Иван
вместе с ребятами строил здесь коровник. Называли они себя стройотрядом,
но на самом деле были обыкновенными шабашниками, - на десять человек один
студент и тот уже два года болтался в академическом отпуске. Вкалывали
здорово и к ужину уставали так, что тут же валились спать, ничего больше
не желая. А места здесь были необычайно красивы - иногда, махая топором,
Иван вдруг цеплялся взглядом за ярко-желтое пятно березы среди темных елей
и обжигало радостью оттого, что есть здесь такая красота, как будто для
него созданная. Он с первого дня ощущал необыкновенный прилив сил и
постоянно находился в хорошем настроении, объясняя это свежим воздухом и
тяжелой работой, укреплявшей дряблые мускулы.
"Завтра встану раньше всех и схожу до работы в лес", - каждый вечер
думал он, но по утрам так отчаянно хотелось спать, так ныли руки и ноги от
вчерашней работы, что было не до прогулок.
Потом, среди дня Иван опять вспоминал о тайге и даже спиной начинал
чувствовать ее, стоящую вокруг, чувствовать, какая там мягкая прохлада и
какая стоит тишина. А они, работая, все время перекрикивались, пели песни,
вечером постоянно трещал транзистор. И тишина тайги отступала перед их
шумом, съеживалась.
Наконец, коровник был закончен. После расчета в ожидании автобуса
немного выпили, и, когда многострадальный надсадно ревущий "Пазик"
медленно выполз на горку перед деревней, Иван вдруг решил остаться еще на
несколько дней. Ребята не стали его долго уговаривать, быстро погрузились
и отчалили, горланя песни.
По совету бригадира он пошел к одиноко живущей старухе, которая
иногда сдавала свою избу редким здесь приезжим - геологам или
командировочным из района. О старухе - и это Ивану было любопытно - ходили
по деревне небылицы. Говорили, что ей за восемьдесят, а выглядела от силы
на пятьдесят, Иван сам ее видел, она приходила к ним как-то просить дранку
для сарая. Местные рассказывали, что у нее еще в тридцатых годах пропал
муж - уехал в город и не вернулся - и с тех пор она не стареет, ждет его.

Такую, какая она сейчас, ее якобы помнили и десять, и двадцать, и тридцать
лет назад. И потому не любили, считали ведьмой. Бригадир раньше буквально
воду на ней возил. Чуть заартачится, а он ей: "Вот напишу ученым в
Новосибирск, пусть приедут тебя изучать", - и та, страшно пугаясь,
соглашалась на любую работу. И звали ее насмешливо Степой вместо
Степаниды.
Старуха сначала не хотела брать Ивана на квартиру, говоря, что уже
сама переехала в избу из времянки, что устала за лето, и согласилась
только после того, как Иван обещал помочь ей с сараем. Бросив рюкзак в
сенях, он пошел к магазину, медленно, вразвалку, загребая пыль сапогами и
блаженно ощущая на лице скромное тепло вечернего осеннего солнца. Магазин
оказался закрытым, Иван хотел спросить проезжавшего на велосипеде старика,
где живет продавщица, но передумал и побрел назад, стараясь вести свою
длинную тень ровно посредине дороги. Потом он услышал, как в зарослях
травы у забора звонко гудит зарывшаяся туда оса, а может быть, и не оса, а
какой-нибудь другой зверь, и этот естественный звук показался ему
прекрасным, даже торжественным в просушенной и полинявшей за лето
деревенской тишине. Далеко в конце улицы он увидел тайгу - ровный синий
частокол - и опять обрадовался тому, что завтра наконец пойдет туда.
Степа дала ему бидончик молока, он осушил его и полез на чердак с
сеном, туда вела лестница прямо из большой комнаты. Укладываясь, он
слышал, как старуха долго ходила по избе, передвигала что-то тяжелое, и не
заметил, как уснул.
Сон ему приснился из каких-то давних лет. Они всем классом едут по
городу и поют, и Иван чувствует себя необыкновенно счастливым, все время
смеется. Кто-то предлагает пойти пешком, потому что хорошая погода. Иван
выходит последним и видит, что никого уже нет, все куда-то пропали,
разбежались, быстро темнеет, остались только две девочки, и они уже далеко
впереди. Одна из них Вера, в которую он влюблен, потому что все считают ее
красавицей. "Вера, - кричит он, - подожди, когда же я тебе перчатки
отдам?" В руке у него почему-то ее перчатки. "На экзамен принесешь", - уже
совсем издалека доносится голос. "Хорошо!" - кричит он и тут же с
пронзительной тоской осознает, что никаких экзаменов не будет, что они
давным-давно сданы. Он бросается вперед, но девочки уже исчезли. В
отчаянии Иван поднимает глаза на окна квартиры своего школьного друга, но
они темны и изнутри покрыты толстым слоем пыли - там много лет никого нет.
Иван проснулся. Почувствовав, что плачет, вытер лицо и долго лежал в
темноте, боясь шелохнуться и прогнать это горькое и в то же время такое
значительное ощущение, пришедшее во сне. Он опять услышал тишину, плотную,
густую. Ее было слышно чуть различимым звоном в ушах. И все же это была
абсолютная тишина. Она представлялась ему в темноте большим и ласковым
зверем, который своим мягким языком зализывает его раны - его усталость,
досаду, злость, накопившиеся за последние годы. "Такие сны-воспоминания
снятся тем, у кого ничего нет в настоящем, - думал он, - ничего
существенного, тем кто не состоялся или, как я, считает себя
несостоявшимся в глубине души, хотя внешне все благополучно... А сны
выдают. В сущности, у меня ничего нет, кроме острой жалости к прошедшим
годам... А сколько их уже прошло! Но ничего не было важного, на что можно
было бы опереться и чувствовать себя спокойно..."
Он по-прежнему лежал не шевелясь, но теперь уже ему казалось, что,
если он сдвинется, то в горле всплывет и будет мучить изжога, как во время
сильного похмелья. "Вроде бы все хорошо: и жена, и дети, и интересная
работа, но после таких снов я отчетливо понимаю, что ничего у меня нет,
потому что нет самого главного, а что из себя представляет это главное - я
не знаю..."
Утром он встал с тем же приятным ощущением обступившей его мягкой
обволакивающей тишины, которую не нарушали ни уговоры Степы, выгонявшей
корову за ворота, ни вопли петухов. На завтрак он опять пил молоко с
черствым хлебом и поглядывал на висевший между окнами большой раскрашенный
портрет моложавого мужчины с рыжими усами и насмешливым взглядом.
- Это ваш муж?
Степа кивнула:
- Я слышал, он давно погиб?
- Не погиб он, пропал.
- А правда говорят, что вы его с тридцатых годов ждете? Неужели,
верите, что жив?
- Не верю я, а знаю, что жив. Сердце чувствует. А тебе, видно, уже
бог знает что обо мне наговорили - и что ведьма я, и что не старею. А ты
меньше слушай. Я не старею, потому что жизнь веду праведную, мяса не ем,
травяные отвары пью, пощусь регулярно. Мне нельзя раньше времени умирать,
потому что муж вернется. И никакого колдовства тут нет.
- Я и не верю ни в какое колдовство.

- Ну и зря не веришь, - неожиданно отрезала Степа и вышла.
Тайга начиналась сразу за Степиным огородом - сначала маленькие
редкие елки в густой пожухлой траве, потом сплошняком пошли березы, и
наконец огромная зеленая крыша елей и кедров накрыла его, а под ногами
оказался мягкий пружинистый ковер трав, перегнивших листьев, иголок,
веток. Иван шел все дальше и дальше, не боясь заблудиться, изредка
останавливался у кустов уже почти осыпавшейся малины или смородины,
отыскивал ягоду-другую и снова брел, огибая поваленные деревья с огромными
вывороченными корневищами и отмахиваясь от лезущей в глаза паутины. Выйдя
на небольшую полянку, он повалился в траву и долго бездумно лежал так,
покусывая кислую травинку и глядя в небо. Он чувствовал, как что-то в нем
постепенно успокаивается, устанавливается, и дышать он начинает ровнее и
глубже, и каждый глоток воздуха, кажется, задевает, но еще не будит
какие-то приятные, но давно забытые переживания. Бродил он до вечера и
нисколько не удивлялся тому, что не устает и не хочет есть. Чем дальше он
шел в этой тишине, тем больше начинал замечать, как прекрасна тайга,
примеряющая свое осеннее платье, каким необыкновенно стылым, голубым
светом подернулись ели и как загадочен порядок, в котором расположились
красные шапки подосиновиков. Ему казалось, что он чувствует разлитое
вокруг сожаление по уходящему лету, прощание с последними теплыми днями.
Как к заядлому курильщику, бросившему курить, постепенно возвращается
богатство запахов, к Ивану возвращалось зрение. А ведь он отрешился от
всего и промолчал только один день, только первый день его голова не была
забита своими и чужими словами, заботами и страхами.
Вернулся он поздно, Степа еще не спала и штопала, сидя за столом.
- Садись, поешь, что Бог послал, - сурово буркнула она Ивану.
Иван придвинул к себе миску свежего, чудно пахнущего винегрета и
быстро с удовольствием стал есть.
- И что ты там в лесу нашел, целый день шастаешь?
- Места у вас чудесные, завораживающие...
- Это точно, что завораживающие. У нас тут что-то вроде Бермудского
треугольника, так иногда заворожит!
- Что, что? - удивленно промычал Иван набитым ртом.
- Треугольника, говорю, что зенки выпучил? Думаешь, мы тут совсем
темные, ничего не знаем? А у нас такое же, я думаю, место. Когда долго
ходишь и смотришь много - а лес у нас и правда красивый - то начинает как
будто что-то вытягивать на тебя, видения всякие мерещатся, жуть берет...
- Бросьте вы, - хмыкнул Иван, - какие еще видения?
- Да разве объяснишь? Не одна я, все видели. Мы и не ходим туда
поодиночке, без крайней нужды вообще не ходим. Только по грибы-ягоды и то
смотрим лишь под ноги.
- И до сих пор не разобрались, что у вас за чертовщина?
- Почему? Кое-кто разобрался. Приезжали как-то из города ученые люди,
двое у меня стояли. Говорят - все от газов.
- Каких газов?
- На север если идти, километров пять, - огромное болото. Ты там не
был?
- Нет еще.
- И не ходи. Вообще-то оно кругом болото, но на севере ближе всего.
Клюква там крупная и морошка. Так вот, ученые люди говорили, что испарения
от болота идут, дурманят - от них все и мерещится. Только я в это не верю.
- А что же тут по-вашему?
- Не знаю я, иной раз кажется, что знаю, а объяснить не могу. А ты
все ж не ходи туда. У нас тут и заплутать недолго. А главное - вытянешь
еще что-нибудь. У нас вот тут один приезжий ходил по избам, местные сказки
на машинку записывал или еще что. Пропал однажды, вернулся через два дня
из лесу, весь белый. Никому ни слова не сказал - собрал чемодан и уехал.
Разговоры со старухой только раззадорили Ивана. Он и сам чувствовал
необычную привлекательность этих мест, и в то же время ему казалось, что
если бы, как намекала старуха, и была здесь замешана какая-то особая,
таинственная, сверхчеловеческая сила, то в таких местах она должна быть
доброй и ласковой к людям, да и к нему лично тоже. За сегодняшний день он
полюбил и этот лес, и этот воздух, а на любовь кто же может откликнуться
злобой? Конечно, обидно, если это всего лишь болотные газы.
Иван взял с собой краюху хлеба и корзинку для грибов и пошел на
север, собираясь выйти к болоту. Лес поначалу встретил его неприветливо,
тянуло мерзлой сыростью, каждое корневище в распадающемся тумане казалось
ему лежащим медведем. Но вот первый луч солнца прорезался сквозь густой
навес, и сразу все вокруг засверкало, ожило и задвигалось, потянулось
навстречу свету. Идти было трудно, временами Иван просто продирался сквозь
заросли плотно растущих елей, царапавших руки и лицо.
Выбившись из сил, он опустился на бугорок, покрытый пышным мхом, и
долго смотрел на незнакомые синие цветы, растущие впереди между деревьями
на темном фоне густых зарослей. Цветы показались ему чуждыми, нездешними,
как будто занесенными из другого мира, настолько они не подходили к этому
лесу. Он смотрел на них так долго, что вдруг забыл, где находится, сколько
прошло времени и почему он тут сидит. Он закрыл глаза, но цветы точно так
же горели перед ним, как и наяву. Такие же чудеса случались с ним в
детстве от голода. Идти домой обедать после школы не хотелось. Мать
приходила с работы поздно вечером, и надо было самому возиться с вонючей и
вечно коптящей керосинкой, а потом есть жидкий суп с разварившейся
капустой. Он целый день - сначала один, а потом появлялись друзья - шлялся
в парке, где в ту пору всегда размещался елочный базар, играла музыка и
было несколько укатанных ледяных горок. Бегая за кем-нибудь или забирясь
на гору, Иван вдруг чувствовал, что в голове начинает шуметь, закрывал
глаз, но все вокруг - елка, палатки и гирлянды разноцветных лампочек - не
исчезало, а сверкало, искрилось еще ярче, явственней, только звуки были
глуше и доносились откуда-то издалека.

С усилием вырвавшись из оцепенения, он поднялся и двинулся дальше,
опять продираясь сквозь чащобу, перелезая через завалы, отдыхая на редких,
сплошь покрытых грибами полянах. "Нарежу, когда пойду назад", - решил он
про грибы. И тут же перед ним открылось болото - ровное поле с огромными
кочками и бесчисленными бочагами, наполненными коричневой жижей, огромное,
как море, только на горизонте впереди темнели островки деревьев. Было
такое ощущение, что здесь кончается земля, как то пространство, где можно
существовать человеку, можно жить, строить - а дальше хаос или
бессмысленная вечная неподвижность.
Невдалеке прямо из воды торчало огромное высохшее и сбросившее кору
дерево. Его ствол и ветви были отполированы ветром и дождями. Ивану
подумалось, что он впервые вышел не только на край земли, но и на край
своей жизни. Впервые он не думал о том, что его ждет завтра или через
месяц, ибо все, что занимало его существование, показалось ему внезапно
недостойным того, чтобы помнить здесь о нем и продлевать его в будущее.
Какая-то птица, спрятавшись в кустах, заныла навзрыд, жалобно и
протяжно. И полированное дерево вдруг шевельнуло своими ростопыренными
руками, будто приглашая Ивана подойти. Он невольно отшатнулся от края
болота. "Как же, подойду я к тебе, здесь только шаг сделаешь - и до
свиданья". Тут же он остро почувствовал никогда ранее не переживаемое им
ощущение себя, себя всего полностью, каждую клеточку своего тела, каждый
мускул, куждую мысль и воспоминание, когда-нибудь проносившиеся в его
голове, - все было тут, сейчас, в это мгновение.
Все собралось в единый импульс, и он ясно ощущает, что живет, дышит,
что сам видит и это не охватываемое взглядом болото, и лес позади, видит
каждый дрожащий на ветру листок и всех живых тварей вокруг, спрятавшихся в
болоте и в лесной чащобе и смотревших на него мириадами глаз, испуганных
или любопытных. Иван почувствовал ту тяжелую, почти неподвижную
мысль-думу, которой пронизано все пространство вокруг. Она подавляла его,
пригибала к земле, от нее каменело все внутри и в то же время наполнялось
плотной обнадеживающей уверенностью. От этого необычного, тревожного и
одновременно счастливого состояния у него закружилась голова, захотелось
присесть, но вокруг было сыро, и он решил пойти назад, тем более, что явно
собирался дождь, небо потемнело, стало сумрачно и неприятно вокруг.
Чуть правее того места, где он вышел к болоту, в лес врезалась
широкая лощина. Он двинулся по ней. Дунул ветер, деревья слева и справа
тревожно зашумели, и тут он краем глаза увидел, что сплошная серо-зеленая
масса слева - это вовсе не деревья, а огромный всадник на лошади тяжело
скачет рядом, пытаясь обогнать его и заглянуть в глаза, а он с замирающим
сердцем отворачивается, смотрит вправо, но и там что-то шевелится,
вытягивается, скручивается и то ли приветливо, то ли угрожающе машет
крыльями. И хотя было совсем не страшно - достаточно внимательно
вглядеться и увидишь, что ничего там нет, - Иван все же вглядываться не
решился и побежал. Бежал до тех пор, пока не кончилась лощина, пока не
оказался в приветливой и надежной темноте леса.
Он увидел тропинку и быстро пошел по ней, отгоняя всплывшую было
мысль о грибах. Тут его кто-то громко спросил: "А ты помнишь, как в
детстве тебе пришла мысль о смерти, и ты долго лежал и плакал от страха в
темноте?" Иван остановился, как вкопанный, но потом понял, что это он сам
себя спрашивает, но его внутренний голос звучит громко и со стороны, как
будто чужой говорит.
- Да, помню, - ответил он вслух, - и все время буду помнить. "А
помнишь, как потом пошел дождь, глухо барабаня по крыше, как он тебя
уговаривал, обнадеживал и обещал что-то, и ты, успокоенный наконец,
уснул?" На этот раз Иван ничего не ответил и только ускорил шаг.
Уже совсем смеркалось, когда он подошел к калитке. Степа сидела на
лавочке и как будто ждала его.
- Слушай, парень, - сказала она, не ответив на его приветствие, -
завтра с утра ищи себе другую избу, а лучше - вовсе уезжай отсюда. - Она
была чем-то сильно испугана, так, что у нее дрожал голос.
- А что случилось?
- То, что я тебе говорила, вытянул ты-таки на себя что-то, догулялся!
Иван в недоумении пожал плечами.
- Ты с того пригорка сюда шел?
Иван посмотрел, куда указывала старуха, и кивнул.
- Я тебя сразу заметила, еще бы не заметить - за тобой от самого леса
огоньки тянулись, только вот у околицы и пропали. Неужто не видел?
- Да ну вас, - махнул Иван рукой, - я спать пойду.
- Ты не маши, не маши! Неизвестно, чем это кончится для тебя, да и
для меня тоже. Так что лучше съезжай завтра, очень тебя прошу. Не
обижайся!
- Съеду завтра с утра, не волнуйтесь, - крикнул он, карабкаясь по
лестнице.

"Совсем спятила старуха от одиночества, - думал он, залезая в мешок,
- огоньки ей уже мерещатся".
Проснулся он от голосов внизу. Степа взволнованно говорила что-то, ей
отвечал мужской голос, потом она засмеялась, потом вроде заплакала. Иван
поднялся и, стараясь не шуметь, осторожно вылез на лестницу. В ярко
освещенной комнате у стола сидел мужчина с портрета, моложавый, с усами,
и, обняв Степу, успокаивающе гладил ее по спине. Иван нащупал спальник,
рванул его к себе и стал спускаться. Мужчина поднял глаза, увидел его,
крадущегося к двери, и подмигнул.
Схватив в сенях рюкзак, Иван выскочил на улицу и быстро пошел к
правлению, туда, где по утрам останавливался автобус. Небо было закрыто
плотными облаками, и избы и сараи по обеим сторонам улицы едва угадывались
в темноте. Только впереди, у правления раскачивался на ветру, мигая,
тусклый фонарь. Немного придя в себя, Иван решил, что испугался зря, что
мужчина вовсе не такой молодой, как сразу показалось, а скорее даже
старый, старее Степы, только похож необыкновенно на свой портрет. Тем не
менее возвращаться было неудобно, придется остаток ночи провести на
скамейке у остановки. Иван шел и думал теперь о том, какой одномерной и
плоской жизнью чаще всего живут люди, не задумываясь о том, как глубоко
нужно заглянуть в себя и сколько душевных сил приложить, чтобы появилась
надежда на то, что мы не исчезнем бесследно в этом мире, что бы с нами ни
случилось.
__________________________________________________________________________
Губин В. Д.
Г 93. Кругом пришельцы: Сборник фантастических рассказов. - М.:
Изд-во РУДН, 1992. - 152 с., ил.
ISBN 5-209-00516-X
Основная тема рассказов - попытка глазами героев увидеть
фантастическое, необычное в повседневной жизни. Книга поможет
читателю в формировании самобытного мышления, в выходе из оков
привычных представлений и стереотипов. Является как бы своеобразной
литературной иллюстрацией к научным трудам автора - философа по
профессии, продолжающего и в опубликованных, и в новых рассказах
традиции романтической фантастики в духе Р. Брэдбери, Р. Шекли и др.
Для широкого круга читателей.
ИБ ј 782
Художникї С. Ю. Гїаївїрїиїлїоївїа
Редакторї Л. Г. Тїяїгїлїоївїа
Художественный редакторї Е. А. Иїоїнїоївїа
Корректорыї Е. В. Кїоїлїчїиїнїа, Е. Е. Мїиїтїиїнїа
__________________________________________________________________________
Текст подготовил Ершов В. Г. Дата последней редакции: 19.03.2002
О найденных в тексте ошибках сообщать по почте: vgershov@chat.ru
Новые редакции текста можно получить на: http://vgershov.lib.co.ua/
Валерий Дмитриевич ГУБИН
ПАМЯТНИК
Фантастический рассказ
- Опять мой агрегат барахлит, - Спиридонов в сердцах стукнул по
ящику. Тот задребезжал, выпустил струю пара, и еще одна капля черной
жидкости упала в кружку. Кофеварка была гордостью Спиридонова. Он собирал
ее из железного лома целый год, после того как нашел дерево, чьи зерна по
виду были очень похожи на кофе. И по запаху тоже. Но работала она плохо -
редкий день удавалось сварить достаточное количество. Трудно было
отрегулировать подачу пара, часто он выходил совсем не туда, в
какую-нибудь новую трещину.
- Ты все же постарайся отладить, - сказал наблюдавший за его
манипуляциями Калнынь, - такой день, а мы без кофе. Как-то ведь надо
отметить, не липучку же снова глотать.
Уже много лет назад они научились выделять из растения с толстыми
мясистыми стеблями, похожего на столетник, сладкий тягучий сок. Но сейчас
хотелось именно кофе - крепкого, густого, после которого колотится сердце
и чувствуется, что жизнь продолжается.
Сегодня исполняется ровно тридцать лет со дня их неудачной посадки, в
результате которой ракета превратилась в груду лома, а они, чудом
спасшиеся, - в пожизненных пленников этой затерянной в глубинах космоса
планеты. Тридцать лет, в течение которых быстро таяла надежда на помощь,
на то, что кто-нибудь в этом столетии снова сюда заглянет.
Планета оказалась необычайно привлекательной. Мягкий ровный климат,
полное отсутствие крупных хищников, множество съедобных плодов и растений.

Из обломков ракеты соорудили четыре хижины, сносную мебель, даже легкие
металлические копья для охоты. Уцелел, правда, один бластер с большим
количеством зарядов к нему, но им никогда не пользовались, берегли на
всякий случай.
За несколько первых лет они обследовали - километров на
сорок-пятьдесят - всю территорию вокруг. На востоке лежал бескрайний
океан, на западе - труднопроходимый лес. А на юг и север тянулась равнина
с редкими перелесками, прозрачными речками и небольшими возвышенностями.
Здесь и стоял их лагерь, здесь они охотились, путешествовали, здесь же -
недалеко от лагеря - первые три года рыли огромную, в виде креста, канаву
- опознавательный знак их стоянки, который можно было заметить с высоты.
Вначале, теплыми вечерами, собирались вместе, говорили о Земле,
вспоминали друзей и родственников, потом, когда темнело, рассматривали
крупные, незнакомые звезды. И казалось, что положение не так уж
безнадежно, что они рано или поздно вырвутся отсюда и вернутся домой. Но
потом, ночью, они стонали во сне, плакали, даже вскакивали в ужасе и
бежали друг к другу, ища утешения и поддержки. Однако, чем дальше, тем
реже случались подобные взрывы, прошлое отодвигалось, затягивалось туманом
времени, былые надежды и страхи все более представлялись им смешными, и со
временем они свыклись с тем, что вся их жизнь, большая часть жизни,
пройдет здесь и здесь же окончится, под вечно голубым небом, среди бурной
растительности этой мягкой плодородной земли. Канаву почти засыпало, и она
заросла так, что, даже стоя рядом, с трудом можно было разглядеть следы их
титанической работы.
Все свободные от добывания пищи часы они отдавали любимому делу:
Спиридонов писал очередной философский трактат, Калнынь и Павлов часами
ожесточенно спорили над шахматной доской, создавая математический аналог
"эвристического шахматного анализатора", а Кирабаев ничего не хотел знать
кроме поэзии, и его стихи - удивительный синтез средневековой арабской
лирики и европейского символизма - вызывали неизменное восхищение.
Так прошло десять лет, потом еще десять, появились болезни,
накапливалась усталость. И интерес к прежней работе начал падать. Они,
наконец, пришли к мысли, что все их творчество - лишь попытка искусственно
продлить прошлую жизнь, попытка вымученная и нелепая на этой далекой
планете. Нужен был новый смысл, который помог бы им просто и естественно
жить здесь, и друзья стали пристальнее всматриваться в то, что их
окружало, - деревья, растения - вслушиваться в шум ветра и голоса птиц.
Они, сами того не сознавая, пытались обнаружить следы того, что здешняя
природа не просто терпит их, но что она их приняла, и они постепенно
становятся необходимой частью ее существования.
И вот однажды появилось эхо. Спиридонов, обжегшись паром, громко
вскрикнул, и через несколько секунд этот крик прозвучал снова - сначала с
одной стороны поляны, потом с другой, уже глуше. Друзья переглянулись
удивленно и замерли. Через минуту крик опять повторился, только уже не
такой пронзительный и раздраженный, скорее даже уже не крик, а звук трубы,
его воспроизводящий, - мелодичный и яркий. Он снова прозвучал еще через
минуту, затем еще и еще, и каждый раз все дольше и все музыкальнее. Они
начали петь, кричать, стучать палками по железу и были буквально затоплены
какофонией звуков, которые эхо возвращало к ним со всех сторон. Потом этот
шум как-то упорядочился и стал походить на музыку, словно кто-то собрал
все звуки, обработал, пригладил и попытался найти в них гармонию,
насколько это было возможно.
- Вы слышите, она учится разговаривать, - уверял Калнынь, - природа
ведь - большой ребенок. До нас ей говорить было не с кем, и она молчала. А
теперь пытается и подражает.
Иногда среди ночи их будил голос, громко распевающий песню, - слов не
уловить, мелодия немного странная, - но голос, если вслушаться, был
кирабаевский, его интонации, Кирабаев часто напевал за работой. Так они
лежали 10 - 15 минут без сна, потом кто-нибудь не выдерживал, высовывался
из хижины и кричал:
- Прекратить!
- Прекратить, прекратить, прекратить... - сразу обрадованно трещало,
булькало, свистело со всех сторон, и тотчас складывалась мелодия со словом
"прекратить". Под нее они и засыпали.
Потом что-то случилось с атмосферой. Временами вся ее толща вдруг
становилась мощным увеличительным стеклом, и они видели то, что было
скрыто далеко за горизонтом. Прямо перед лагерем возникал океан
необыкновенной синей воды или вставал густой непроглядный лес с такими
высокими деревьями, что приходилось запрокидывать голову. А иногда картины
совсем непонятные - заснеженные скалы, пустыня с огромными барханами.

- И стало видно далеко-далеко, во все концы света, - обычно
комментировал каждое новое явление Спиридонов, содрогаясь в душе от этих
странных видений.
Однажды они услышали грозный ракетный рев, выскочили и увидели
корабль, идущий на посадку, потом раздался взрыв, оторвался искореженный
стабилизатор, сам корабль вновь подбросило вверх, и он исчез за
горизонтом. Все это происходило в десяти метрах от них, но не
чувствовалось ни ударной волны, ни опаляющего жара.
- Это она нам показывает нашу катастрофу, - догадался Калнынь. -
Что-то на поверхности взорвалось от пламени двигателей.
- Видимо, так, - согласился Спиридонов, - интересно было бы
посмотреть на это место.
Еще несколько раз они видели себя - как копают канаву, как ставят
свои хижины, как Павлов собирает из ракетного хлама свою знаменитую
"платформу-велосипед", на которой они совершали путешествия, или
конструирует солнечные батареи к кофеварке. Павлова показывали чаще
других, видимо, он сильно интересовал своими произведениями. Он был
замечательным механиком, способным из ничего создать полезную вещь. Но
иногда они могли часами наблюдать, как Павлов, огромный, в десяток метров
высотой, задумчиво сидит на пне, а глаза у него грустные - вот-вот
заплачет.
- Не было этого, - горячился в таких случаях оригинал, - не было у
меня никогда такого печального лица. Фантазируют, искажают реальность!
И вот однажды, несколько месяцев назад, они услышали далекий мощный
гул, доносившийся с запада из-за леса.
- Ракета, - вскочил Павлов, - это же корабль идет на посадку!
- Брось, - махнул рукой Калнынь, - опять наша хозяйка балуется. Это
же наш корабль. Двигатели наши - я слышу.
- А вдруг это все-таки настоящий?
- Я рассчитал, - повернулся к нему Кирабаев, - что теоретически в
этот сектор корабль может зайти раз в двести лет.
- А я все-таки пойду.
- Куда? Если это не фокусы нашей благодетельницы, то до источника
звука километров сто, не меньше.
- Ну и что! За две недели обернусь.
- Сходи, проветрись, - разрешил Спиридонов, - только помни, что тебе
не сорок, и даже не пятьдесят лет. Мы будем волноваться.
Уже много лет никто из них не отходил далеко от лагеря - силы не те -
и только Павлов время от времени все еще совершал походы, будто искал
что-то, иногда пропадая на два-три дня. Возвращался усталый, с черным
лицом и никогда ничего не рассказывал.
Павлов ушел, взяв с собой бластер и все заряды. Друзья смотрели, как
он идет, опираясь на палку, старый и совсем седой, долго смотрели, пока
его маленькая фигурка не скрылась за холмом.
Как только стемнело, они разожгли огромный костер и всю ночь
поддерживали его, молча сидели, глядя в огонь, и каждый думал: а что если
и правда это настоящий корабль, и их жизнь второй раз круто повернется?
Никакой радости по этому поводу они не испытывали, скорее тревога начинала
понемногу просыпаться в их душах. Что им делать на Земле - они теперь
музейные экспонаты, которых будут показывать экскурсантам: "Космонавты
прошлого века! Живая легенда!" Их друзья - кто живы - наверное, большие
начальники. Их девушки уже вышли на пенсию. А рев и грохот городов? А
прокопченная насквозь атмосфера?
Утром они увидели огромного, до небес, Павлова. Он шел медленно,
тяжело дыша, приближаясь к встающему на горизонте лесу.
- Толя, держись! Мы тебя видим! - закричал Спиридонов.
- Толя, толя, толя, толя, - запело все вокруг, засвистел ветер в
кустарнике и засуетились потревоженные птицы. Образ помутнел, съежился и
медленно растаял.
Через неделю они снова услышали грохот - сильные глухие взрывы один
за другим в течение нескольких часов доносились с той же стороны.
- Это наш корабль взрывается, мы еще много раз будем это слышать.
Нашей малышке понравился звук, вот она и развлекается и нас развлекает, -
объяснил Калнынь, но друзья видели по его лицу, что он сам не очень в это
верит.
Наступил юбилейный день. Аппарат удалось наконец наладить, но
Спиридонов никак не мог отделаться от вяжущего чувства беспокойства.
Что-то произошло в их мире, что-то изменилось, а он не мог понять - что.
Все собрались за столом. Кирабаев взял кружку с дымящимся напитком и
попросил слова:
- Сегодяшний день, - сказал он, - похож на все другие, так же как он
будет похож и на те, которые нам осталось прожить. Но все же мы должны его
отметить. Тридцать лет - внушительная дата. Мы прожили их в мире и
согласии, не потеряв себя и своего разума. Сегодня с нами нет Павлова, и
это омрачает наш праздник, но будем надеяться, что с ним ничего не
случилось, и он обязательно вернется. Скоро мы уйдем навсегда, и обычно
люди, подходя к этой черте, думают о том, что останется после них. Но нам
некому оставлять, некому передать ни мысли, ни рукописи. Однако мы не
исчезнем бесследно - наши образы, слова и дела запечатлелись в этой
природе, и мы будем еще долго, а может быть всегда, присутствовать во всем
окружающем. Ведь мы дали этому миру объективное существование. Без нас он
бы остался неуслышанным, неувиденным, непочувствованным. Без нас вся
видимая и невидимая жизнь сотни миллионов лет оставалась бы тенью и в этой
тьме небытия двигалась к своему неизвестному концу. А мы ее разбудили.

"Как он постарел, - думал Спиридонов, глядя на Кирабаева, - весь
высох и сильно сгорбился. Только глаза остались такие же, как в
молодости". Наконец он понял, что его тревожило: тишина, абсолютная тишина
уже который день. Никто не поет, не передразнивает их, не звенит
колокольчиками, не имитирует храпа Калныня. Все замерло, будто в испуге.
"Неужели что-то случилось с Павловым?"
Тут до них опять долетели звуки, только совсем другие, отрывистые и
резкие - три или четыре громких хлопка, потом еще и еще.
- А знаете, - неуверенно начал Кирабаев, - это очень похоже на
бластер, если бить с нескольких шагов в камень, в скалу.
- Но ведь он ушел так далеко?
- Что здесь далеко или близко? Может, наша малышка хочет, чтобы мы
услышали?
Снова донеслись выстрелы. Они встали и молча начали собираться.
- Ты останешься, - кивнул Спиридонов Калныню, - с твоими ногами мы
далеко не уйдем.
- Не преувеличивай, - поморщился тот, - до леса мы доедем на
платформе. И потом последнее время мне значительно лучше.
Они взяли с собой немного провизии и копья. Калнынь, как и
предполагал Спиридонов, сразу выдохся, и они крутили педали вдвоем, но все
равно продвигались довольно быстро. Отдыхая каждые полчаса, они тем не
менее преодолели за день приличное расстояние. Часто приходилось слезать и
переносить велосипед через ручьи или тащить его по рыхлой земле. Вечером
они свалились там, где стояли, и мигом уснули.
Проснулись рано и, ежась от утренней прохлады, двинулись дальше.
Спиридонов все время спрашивал Кирабаева, не сбились ли они, и тот,
сверяясь с компасом, успокаивал:
- Идем точно туда, где я засек звук.
Второй день перевалил за половину, когда они достигли опушки леса,
обливаясь потом от жары и падая от усталости. Целый час неподвижно лежали
в тени. Лес страшил их своей огромностью и темнотой, но когда двинулись
вглубь, оказалось, что в лесу прохладно и довольно светло. Шли медленно,
обходя огромные деревья, перебираясь через завалы.
- Вы обратили внимание? Здесь совсем не слышно птиц, - сказал
Калнынь. - Видимо, они в лесу не живут, что-то их пугает.
- Ладно тебе, - оборвал Спиридонов, - не нагнетай. Скоро вечер, и
птицы спать укладываются. А вообще шестой день никого и ничего не слышно.
- А ведь верно. Как я сразу не понял.
Им, привыкшим к широким пространствам, и в самом деле было в лесу не
по себе - тишина какая-то настороженная, и густой мох совершенно заглушает
шаги.
Начало быстро темнеть. Они остановились и стали устраивать ночлег.
Легли уже в полной темноте, и Спиридонов слышал, как Калнынь потихоньку
стонет и трет ноги. "Все-таки надо было оставить его дома", - подумал он,
проваливаясь в сон.
Снилось ему, что он идет по этому же лесу и разговаривает с
деревьями, травами, окликает пробегающих животных. А они молчат, почему-то
молчат на этот раз, словно что-то случилось.
Он проснулся, когда еще едва светало, и долго лежал, не решаясь
будить измотанных товарищей. Потом, повернув голову, увидел, что Калнынь
тоже не спит и смотрит на него.
- Ты что? - спросил он шепотом.
- Мне странный сон приснился, - ответил тот. - Я, еще совсем молодой,
- то ли курсант, то ли сразу после выпуска - иду со своей девушкой, уже не
помню, как ее зовут. Мы сворачиваем с Литейного на Невский. Кругом народ,
шум, толкотня, а я иду, держа ее за руку, и мы все время смеемся от
счастья. Народу все больше, давят со всех сторон, невозможно пройти. Я
предлагаю ей взлететь, мы взлетаем и летим над толпой. И смешно, и
страшно, но никто на нас не смотрит. Хотим взлететь еще выше, но нельзя -
везде над головой провода, сплошная сеть проводов. И тогда мы влетаем в
раскрытое окно, я вижу, что это моя комната, а на стуле - походный костюм,
и вещи собраны, и с тоской понимаю, что завтра старт.
- Грустный сон, - вздохнул Спиридонов, - я никогда не говорил тебе,
но почти все мои сны за тридцать лет - только о том времени, до полета. До
последнего полета.
- Это понятно. Там мы были молодыми.
Спиридонов полежал еще немного, потом набрал воздуха и рявкнул, что
было мочи:
- Штурман Кирабаев!
- Слушаю, - отозвался сзади глухой сонный голос.
- Доложите обстановку.
Кирабаев заворочался, оглядываясь, потом четко отрапортовал:
- Командир! Прямо по курсу и вокруг глухой лес. Небо чистое,
температура около двадцати по Цельсию.
- Просматривается ли цель?

- Нет еще. Но есть надежда, что идем правильно.
Они снова упрямо шли на запад. Калнынь отстал и тащился сзади, тихо
ругаясь сквозь зубы и проклиная бродягу Павлова. Лес начал редеть, они
обрадовались, прибавили шагу и еще через час ходьбы увидели сквозь
частокол деревьев огромную поляну впереди. Что-то на этой поляне было,
что-то очень необычное, огромное, ни на что не похожее.
- Ты видишь?
Кирабаев кивнул и, обернувшись к Калныню, взволнованно крикнул:
- Давай быстрей!
Последние двадцать метров они почти бежали.
"Почему мы так спешим?" - подумал Спиридонов, с тревогой
прислушиваясь к бешено стучащему сердцу.
Они вырвались из леса и, пробежав еще немного вперед, остановились.
Посреди поляны на высоком постаменте высился огромный памятник, целая
скульптурная группа - четыре человека в костюмах космонавтов стояли, обняв
друг друга за плечи.
- Да ведь это мы, только молодые, - ахнул подошедший сзади Калнынь. -
Это нам памятник. Значит, нас нашли?
- Не нас, планету нашли. И обломки ракеты. Где-то здесь произошел
первый взрыв.
- А что там написано по цоколю?
Подошли ближе, и Кирабаев, щурясь от бьющего в лицо солнца, прочел их
фамилии и тут же наткнулся на Павлова. Тот лежал мертвый в густой высокой
траве у самого постамента, зажав в руке бластер.
- Он вышел к этому месту три дня назад и хотел уничтожить памятник.
Видите, левый угол сильно оплавлен. Истратил все заряды и упал. Сердце.
- Зачем он это делал?
Потом они своими копьями долго и неумело рыли могилу и, отдав
последние почести, двинулись назад. Как-то тягостно и неуютно было стоять
рядом с собственным памятником.
Шли, все время оглядываясь на самих себя - юных, сильных, красивых.
Им было грустно. Только теперь они поняли, что лишь последние пять лет они
были настоящими посланцами Земли, подлинными космическими разведчиками.
Они добились того, что эта природа заметила их, приняла и полюбила. Но
почти четверть века пришлось принести в жертву. Видимо, дешевле заплатить
нельзя, и никому не удастся. И теперь вот стоит этот памятник, огромный,
величественный, - и все вокруг него сникло, съежилось, словно почувствовав
свою невзрачность и незначительность, окаменев от испуга перед мощной
техникой, еще недавно хозяйничавшей здесь.
Они шли к лесу, их длинные тени уже достигали опушки, и так же, как
тридцать лет назад, они чувствовали себя потерянными и чуждыми этому миру.
__________________________________________________________________________
Губин В. Д.
Г 93. Кругом пришельцы: Сборник фантастических рассказов. - М.:
Изд-во РУДН, 1992. - 152 с., ил.
ISBN 5-209-00516-X
Основная тема рассказов - попытка глазами героев увидеть
фантастическое, необычное в повседневной жизни. Книга поможет
читателю в формировании самобытного мышления, в выходе из оков
привычных представлений и стереотипов. Является как бы своеобразной
литературной иллюстрацией к научным трудам автора - философа по
профессии, продолжающего и в опубликованных, и в новых рассказах
традиции романтической фантастики в духе Р. Брэдбери, Р. Шекли и др.
Для широкого круга читателей.
ИБ ј 782
Художникї С. Ю. Гїаївїрїиїлїоївїа
Редакторї Л. Г. Тїяїгїлїоївїа
Художественный редакторї Е. А. Иїоїнїоївїа
Корректорыї Е. В. Кїоїлїчїиїнїа, Е. Е. Мїиїтїиїнїа
__________________________________________________________________________
Текст подготовил Ершов В. Г. Дата последней редакции: 19.03.2002
О найденных в тексте ошибках сообщать по почте: vgershov@chat.ru
Новые редакции текста можно получить на: http://vgershov.lib.co.ua/
Валерий Дмитриевич ГУБИН
ПЕРСОНАЛЬНАЯ ПЛАНЕТА
Фантастический рассказ
- Телепатией не увлекаетесь?
- Упаси Боже!

- А к телекинезу склонность есть?
- Никоим образом!
- Ясновидение?
- Не верю я в эту чушь!
- Ну что ж, беру вас в команду. Вылет десятого с Западного
космодрома. Отправляйтесь туда сегодня, ознакомьтесь с кораблем,
перетащите вещи.
Так капитан Большая рука беседовал с каждым из кандидатов, явившихся
по его объявлению. Большинству отказывал - либо совсем старые и больные,
либо давно бросили летать, не знают новой техники. Наконец двадцать
человек были набраны, двадцать из ста семидесяти стариков, откликнувшихся
на объявление: "Приглашаю космонавтов-пенсионеров, одиноких, на постоянное
место жительства на открытую мной планету с прекрасным мягким климатом,
где можно спокойно и счастливо, в дружеской компании провести последние
годы жизни".
Все двадцать были примерно одного возраста - пионеры межзвездных
перелетов, даже клички свои, модные в те годы, сохранили: Железный
организм, Межзвездный бродяга, Интеллигентный парень и т. д.
Они собрались на космодроме еще до рассвета, продрогшие от утренней
сырости, шмыгающие красными носами, но отчаянные и готовые на все. Они
решились навсегда оставить Землю, где родились и провели солидную часть
жизни, и теперь сам черт им не страшен. Несмотря на холод, в корабль никто
не забирался, ждали капитана. Тот, поднявшись на трап, оглядел свое
пенсионное воинство, которое радостно приветствовало его трудно
распрямляющимися руками, пересчитал все головы и обнаружил на одну больше.
- Эй, сэр, - спросил он маленького мужичка, прилепившегося сбоку к
толпе, - кто вы такой и что вам нужно?
- Раньше меня звали Задумчивый крепыш. Я психолог. Ходил с Красной
головой, имею награды.
- Вообще-то психолог мне не нужен.
- Возьмите меня, капитан. Коллектив у вас тяжелый, все пожилые,
столько обид и комплексов у каждого. Психолог вам пригодится.
- Возможно, вы и правы, - задумался на минуту капитан. - Ладно, так и
быть. Загружайтесь, ребята, - махнул он рукой и исчез в темном проеме.
Все собрались в кают-компании, и капитан долго рассказывал о том, как
нашел планету и где она находится.
- Сначала идем прямо на Глоб, не доходя два парсека, берем курс на
Талдом II и, наконец, подойдя вплотную, поворачиваем на четвертую звезду в
созвездии Веги. У этой звезды есть планета.
- Но ведь это за пределами зоны? Там никого нет. Если что случится,
нам никто не поможет.
- Конечно, за пределами. Вряд ли в зоне остались еще планеты,
необитаемые и пригодные для жизни. И никто нам не поможет, если что - это
правда. Отказаться не поздно, если боитесь.
Они стартовали только к полудню. На космодроме шел дождь, было тускло
и серо, провожающих не было.
Потянулись долгие унылые месяцы космического рейса. Команда, несмотря
на возраст, работала четко и слаженно, а монотонность труда скрашивалась
необычной целью, надеждой на обетованную землю. Раз в неделю они
собирались вместе, и Задумчивый крепыш умело и тактично вызывал
кого-нибудь на откровенный разговор, и обычно человек доверчиво
рассказывал, как правило, одно и то же - о своей несложившейся личной
жизни, о том, почему он к старости остался одиноким и никому не нужным.
Все жарко сочувствовали рассказчику, и тот будто сбрасывал камень с души,
оживал, светлел лицом. Крепыш к тому же знал массу анекдотов, и каждый
вечер заканчивался повальным хохотом.
Капитан позвал психолога в рубку в тот момент, когда они выходили из
зоны. Это было через восемь месяцев после старта:
- Смотрите, справа Кассиопея, слева Плеяды. Сейчас мы пересекаем
линию, их соединяющую. Здесь кончается зона. Дальше ни одного поста, ни
одного маяка. Вы когда-нибудь выходили туда?
- Нет, не пришлось. В мое время достигнуть этой границы было
подвигом. Половины жизни не хватало.
- Верно. Сейчас даже странно представить себе, как мы тогда летали.
- Но ведь и сегодня никто не ходит дальше зоны.
- Государственным запрещено, компании не рискуют, а частных кораблей,
подобных моему, раз-два и обчелся. Я тридцать лет копил на эту списанную
посудину.
- Но почему запрещено, почему не рискуют?
- Боятся. И, видимо, правильно делают. Это ведь другой мир.
- Чем же он другой?
- Этот мир наш. Вы в принципе не ждете здесь ничего неожиданного. А
раз не ждете, то ничего и не будет.
- Понятно... Что ж, я свою задачу выполнил, подготовил экипаж ко
всяким неожиданностям. У нас сложилась довольно спокойная и дружеская
атмосфера.

- Я знаю, спасибо вам. Видите эту точку - это Брегель. Там мы сделаем
последнюю отметку, после чего уйдем из зоны. Навсегда.
Прошло еще три месяца. Корабль уже держал курс на Вегу. Часто в рубку
заходили свободные от работы люди и подолгу смотрели на экран, в
космический мрак, прорезаемый редкими, сверкающими точками звезд. Это были
чужие звезды, знакомые только по атласам. И к чувству радостной надежды
примешивалась тоска по оставшейся где-то далеко-далеко родине. Но дольше
всех проводил там время капитан, и не только по должности. Последнее время
сутками, с редкими перерывами на сон и обед, он сидел в рубке неподвижно,
глядя на экран, глубоко задумавшись, иногда шептал что-то. Психолог
пытался подступиться, но капитан отмахнулся от него. В один из вечеров
Большая рука велел всем собраться. Он, наконец, решился - дальше молчать
не было смысла - объявить, что никакой планеты с прекрасным мягким
климатом не существует, он ее выдумал. Он попросит прощения у друзей,
объяснит, что все равно им терять нечего. И горючего, и припасов хватит не
на один год. Они будут нестись так в бесконечных просторах космоса,
оставив вахты, всю работу передоверив автоматам, проводя время в спокойных
беседах и отдыхе, дожидаясь своего последнего часа. Что может быть лучше
для одинокого космонавта, чем такой конец! Он был уверен, что сумеет
убедить их - никто не возмутится, не устроит скандала. Народ бывалый,
опытный, никаких иллюзий у них нет. И кто знает, все ли ему поверили,
когда он рассказывал сладкую сказочку перед стартом?
Тем не менее, пока входили и рассаживались, он сидел бледный и
старался унять дрожь рук. Потом поднялся, медленно обвел всех взглядом.
- Друзья, настало время сообщить вам нечто важное...
Тут с грохотом распахнулся люк, и ворвавшийся штурман Глаз-ватерпас
радостно завопил:
- Планета! Я видел планету!
- Где? Когда?
- Только что, я засек ее телескопом. Она прямо на фоне звезды.
Все бросились к нему в отсек. Они по очереди прикладывались глазом к
окуляру и восхищались:
- Смотри! Она же огромная!
- Дня через три будем на месте!
- Каков наш капитан - так точно вывести!
Капитан смотрел последним и тоже увидел отчетливую черную точку на
фоне голубого сверкающего гиганта. Это несомненно была планета. Очень
большая.
Он спускался по трапу вслед за психологом, когда тот обернулся и
спросил:
- Что же вы хотели сообщить нам, капитан?
- Вот это и хотел сообщить. А что?
- Ничего. Я так и думал, - ответил тот не очень уверенным голосом.
Они действительно подлетели к планете через три дня, вышли на
довольно низкую орбиту и стали жадно рассматривать ее, поражаясь размерам,
обилию лесов, воды, ее необычному голубовато-изумрудному цвету.
- Никаких следов цивилизации! - восторгался Железный организм.
- Я же вам обещал - это будет наша личная, персональная планета.
Сели через несколько суток и попали в утро. Как только замер грохот
двигателей, их обступила тишина и туман, густой утренний туман, в котором
плавали островки деревьев.
- Как здесь здорово, - прошептал кто-то сзади капитана, - как похоже
на Землю.
Когда голубой гигант поднялся выше, туман стал понемногу
рассеиваться, и проступило бескрайнее поле. В силу огромности планеты
видно было далеко, за десятки километров. Все высыпали наружу и бросились
в разные стороны от корабля.
- Назад, - загремел в динамике голос капитана, - дальше десяти метров
не отходить. Сначала спустим вездеход и обследуем окрестности.
Никто не спорил, космонавты повалились в высокую душистую траву, и
воздух был таким пьянящим и свежим, что все через некоторое время заснули.
Капитан с высоты своей рубки смотрел на распростертые внизу тела товарищей
и чувствовал, что что-то мешает ему так же безмятежно радоваться, что-то
настораживает.
"Откуда взялась здесь планета? Не должно ее быть. Такое совпадение
слишком невероятно. Хоть раз за последнее столетие, но наши корабли
пролетали здесь и не могли не заметить такой огромной планеты". Он наконец
решился спуститься вниз, обошел всех лежащих, постоял около каждого,
вглядываясь в смягчившиеся, даже разгладившиеся лица старых, много
испытавших на своем веку людей.
"Ничего, здесь мы наконец отдохнем, все наши горести и страдания
остались позади. Раз уж космос сделал нам такой подарок, мы останемся
здесь и построим славный дом, - думал он, понемногу успокаиваясь. -
Интеллектуальный парень наверняка будет прекрасным плотником - вон какие у
него ручищи, а Золотая улыбка - поваром, специалистом по настоящим супам,
пусть и вегетарианским, если здесь нет животных, - сколько можно глотать
синтетику!" Тут он опять почувствовал необъяснимую тревогу, все убыстряя
шаг, пошел к кораблю и уже бегом ворвался в рубку. Так и есть! На самом
горизонте чернела маленькая точка и как будто двигалась, постепенно
приближаясь и увеличиваясь. За те полчаса, что он стоял в неподвижности,
уперев в нее взгляд, она выросла в десятки раз. Капитан наклонился к
микрофону и сказал как можно мягче:
- Тревога! Срочно всем занять свои места! Срочно!

За те несколько минут, пока выполнялся приказ, точка выросла в
огромный, непроницаемо-черный вал, который совершенно беззвучно с большой
скоростью надвигался на них. Еще минута - и он накрыл корабль. Ничего не
произошло - ни удара, ни скрежета песчаной бури, просто на экране
воцарилась абсолютная кромешная тьма, будто они провалились в ничто.
- Капитан, мы в космосе! - крикнул штурман.
- Чушь! Какой космос? Соблюдайте спокойствие, - ответил капитан и тут
же увидел, как мрак, эта абсолютная чернота стала просачиваться сквозь
стенки корабля, словно они были сделаны из ноздреватого сыра. Кто-то
истерически вскрикнул, кто-то вскочил и бросился бежать, гремя каблуками
по стальному настилу. Капитан быстро шагнул к пилотскому креслу, но не
успел. Темнота объяла его со всех сторон - закрыла глаза, забила уши,
сомкнула рот. С исчезновением пространства исчезло и время, и он уже не
знал, как долго стоит тут, или лежит, или даже плывет в этом изначальном
бесформенном хаосе, который только ожидает рождения света, а до этого
рождения, наверное, еще миллионы и миллионы лет. Ему хотелось кричать,
плакать, жаловаться на судьбу, заманившую его на эту коварную планету, но
он продолжал тихо и неподвижно плыть в темноте, и мысли его, как яркий
фейерверк, неслись в голове, и он не мог уцепиться ни за одну, хотя и
неимоверно напрягался, понимая, что если не зацепится, то сойдет с ума.
Наконец, ему удалось - это была не просто мысль, а видение: он, еще
мальчик, лежит ночью в июле на стогу сена и ждет, когда упадет звезда,
чтобы загадать желание. Но звезды не собираются падать, поскольку еще
середина лета, и сияют над ним холодно и торжественно. Сияют так ярко, что
он, закрыв глаза, чувствует их сквозь веки. Но вдруг свет пропадает, он
открывает глаза и видит, что все звезды стали черными. Это не туча их
закрыла, они по-прежнему видны, но совершенно черные, гораздо чернее, чем
темное небо. Он в ужасе соскальзывает вниз, бежит к дому, ныряет в постель
и накрывается с головой...
Очнувшись, капитан увидел склонившегося над ним психолога, который
вглядывался в него.
- Вам плохо.
- Нет, ничего. Как команда?
- Полный порядок. Железный организм только никак не очухается.
Глубокий обморок. Старик все-таки.
- А снаружи?
- Посмотрите, - он помог капитану встать.
Капитан снова увидел бескрайнее поле с островками высоких неподвижных
деревьев.
- Пронесло, слава Богу!
- Как знать, - отозвался психолог.
- Что вы имеете в виду?
- Мне кажется, никакой планеты у четвертой звезды нет.
- А это что?
- Кто его знает. Может быть, наша галлюцинация, а может, еще
что-нибудь более неприятное.
- Не говорите ерунды. Самая настоящая планета. Только очень странные
атмосферные аномалии. Мы сейчас же отправимся обследовать окрестности.
- Слушаюсь, - ответил Задумчивый крепыш и отошел.
- Кто поедет со мной на вездеходе? - крикнул капитан.
Никто не отозвался.
- Что, пенсионеры, струсили?
- Переждать надо, шеф. Может быть, еще какие-нибудь чудеса
обнаружатся.
- Ждите, я поеду один.
- Я с вами, - сказал психолог.
Они ехали уже больше часа, но сверкающий нос корабля все еще был
виден сзади. С обеих сторон тянулось поле, перемежающееся маленькими
рощицами.
- По-моему, здесь никогда не бывает ветра. Деревья не шелохнутся.
- Может, и бывает, - ответил капитан, - и вообще внешне это очень
приятный и совершенно благополучный мир. Хотя, признаюсь вам, мне с первой
минуты тут что-то не по себе.
- Может быть, не поедем дальше?
- Это почему?
- Вон корабль уже почти скрылся, - обернулся психолог.
- Ну и что, у нас его точные координаты.
Психолог пожал плечами, и они понеслись дальше. Проехали еще
километров двадцать, но ландшафт существенно не изменился, разве что чуть
больше стало деревьев.
- Видимо, скоро начнется сплошной лес, надо возвращаться и готовить к
полету модуль. Без него мы здесь все равно ничего не обследуем.
Назад они ехали также долго, но корабль не показывался. Капитан
почувствовал, что у него вспотели руки. Наконец он резко затормозил.
- Что случилось?

- Здесь! Здесь место посадки корабля, будь он проклят!
- Но должен быть след от двигателей, а его нет.
- Вот именно.
Несколько минут они сидели в тишине, слушая, как стрекочут в траве
невидимые насекомые, потом поехали кругами, все более отдаляясь от
замеченной ими точки. Но никаких следов корабля не было. Через час мотор
закашлялся и заглох.
- Все, - Большая рука в сердцах хлопнул по штурвалу, - дальше пойдем
пешком. Кстати, хочу у вас попросить прощения, что пренебрег вашим
советом.
- Что уж теперь, - махнул рукой психолог, - пойдемте.
Они взяли оружие, аварийный запас и двинулись, решив так же ходить
расширяющимися кругами, теперь вокруг вездехода. Было жарко, от полевых
цветов поднимался дурманящий запах, они быстро выдохлись, сели отдохнуть,
опять пошли и опять быстро устали.
- Да, так мы далеко не уйдем!
- Что же делать?
- Ходить, по-моему, бесполезно. Давайте вернемся к машине, сядем и
подумаем, авось какая-нибудь идея нас осенит.
Вернувшись, они растянулись на траве и долго лежали молча,
разглядывая зеленоватое небо.
- Послушайте, Большая рука!
- Слушаю, - лениво отозвался капитан.
- Скажите, вы ведь не сюда вели корабль?
- Нет, я вообще его никуда не вел.
- Я понял это примерно с месяц назад, - сказал Крепыш и, помолчав,
снова спросил. - Попадали вы раньше в похожую ситуацию - авария корабля,
чужая планета?
- Да, два раза. Но каждый раз успевал послать SOS.
- А страшно было? Ведь SOS могли и не поймать.
- Не то чтобы страшно, но необычно. Как будто снова начинается жизнь,
с нуля.
- Теперь в третий раз.
- Вряд ли. Вдвоем у нас ничего не получится.
- Ну почему вдвоем? Найдем остальных. Я уверен, они живы и здоровы.
Просто кто-то с нами играет.
- Чур меня, чур! Что вы такое говорите, Крепыш! Я никогда не
сталкивался с чужим разумом в космосе и не хотел бы. Неразумный мир в
принципе прост и понятен. Во всяком случае, не коварен.
- Может, и этот не коварен. Вот посочувствовал нам и подарил планету.
- Я в детстве любил фантастику. Такой сюжет там часто встречался.
Он встал и полез в машину за сигаретами. Поднявшись на ступеньку,
услышал сдавленный крик психолога, обернулся - на них накатывалась черная
волна. Они мгновенно залезли под машину, почему-то так казалось
безопаснее. И опять будто повисли в кромешной первозданной тьме, и капитан
почувствовал, как оцепенело все тело. Понадобилась целая вечность, чтобы
преодолеть страшную тяжесть, подвинуться к краю стога, соскользнуть с него
и броситься к дому. Бежал он как во сне, словно продираясь через глубокую
вязкую грязь. Но, может быть, это и был сон. Только нужно было обязательно
добежать и схватиться за ручку - иначе все пропало. И сам дом как-то
расплывался в ночи и выглядел чужим. Но капитан бежал к нему на ватных
ногах, тяжело дыша, чувствуя, что вот-вот разорвется сердце. Наконец, он
схватился за ручку и крепко сжал ее - большую, толстую дубовую ручку,
отполированную двумя поколениями его родичей - и в тот же миг все исчезло.
Он поднял голову и посмотрел на психолога - тот лежал, уткнув лицо в
ладони.
- Крепыш, вставайте, пора двигаться дальше.
Они снова пошли удаляющимися от вездехода кругами, но не успели
сделать и одного, как быстро стемнело, зажглись звезды. Остановились в
растерянности и тут же увидели за ближайшим леском яркое синее зарево,
отражающееся в черном небе.
- Вот и наши друзья, - спокойно сказал психолог и с хрустом
потянулся.
Когда они через час подошли к лагерю, там вовсю кипела работа.
Корабль лежал на земле, бортовые люки были открыты. Одни космонавты
выносили ящики, другие в свете прожекторов натягивали брезент на
металлический каркас - сооружали огромную палатку.
Путешественников встретили радостными криками:
- Долго же вы пропадали! Что-нибудь случилось? Где вездеход?
- Горючее кончилось. Он здесь, поблизости.
- Прошу к столу, - позвал их Золотая улыбка, - ужин еще горячий.
Они ели и разглядывали своих вновь обретенных товарищей, будто видели
их впервые. Те, не обращая больше на них внимания, усердно трудились.
- Вы по-прежнему считаете, что весь этот мир - галлюцинация? - тихо
спросил капитан.

- Похоже. Непонятно только, какая сила его держит, да еще в таком
правдоподобном облике.
- А какая сила держит нашу Землю?
- Разве Земля - чья-то галлюцинация?
- Нет, так же, как и эта планета. Это не фантом, нечто другое. Все
дело, видимо, в сознании. Возможно, вообще ничего не существует, если нет
сознания.
- Не понимаю.
- Я сам не понимаю. Может быть, скоро пойму, тогда поделюсь с вами.
Спал капитан хорошо. Впервые за много месяцев спокойно и безмятежно,
как ребенок. Но проснулся раньше всех, потому что перед пробуждением
прежнее тревожное чувство возникло в нем и засвербило, прогоняя сон. Он
встал и, осторожно ступая между спящими в мешках товарищами, пробрался к
выходу. Чувство постепенно оформилось в странную мысль: нужно срочно
что-то сделать, чтобы закрепиться.
Выйдя из палатки, он осмотрелся и тут же увидел: оттуда, где вставала
заря, бесшумно неслась черная волна, такая же, как прежде, огромная и
жуткая. Капитан прошел немного вперед, лег на теплую землю, даже прижался
к ней щекой, словно в поисках последней опоры, и замер.
Его беззвучно накрыло темное покрывало, и вот он опять словно
барахтается, словно плывет в этом мраке, и чудится ему, что он
действительно в космосе и даже видит очень тусклое мерцание далеких звезд.
"Опять ничего нет", - думает он, и ему становится тоскливо и страшно. И
тут же он видит себя то ли на улице, то ли в поле, кругом туман, и
впереди, почти скрываясь в нем, идет женщина, очень быстро идет, а он
старается не отстать.
- Послушайте, кто вы? - кричит капитан, но голос его звучит глухо и
слабо.
- Кто мы? - Она слегка поворачивает голову, но он все равно не видит
ее лица. - Мы - летящие сквозь время и пространство, мы - слушающие всякий
зов, мы - стерегущие тайну всего, что существует... Но что это для твоего
слабого ума...
- Не могли бы вы остановиться? Я очень устал!
- Мы не можем остановиться. Мы уже уходим. Мы всегда уже уходим.
Зачем тебе бежать вслед? Мы тебя слышали. Теперь ты один иди дальше.
- Но у меня нет сил, я не знаю, что делать...
- Ничего не надо знать и делать. Ты просто живи и слушай, как наше
дыхание касается твоего уха, как завещанное осеняет тебя своим крылом. И
сил тебе хватит, пока не померкли солнце и свет, и луна и звезды, и не
нашли новые тучи вслед за дождем...
Капитан ощутил, как теплая слеза стекает по щеке, открыл глаза и
увидел, что Задумчивый крепыш сидит невдалеке на корточках и что-то
рассматривает в густой траве.
- Пока не порвалась серебряная цепочка, - прошептал капитан,
вспоминая, - и не разорвалась золотая повязка, и не разбился кувшин у
источника, и не обрушилось колесо над колодезем...
- Вы что-то сказали? - повернулся к нему психолог.
- Да нет, ничего, странный сон приснился.
- А я тут ползаю вокруг, смотрю траву и думаю, что был неправ. Эта
планета - никакая не галлюцинация. Не может она быть такой подробной.
Смотрите: вот цикорий, а вот это зверобой, точно такой же четырехгранник,
как у нас на Севере. А вот здесь, подальше, видите, - это кукушкины слезы.
Фиолетовый узор такой странный, он почему-то всегда меня волновал. Нет,
все это совершенно объективно существует, разве не так?
- Да, куда уж объективнее, - усмехнулся капитан и почувствовал, как
легкое теплое дыхание коснулось его уха.
- И ветер здесь есть, - продолжал радоваться Крепыш, - вон как листья
затрепетали на дереве у палатки!
__________________________________________________________________________
Губин В. Д.
Г 93. Кругом пришельцы: Сборник фантастических рассказов. - М.:
Изд-во РУДН, 1992. - 152 с., ил.
ISBN 5-209-00516-X
Основная тема рассказов - попытка глазами героев увидеть
фантастическое, необычное в повседневной жизни. Книга поможет
читателю в формировании самобытного мышления, в выходе из оков
привычных представлений и стереотипов. Является как бы своеобразной
литературной иллюстрацией к научным трудам автора - философа по
профессии, продолжающего и в опубликованных, и в новых рассказах
традиции романтической фантастики в духе Р. Брэдбери, Р. Шекли и др.
Для широкого круга читателей.
ИБ ј 782
Художникї С. Ю. Гїаївїрїиїлїоївїа
Редакторї Л. Г. Тїяїгїлїоївїа
Художественный редакторї Е. А. Иїоїнїоївїа
Корректорыї Е. В. Кїоїлїчїиїнїа, Е. Е. Мїиїтїиїнїа

__________________________________________________________________________
Текст подготовил Ершов В. Г. Дата последней редакции: 19.03.2002
О найденных в тексте ошибках сообщать по почте: vgershov@chat.ru
Новые редакции текста можно получить на: http://vgershov.lib.co.ua/
Валерий Дмитриевич ГУБИН
ПРОРЫВ
Фантастический рассказ
Командующий с трудом оторвался от карты и подошел к экрану. Наверху
ничего не изменилось. По-прежнему шел снег, уже третий месяц, только в
последнее время снежные хлопья стали крупнее. Несмотря на низкую
температуру, они быстро таяли, превращая в непроходимую кашу поля и
дороги. "Да, уже третий месяц, как продолжается этот странный снегопад", -
командующий долго стоял, провожая глазами огромные тягачи с ракетными
установками, которые беззвучно плыли по грязевой реке. Там, снаружи, все
сотрясалось от рева и грохота, а здесь, в бункере, отзывалось лишь легкой,
едва ощутимой дрожью. Загудел дверной зуммер, щелкнул замок. Командующий,
не оборачиваясь, спросил:
- Кто проходит?
- Двадцать четвертый дивизион, - ответил хриплый, прокуренный голос
начальника штаба, - сорок машин идет на перевал. Это увеличит дальность
стрельбы на...
- Знаю, - оборвал командующий и вновь погрузился в свои мысли,
которые казались ему такими же серыми, как этот серый день. Его даже днем
назвать было трудно, просто чуть-чуть светлело по сравнению с ночью. "Я
так давно не видел солнца, что уже не смогу представить, как бы выглядела
эта местность в его лучах. Скорее всего я его никогда больше не увижу. И
вообще, солнце не для нас, оно прочно скрыто за этой толщей пепла, пыли и
смрада".
Он вспомнил, что именно в двадцать четвертом дивизионе год назад
вручал награды, вспомнил ничего не выражающие глаза солдат за стеклами
противогазов, солдат, которые десять лет шли за ним по этой бесконечной
радиоактивной пустыне, где больше не было ни лесов, ни городов и где,
казалось, горы превратились в покатые холмы. Это были глаза людей, для
которых весь смысл существования заключался в том, чтобы в день проходить
по 150 - 200 километров, налаживать установки, бить по невидимому,
скрывающемуся где-то за горизонтом врагу, а потом сразу сниматься и
уходить из-под ответного удара.
- Скорость ветра на перевале? - спросил он, продолжая глядеть на
экран.
- 90 - 120 в час!
- Страшное дело. Боюсь, что к десяти они не выйдут на позицию.
- Должны выйти. Первая колонна уже на подходе.
- Ладно. Что у вас ко мне?
Он слушал о трудностях с горючим, о нехватке заправщиков и
недостаточной их мощности, о последних радиоперехватах, о необходимости
урезать рацион воды, так как очистные установки не справляются, словом, -
о десятках вещей, до которых ему не было никакого дела, но они требовали
его решения, и потому он с большим усилием заставлял себя вникать в смысл
говоримого, а перед ним опять проплывали глаза солдат двадцать четвертого
дивизиона. Никогда ранее он не командовал такими стариками, им ведь сейчас
всем уже за тридцать, а выглядят они еще старше. Солдаты неудержимо
стареют, и никто уже больше не придет им на смену.
Он вспомнил, как некоторые, будто нечаянно, роняли коробочки с
орденами в грязь, и никто не нагибался поднять, а он тогда делал вид, что
не замечает.
На совещании штаба, бесконечно длинном, он сидел, полузакрыв глаза, и
слушал, как говорили об окончательных сроках и местах нанесения ударов, о
дивизиях, которые пойдут в прорыв, о направлении радиоактивных выбросов и
усилении средств защиты. И только время от времени кивал, когда
докладывающий начальник оперативного отдела апеллировал к нему как к
последней инстанции.
Все уже расходились, когда вошел взволнованный адъютант, наклонился к
уху командующего и прошептал так, что услышали все:
- Двадцать четвертый дивизион исчез!
- Уничтожен?
- Нет, просто исчез. На перевале его нет, все три дороги, ведущие
туда, мы уже прочесали - никого.
- Смеетесь, что ли? - вмешался начштаба. - Сорок тягачей с ракетами
испарились?
Адъютант пожал плечами.
- Карту маршрута, - потребовал командующий. Он развернул ее и, держа
в руках, долго вглядывался во все повороты и изгибы трассы, будто хотел
увидеть сквозь эту потертую бумагу дорогу, изрытую гусеницами вездеходов,
расплывшуюся, раскисшую - наиболее короткий путь к перевалу. Потом
подозвал адъютанта, ткнул пальцем:
- Едем сюда. Машину!

И снова он испытал мучительный приступ удушья, когда с помощью
ординарца влезал в огромный защитный балахон и натягивал респиратор,
почему-то пахнущий уксусом.
Темно-зеленая машина на воздушной подушке уже ревела, слегка
покачиваясь в десяти метрах от входа. Ближе она подойти не могла, и эти
десять метров нужно было пройти пешком. Но даже одетый в сверхбезопасный
костюм, командующий со страхом ступал по этой бурой, чавкающей под ногами
земле. Он боялся не радиации, которая у почвы была выше, чем в воздухе, он
боялся самой земли - оскверненной, бесстыдно вывороченной наизнанку,
прожаренной на десятки метров вглубь взрывами и излучением. В наступающих
сумерках она казалась ему огромным смертельно раненным зверем, который еще
способен на последний прыжок.
Садясь в кабину, он вдруг опять, в который раз за последние годы,
вспомнил, какая удивительная погода стояла в конце октября, за три дня до
войны. Листва уже вся облетела, ночные заморозки добили последние островки
зеленой травы на газонах, но вдруг в один из вечеров город наполнился
запахом молодых распускающихся почек, рыхлого прелого снега - запахом
весны, сильным и волнующим. Он пробивался через бензиновую гарь, упрямо и
настойчиво лез в ноздри и дурманил голову. Стояла теплая погода, люди в
распахнутых пальто ходили, слегка ошалев, и недоуменно переглядывались.
Что это было, какие климатические аномалии вызвали такой эффект - никто
тогда не догадывался, а спустя три дня никому уже не было до этого дела.
Мотор гудел мощно и ровно, они шли с большой скоростью, и снег за
стеклами, подсвеченный фарами, летел параллельно земле. Командующий
спохватился, что все еще сидит в респираторе, и торопливо сдернул его с
лица.
Это появилось у него давно - то ли пять, то ли десять лет назад, а
может, еще раньше - страх от все более крепнущей уверенности, что
настоящий его враг не там, за горизонтом, и настоящая опасность - не
ракеты и лазеры. Враг здесь, за окном, в этой темной массе земли,
несущемся снеге, серых свинцовых облаках. Его враг - сама природа. Заложен
ли в ней какой-то особый сверхчеловеческий разум или это тупой упрямый
инстинкт животного - но она за последние десятилетия сделала все, чтобы
сбросить с себя человека, даже такой ценой, как война, сбросить с себя это
ненасытное племя, которое ее уродовало, загрязняя воду и воздух, сводя
леса, затопляя землю, безжалостно уничтожая все живое, что не обладало его
хитростью и коварством. Раз за разом срывались переговоры, и люди,
приходившие к власти, становились все свирепей и нетерпимей, все больше
появлялось недовольных, ожесточенно требующих пищи, сносного жилья и
чистого воздуха. Казалось, сама атмосфера в последние годы перед войной
была пронизана ненавистью и страхом. И ничего не помогало - никакие усилия
производства, никакие реформы, никакие призывы мудрецов и философов -
какая-то мощная сила толкала и толкала их к краю пропасти.
- Мы на месте, - обернулся водитель, - только слева и справа глубокий
откос.
- Посвети направо.
Луч прожектора выхватил длинный ряд установок с тупыми рылами ракет
над кабинами. Тягачи стояли полукругом, огибая холм, готовые в любой
момент отразить нападение.
- Вот они! - крикнул адъютант. - Все здесь, субчики, спрятались! И
как это вы догадались...
- Заткнись, - велел командующий, - соедини меня с ними.
Адъютант завозился над рацией, щелкая тумблерами, потом протянул
шлемофон.
- Солдаты двадцать четвертого! Здесь я, ваш командующий. Вы меня
слышите?
Темный строй машин стоял неподвижно, словно ни одной живой души там
не было.
"У них еще и тяжелые пулеметы", - подумал командующий, заметив, как
ежится адъютант.
Наконец, мигнули фары одного грузовика, потом другого, и цепочка
огней побежала вдоль строя.
- Солдаты, - вновь заговорил он глухо, но внятно, - вы покинули
боевую позицию. Я хочу знать, в чем дело и кто теперь вами командует?
- Шеф, - запищал в динамике голос командира дивизиона, - я ничего не
мог сделать с ребятами, они меня на мушке держат. На перевал выходить не
хотят. Говорят - уйти не успеем: дорога совсем плоха и сильный ветер. И
знаете, шеф, - они правы.
- Да, они правы. В отличие от вас. Вам надо было застрелиться.
- У меня еще есть время, генерал, - с вызывом ответил тот.
- Солдаты, - возвысил голос командующий, - после залпа вы наверняка
не успеете уйти с перевала. Один шанс из тысячи. Я знал это заранее и тем
не менее послал вас. Вы можете сейчас бросить машины и разбежаться куда
попало. Но куда вы пойдете? Ни семьи, ни близких у нас с вами нет. Вы
лучше меня знаете, что на всей земле никого не осталось кроме двух армий,
сцепившихся в последней схватке. Я мог бы, хотя никогда этого не сделаю,
послать на перевал другой дивизион. Но через месяц или два все равно
придет ваша очередь. Надо держаться, пока мы люди. А без армии вы, а глядя
на вас и другие, превратятся в стадо диких зверей, дрожащих от холода и
страха, зарывающихся в землю и воющих по ночам на небо. Я приказываю вам
идти вперед. У вас нет выбора, и у меня тоже.

Командующий замолчал, и потянулись длинные, тоскливые, свербящие, как
зубная боль, минуты ожидания. Адъютант все ежился, хотя в кабине было
жарко.
Наконец, взревел мотор первого тягача, и он, тяжело переваливаясь на
ухабах, двинулся вверх, к дороге. Затем раздался грохот пускателей еще
десятка машин.
- Домой, - бросил командующий и выпустил шлемофон из влажной руки.
Назад они неслись так же быстро. Пришедший в себя адъютант тихонько
что-то насвистывал, потом сказал:
- Странно. Люди столько времени воюют, в каких только передрягах ни
побывали, и вдруг - испугались.
- Это не страх. Смерти они не боятся.
- Что же тогда?
- Не знаю. И они не знают.
По данным разведки, удар был нанесен точно. Хотя до места операции
было свыше 200 км, почти половина неба на юге стала багровой. Казалось,
бой идет совсем рядом.
- 800 рентген в час, - начал отсчет оператор.
Командующий опять стоял у экрана и смотрел на пульсирующее зарево,
стоял час или два, не шелохнувшись.
- 600 рентген, - гундосил оператор.
Командующий подошел к пульту, снял трубку. Услышав ответ начальника
штаба, спросил:
- Что там с двадцать четвертым?
- Накрыли. Видимо, никто не ушел. Там сейчас ад.
Командующий до самого утра ходил от стены к стене и все пытался
вспомнить, о чем он думал днем и потом - по дороге к перевалу, и как это
было бы хорошо: отключиться и думать о чем-нибудь, что не имеет никакого
отношения к окружающему его сейчас.
- 550 рентген.
Голова была пустой. Какие-то переживания ворочались в нем, не находя
слов, и ничего, абсолютно ничего значительного не вспоминалось. Потом он
подумал, что память имеет смысл тогда, когда есть будущее, в противном
случае она - излишняя роскошь.
Он лег и попытался уснуть. Иногда ему казалось, что он уже спит и
даже видит жену и детей, они, улыбаясь, прошли мимо, командующий попытался
их остановить, взмахнуть рукой, но рука была тяжелой и не отрывалась от
койки. И в то же время он не спал, потому что слышал голос оператора,
слышал, как заходил начальник штаба, что-то взял со стола и на цыпочках
удалился.
- 220 рентген.
"Пора, пока первые колонны подойдут, радиация будет допустимой", - он
встал, взял трубку и сказал:
- Начинайте.
Бункер опять задрожал мелкой частой дрожью. Зарево начало тускнеть,
зато все шире расходилось по горизонту. Армия неудержимо вливалась в
прорыв.
__________________________________________________________________________
Губин В. Д.
Г 93. Кругом пришельцы: Сборник фантастических рассказов. - М.:
Изд-во РУДН, 1992. - 152 с., ил.
ISBN 5-209-00516-X
Основная тема рассказов - попытка глазами героев увидеть
фантастическое, необычное в повседневной жизни. Книга поможет
читателю в формировании самобытного мышления, в выходе из оков
привычных представлений и стереотипов. Является как бы своеобразной
литературной иллюстрацией к научным трудам автора - философа по
профессии, продолжающего и в опубликованных, и в новых рассказах
традиции романтической фантастики в духе Р. Брэдбери, Р. Шекли и др.
Для широкого круга читателей.
ИБ ј 782
Художникї С. Ю. Гїаївїрїиїлїоївїа
Редакторї Л. Г. Тїяїгїлїоївїа
Художественный редакторї Е. А. Иїоїнїоївїа
Корректорыї Е. В. Кїоїлїчїиїнїа, Е. Е. Мїиїтїиїнїа
__________________________________________________________________________
Текст подготовил Ершов В. Г. Дата последней редакции: 19.03.2002
О найденных в тексте ошибках сообщать по почте: vgershov@chat.ru
Новые редакции текста можно получить на: http://vgershov.lib.co.ua/
Валерий Дмитриевич ГУБИН

ШЕСТЬ ДНЕЙ
Фантастический рассказ
Андрей проснулся, услышав высокий серебряный голос трубы, и подумал -
как хорошо, что тебя будят подобным образом. Открыл глаза, и оказалось,
что это играет отец, смешно раздувая щеки. Тогда он понял, что все еще
спит, и попытался задержать сон, но тот распадался, разлезался по кускам.
Пришлось вставать. Мелодия еще звучала в ушах, но все тише, потом совсем
смолкла, и стал слышен обычный монотонный шум улицы, слышен, несмотря на
плотно закрытые окна и толстые шторы.
Андрей подошел к окну и посмотрел на термометр. Он каждое утро
смотрел на него, словно ему нужно было не на работу идти, а в турпоход на
лыжах. Три мощных трайлера у гостиницы напротив прогревали моторы,
окутавшись облаками сизого дыма.
"Летом придется ставить кондиционер, иначе тут не продохнешь. Чтоб он
провалился, этот экспериментальный район".
Его соблазнил тридцатиэтажный гигант с солярием, бассейном, подземным
гаражом. Но напротив оказалась гостиница для шоферов. Говорили, что в
верхних этажах воздух чище, но Андрей не очень в это верил - в нескольких
километрах от дома дымила мощная ТЭЦ.
Через полчаса он раскачивался в такт вагону метро и пытался
задремать. Вот уже месяц, как Андрей отказался от машины, надоели пробки и
вечные опоздания, и был даже доволен - у него появилось сорок минут
абсолютно свободного времени. И обычно в это время его посещали ленивые,
неспешные и потому особенно приятные мысли. Правда, полностью отключиться
не удавалось. Помимо его воли в голове намертво замкнулись необходимые
связи и вспыхивали время от времени, не давая забыть о себе: выяснить
насчет "Проекта-54", позвонить Николаеву и далее более мелкое - зубной
врач, очки, путевка, зимняя обувь и еще с десяток сигналов, периодически
поступающих в мозг. Это не особенно досаждало, и Андрей был доволен своей
жизнью, работой, сумасшедшей нагрузкой, с которой пока легко справлялся.
Последние годы он жил в суматошном, лихорадочном напряжении, и каждая
минута была наполнена его усилиями, не пропадала зря, не уходила в песок.
Только иногда нападали вдруг мимолетные необъяснимые приступы хандры,
связанные с ощущением, что чего-то очень важного не хватает во всех его
трудах и стремлениях. Он объяснял их переутомлением и тотчас забывал об
этих странных приступах, взявшись за решение очередной интересной
проблемы, благо таких проблем в его работе хватало: Андрей работал в
институте хроноскопии, в отделе альтернативных моделей исторического
времени.
Секретарша, машинально улыбаясь, протянула ему бланк-заказ:
- Вам подписано.
- Как? Уже? А Николаев знает?
Она все с той же приклеенной широкой улыбкой пожала плечами.
Андрей выскочил в коридор и судорожно стал шарить по карманам в
поисках сигарет. Потом вспомнил, что полгода назад бросил курить.
"Наконец-то и мне повезло. Просто не верится! Молодец, Николаев,
сдержал слово", - и он, глубоко вдохнув пахнущий хлоркой воздух
институтского коридора, побежал к себе.
Когда вокруг проступили стены большой светлой комнаты с потертым
туркменским ковром над диваном, у Андрея радостно забилось сердце, и он
опустился прямо на пол. Только сейчас он почувствовал, как сильно устал.
Почти трое суток с небольшим перерывом на сон они вместе с руководителем
маршрута просчитывали направление поля, график энергетической нагрузки, ее
запас на случай ошибки. И вот получилось! Он находился в квартире своего
детства в неказистом пятиэтажном доме, затерянном в глубине Щиповских
переулков, в Москве, в июле 1954 года. Родители, по его расчетам, еще в
начале месяцав месте с ним уехали в Крым.
Он долго сидел, прислушиваясь к тишине квартиры, к крикам детей за
окном, смотрел на трепещущие зеленые блики на стенах и потолке. Потом
встал и, разминая затекшие ноги, пошел в коридор, достал запасной ключ,
висящий под счетчиком. Паркет, как в детстве, скрипел, каждая плитка
издавала свой собственный звук.
Андрей снова, как много лет назад, летел вниз по лестнице, пропахшей
кошками и кухонными запахами, и потолок над каждой площадкой так же чернел
следами сгоревших спичек. Выбежав во двор, он огляделся. Солнце уже
перевалило зенит, и весь двор был в тени густых высоких тополей,
отгораживающих его от улицы. У флигелька в глубине двора сидел маляр
Гриша, как всегда в это время дня пьяный, и голосил, подыгрывая себе на
гармошке:
- Придет весна, поедем мы в Сухуми...
- Здравствуй, дядя Гриша!
- Здравия желаем, начальник, - Гриша попытался приподняться, но ноги
его не держали.

- Дядя Гриша, ты меня узнаешь?
Гриша посмотрел на Андрея слезливым взглядом и обиделся:
- Почему нет? Я и выпил всего ничего. Ты полковник из двенадцатой. Но
я тебя не боюсь.
- Не боишься? - удивился Андрей.
- Нет! Я вообще никого не боюсь. Вон спроси учителя. Опять он с
Тонькой идет, зараза.
Андрей обернулся и вздрогнул, увидев Геннадия Петровича, потому что
все время именно таким его и вспоминал - высоким, худым, в офицерском
кителе без погон и штатских брюках. Все тот же шрам на виске и глубоко
запавшие грустные цепкие глаза. Он шел медленно, прихрамывая, тяжело
опираясь на палку. А рядом девушка в синем платье, довольно коротком для
пятидесятых годов, и лицо у нее очень странное, необычное - то ли
подростка, то ли женщины, то ли очень красивой, то ли дурнушки. И потому
от него было трудно оторваться. Андрей был уверен, что никогда не видел ее
раньше, в своем детстве, и в то же время какое-то смутное воспоминание
брезжило в голове еле-еле и приятно волновало.
- Геннадий Петрович! - шагнул он навстречу.
Учитель остановился, будто испугавшись.
- С кем имею честь?
- У меня к вам дело, - Андрей смотрел то на учителя, то на его
спутницу, просто не мог оторваться от нее и злился на себя за это, - я из
Академии наук, по поводу вашего изобретения.
- У меня нет никакого изобретения, - глаза учителя, беспокойные,
тоскующие, словно впились в Андрея.
- Я имею в виду те идеи, над которыми вы работаете сейчас.
- Откуда вы знаете про мои идеи?
- Я объясню вам, - замялся Андрей, озираясь по сторонам, - но, если
можно, не здесь.
Учитель схватил девушку за руку и двинулся к парадному.
- Так как же?
- Сейчас я занят, - откликнулся с каким-то надрывом Геннадий
Петрович, - зайдите попозже, к вечеру. Или завтра.
- Сегодня, в пять! - решил проявить настойчивость Андрей.
- Хорошо, хорошо, - учитель даже не повернул головы, спеша к дверям,
- я живу в восьмой квартире.
- Знаю. Буду к пяти, до встречи. - Андрей отошел, потом обернулся и
увидел, что они стоят в дверях и смотрят ему вслед.
- Ну что, понял? - гаркнул ему в ухо Гриша, которого он чуть не сбил
с ног. Тот уже стоял, покачиваясь, посредине двора. - Если он учитель, так
ему можно чужих девок хватать?
- Тебе-то что? - удивился Андрей.
- У меня на Тоньку свои виды. Я с ее отцом в корешах.
- Нужен ты ей, алкаш задрипанный, - такой девушке!
- Но ты, потише, - Гриша будто протрезвел от злобы и почти не
качался, - я не посмотрю, что ты полковник, - он сунул руку в карман, - я
срок тянул, мне человека пришить - раз плюнуть!
Гриша быстро заводился, в уголках рта выступила пена. Старинный
детский страх перед жуткой послевоенной шпаной зашевелился в Андрее, но,
внимательно посмотрев на Гришу, он вдруг увидел, что это теперь никакой не
дядя для него, а просто парень лет тридцати с изможденным синюшным лицом и
бегающим злобно-трусливым взглядом.
- Поди проспись, урка дешевая, - нарочито громко рявкнул он и,
повернувшись, направился к воротам.
Он двинулся по Большой Серпуховской к метро, потом повернул на
Житную, шел и радовался густой буйной зелени, чистому воздуху,
разноцветным шарикам мороженого, купленного у метро, и чуть не подпрыгивал
временами от переполнявшего его счастья. Почему-то вспомнилась прочитанная
в детстве "Сказка о потерянном времени" - о том, как злая волшебница
превратила нескольких мальчиков и девочек в стариков по внешности, оставив
их детьми в душе. Сейчас он такой же пожилой ребенок, который только
притворяется, что ему за пятьдесят, что у него приличный живот и резкие
морщины вокруг рта. Все здесь было миром его детства, как же он сам мог
оставаться взрослым? Церковь, в которую попала немецкая торпеда, все еще
стоит без купола, одни стены. Сколько дней он провел с друзьями в ее
развалинах! Калужская площадь с ее бесчисленными палатками, магазинчиками,
забегаловками - здесь можно выпить морса, купить пирожков с капустой и
иногда проникнуть в темный церковный зал "Авангарда" через выход.
"Боже мой, как хорошо, - думал Андрей, вытирая пот со лба, - как
хорошо, что можно вернуться в этот давно исчезнувший мир и почувствовать
себя дома". Его поразила тишина этого мира. Он остановился и огляделся.
Действительно, машин мало, чаще улица пуста от них, но не это было
причиной тишины. Он вдруг понял, что тишина у него внутри, что перестал
вращаться маховик с фамилиями, датами, телефонами и неотложными делами.
Его собственный мир стал казаться отсюда каким-то нереальным, вроде миража
в жарком мареве пустыни. Андрей в первый раз почувствовал всю
фантасмагорию своего перемещения. Его затопила сильная, давно не
переживаемая - может быть, со времени детства - радость.

По этому мягкому от жары асфальту он совсем недавно проходил, а эти
перила еще, возможно, хранят отпечатки его рук. Его детство и юность так
органично вплетались во все эти площади и переулки, что, кажется, исчезни
он тогда - и все окружающее понесло бы невосполнимую утрату.
Андрей сел на скамейку и просидел так час или два, оглушенный
ожившими воспоминаниями. Он вглядывался в лица прохожих - они были совсем
другими, чем лица его современников. Недавнее жестокое время, нужда,
настороженность проявлялись во всех лицах, в том, как люди смотрели,
разговаривали. И все это странным образом сочеталось с беспечной
наивностью того, как они вдруг улыбались, как удивлялись чему-нибудь,
широко раскрыв глаза и размахивая руками. Таких добродушных и по-детски
доверчивых лиц Андрей давным-давно не видел, а может быть, просто не
замечал. "И чему они все улыбаются? Что-то больно много веселых лиц".
Осоловелый от жары и усталости, но просветленный, с блестящими от
нервного возбуждения глазами, он ровно в пять позвонил в квартиру учителя
- несколько длинных звонков. Дверь открыла Тоня и тотчас испуганно
отступила в глубь коридора.
- Проходите, вас ждут, - донеслось из темноты.
Андрей быстро пошел по коридору, умело лавируя между велосипедами и
сундуками огромной коммуналки и радуясь тому, что все помнит. Геннадий
Петрович, бледный от волнения, встал из-за стола ему навстречу.
- Так вы из какого института?
- Сначала скажите, вы знаете Андрюшу Некрасова, мальчика из шестой
квартиры под вами?
- Конечно. Он сейчас с родителями на юге. Очень развитый парнишка.
- Спасибо. Теперь посмотрите на меня внимательно. Я ведь похож на
него? Хотя, наверное, уже не очень.
Геннадий Петрович, нахмурясь, внимательно оглядел Андрея.
- Вроде похожи. Вы что, его дядя?
- Нет, я и есть Андрей Некрасов, только сейчас мне 54 года. Я из
будущего, из 1994 года. Наши ученые создали нечто вроде машины времени, и
я получил возможность появиться здесь.
Геннадий Петрович попятился к окну.
- Не пугайтесь! Вот мое удостоверение. Видите: старший научный
сотрудник, институт хроноскопии, Академия наук. Там и фото мое, правда, я
на нем на десять лет моложе. Это я, Геннадий Петрович! Вот здесь в
шкафчике у вас сложены пачки с махоркой, за ширмой - желтая немецкая
сумка, в которой я вам носил картошку. А в верхнем ящике стола - трофейный
компас, на крышке выгравировано по-немецки "Ганс Пфейфер".
- Фантастика, просто фантастика, - растерянно бормотал Геннадий
Петрович, - но неужели это правда? Ведь все совпадает.
- Конечно, правда!
- Однако согласитесь, что это невероятно, - долго не мог успокоиться
учитель. Он садился на табурет, потом опять вскакивал, хватал
удостоверение, всматривался в Андрея, опять садился.
- Извините, еще вопрос. Вот чашка, Андрюша очень любит пить из нее,
что здесь нарисовано, на моей стороне?
- Красноармеец с винтовкой наперевес. А за ним, как силуэт, партизан
в папахе, с автоматом.
Учитель хмыкнул и замолчал. Молчал он так долго, что Андрей в
смущении начал ерзать на стуле. Наконец учитель спросил:
- Все-таки объясните. Если вы сейчас живете там, в 1994 году, то нас
уже нет?
- Я потом вам расскажу о проблеме круга в темпоральном поле, -
улыбнулся Андрей, - проблема сложная, сразу не растолкуешь.
- А сейчас вас интересуют мои идеи? Но как вы узнали о них?
В ответ Андрей подробно рассказал о том, как он приходил сюда в
детстве, как проводил здесь почти каждый вечер, слушая истории о войне и
великих ученых. И однажды Геннадий Петрович поделился с ним каким-то
невероятным предположением - речь шла о теории мгновенного перемещения в
пространстве. Андрей тогда почти ничего не понял, но осталось чувство
прикосновения к чему-то удивительному и необычайному. Потом рассказал, как
ему удалось заразить уверенностью своего шефа, о своем институте и
времени, о великих открытиях и тяжелых проблемах.
Учитель слушал, мрачнел, и его глаза из голубых становились
водянисто-серыми. Когда Андрей закончил, он с видимым усилием произнес:
- Значит, вы, как я понял, специализируетесь на вылавливании из
прошлого несостоявшихся гениев? Выходит, я не состоялся, раз не известен
вам?
- К сожалению, ни в одном банке информации никаких сведений нет. Но
это ничего не значит, Геннадий Петрович, мало ли какие обстоятельства
могли вам помешать публиковать свои работы. Может быть, вы сами не
захотели этого. Зато они теперь станут известны и в будущем, и в истории.
- Не станут, - отозвался учитель, - это всего лишь идеи, лишь
догадки. Видимо, дальше я не пошел.

- Что за мрачный тон? Жизнь прекрасна, вы еще молоды. Я, кстати, на
десять лет старше вас и все еще оптимист.
- Верно, - едва улыбнулся учитель, - теперь вы меня старше. И все же
непонятно, почему вы обратились ко мне - никому не известному дилетанту.
Ведь такие путешествия стоят, по вашим словам, огромных денег. Почему бы
вам, например, не посетить Эйнштейна?
- Зачем? Все, что он мог сделать, он сделал. Разве не безнравственно
просить что-нибудь еще?
Учитель опять надолго замолчал. Андрей не мешал ему. Вошла Тоня с
огромным чайником, который в детстве почему-то назывался "Трумэн",
расставила на столе кружки, сахарницу, вазочку с засохшим на вид печеньем.
Сама села в сторонке на кушетку, поджала под себя ноги и замерла.
- Пока я могу лишь высказать вам некую преамбулу, - неуверенно начал
учитель, - нечто вроде введения, которое вы можете принять, и тогда мы
дальше будем обсуждать более конкретные вопросы, либо не принять - и тогда
нам не о чем больше говорить. Я имею в виду мои идеи.
- Слушаю.
- Я до войны учился на физфаке и проблемами космических путешествий
заинтересовался еще на первом курсе. Прочитал всю литературу - от
Циолковского и Цандера до предвоенных работ по ракетам. Верил, что это
единственно возможный путь. Потом, в сорок третьем был тяжело ранен,
несколько месяцев валялся в госпитале, одно время было очень плохо, врачи
отказались. Моя койка стояла у окна, я много раз переходил из беспамятства
в сознание и почему-то чаще всего приходил в себя ночью и видел звезды в
окне. Постепенно я научился с ними общаться. Что-то происходило с моим
сознанием, находившимся на волосок от смерти. Звезды перестали для меня
быть безжизненными огненными шарами. Я ощущал их сочувственное
прикосновение, их лучи пробегали по моему лицу, освежали и грели.
Постепенно во мне зародилось чувство любви - к ним, ко всему миру, ко
Вселенной. Это было непохоже на любовь к женщине или ребенку, последняя -
только бледная копия, жалкий призрак того чувства, которое я испытывал.
Это изначальная любовь, я бы так выразился, изумительное состояние, без
этой любви невозможна никакая другая. Когда мы любим человека, то мы как
бы только на поверхности любви, а чтобы достичь настоящей глубины, нужно
совсем другое сознание, особое понимание. И тогда весь мир
переворачивается, становится живым, прекрасным, и мы сами уже - не
наблюдатели мира, а часть его самого. Только этот мир уже не разделяется
на планеты и Галактики, а есть одна прекрасная мелодия, гармония, в
которой все есть в тебе, и ты - во всем.
Потом я пришел к идее мгновенного перемещения в пространстве - оно
становится возможным при достижении такой гармонии. Как бы вам объяснить?
Есть гипотеза, согласно которой электрон один во Вселенной, но появляется
в любую минуту, в любом месте, где стараются его обнаружить. Так и любящий
человек, чувствующий все в себе и себя во всем, может мгновенно оказаться
в любой точке пространства или осознать себя уже существующим в ней.
Учитель взял со стола папиросу, закурил, долго и сосредоточенно
затягиваясь и не глядя на Андрея.
- Вот, собственно, и все, что я пока могу вам сказать, - добавил он,
- а сейчас извините, у меня срочное дело. Вы подумайте, если тут есть над
чем думать, а завтра заходите, поговорим.
Андрей еще с полчаса погулял во дворе, не решаясь отправиться спать,
представил на мгновение, какое лицо будет у шефа, если он ему расскажет о
преамбуле учителя, и рассмеялся. Он ничуть не жалел о своей неудаче. Ведь
судьба сделала ему такой подарок - вернула шесть дней юности. И потом, это
неудача для шефа, для института, но не для Андрея. Ему по-прежнему
нравилось все, что говорил учитель, нравилось как недостижимое для него
сказочное и прекрасное откровение.
В темном парадном навстречу качнулась тень.
- Не бойсь, полковник, это я, - прохрипел Гриша.
- Ты что тут шастаешь?
- Извини, погорячился я днем.
- Ладно.
- Ссуди червонец до субботы на опохмелку, голова гудит.
- Нет у меня денег, - Андрей оправился от испуга и говорил твердо.
- Что ж, нет так нет, - Гриша пошел к выходу, потом обернулся и
сказал с прежней злобой:
- А твоему учителю я еще сделаю козью морду.
Андрей, не успев ничего ответить, плюнул ему вслед.
Вернувшись домой, он сразу повалился на диван, спал долго, почти до
полудня, часто просыпался и чувствовал себя необычайно хорошо - оттого,
что он у себя дома, в детстве, оттого, что за окном кричат кошки, а не
ревут трайлеры, не слышно постоянного мощного гула большого города.
Поднимаясь к учителю, он встретил Тоню.
- Геннадий Петрович уехал за город, к матери, будет вечером.
- А вы, Тонечка, что делаете сегодня?

- Не знаю, - она пожала плечами и сделала совсем детское лицо.
- Давайте махнем в Сокольники, погуляем. Я давно там не был, лет
тридцать, наверное.
Тоня согласилась. Они поехали на трамвае - сначала до Абельмановской
заставы, потом пересели и долго тащились бесконечными улицами и переулками
старых домов до самых Сокольников. Вагон был похож на бутафорию из
оперетты, несмотря на грозную надпись у каждого окна "Не высовываться".
Под ним что-то бряцало и скрежетало, он раскачивался на ходу и сильно
скрипел. Народ наступал на ноги, кондукторша визгливо кричала на
малолетнюю шантрапу, катающуюся на подножках и "колбасе", но Андрей только
блаженно жмурился, подставляя лицо яркому июльскому солнцу.
- Вы долго не были в Москве? - Тоня прикоснулась к нему мягким
округлым плечом.
- Да, очень долго, Тонечка.
- За границей работали?
- Нет, - засмеялся Андрей, - я совсем рядом был, где-то здесь, совсем
рядом, но не в Москве, не в этой Москве.
- Вы шутите все время. Я люблю веселых. У меня дома в основном
молчат. Сидят по углам, будто их обидели, и молчат. А как выпьют к вечеру,
то песни поют - и тоже унылые.
Андрей смотрел на ее профиль и все пытался вспомнить, где же она была
в его детстве? Не может быть, что он никогда не видел ее раньше. И от этих
мыслей ему было хорошо и даже как-то тревожно на душе - приятно тревожно.
Парк встретил их шумом гуляющей толпы. Мужчины внимательно смотрели
на Тоню, потом оглядывались, и это очень нравилось Андрею. Он взял ее под
руку. По случаю воскресенья играл духовой оркестр. Они долго стояли и
разглядывали танцующих. Оркестр был из ремеслухи, а дирижировал им
маленький курчавый человек с усиками, во фраке, очень похожий на Чаплина.
- Пойдемте, потанцуем!
- Что вы, Тоня, стар я уже для танцев.
- Это вы старый? - засмеялась она.
Андрей взял ее за руку, вышел вперед, потом обнял и хотел прижать к
себе. Она отстранилась.
- У нас так не танцуют.
- Да. Действительно. Виноват. А скажите, вы любите Геннадия
Петровича?
- С чего вы взяли, - покраснела Тоня. - Мне очень жалко Геннадия
Петровича, он еще не оправился от ранения. Он мне как отец или брат
старший.
Танцуя, вернее, неуклюже топчась на месте, Андрей подумал, что за
последние сутки ни разу не взглянул в зеркало - может, он и правда
помолодел, перемещаясь назад во времени. Физически он себя чувствовал
очень хорошо, как никогда за последние много лет.
Музыка смолкла. Андрей потянул Тоню из круга - хотелось пройтись по
любимым заповедным местам. Они осмотрели заросли, где казаки обычно
воевали с разбойниками, потом ларек мороженого, в котором сидела толстая,
очень добрая продавщица с черными усами, потом заброшенный, заросший
травой фонтан - тут однажды произошла жестокая драка с преображенскими
хулиганами. Ему тогда здорово расквасили нос, но Андрей и его друзья
отступили с честью.
- Да вот и он, - обрадованно крикнул Андрей.
Мимо шел долговязый, огненно-рыжий парень в кепке и синей майке, с
папироской в углу рта.
- Кто?
- Филька-наган. Он главный у преображенцев, я с ним дрался.
- С ним?
- Ну с точно таким же, - поправился Андрей, - очень похож. Эй, Филя,
иди сюда.
- Ты чего, дяденька? - остановился тот.
- Что, брат, небось все хулиганишь, - Андрей пытался говорить строго,
а сам расплывался в радостной улыбке.
- Да нет, дяденька, я иду себе спокойно, никого не трогаю.
- Иди, иди, только знай, я за тобой все время наблюдаю.
Филя недоуменно попятился, а отойдя на приличное расстояние, покрутил
пальцем у виска и бросился в толпу.
Тоня расхохоталась. Она вообще потом смеялась не переставая - и когда
качались на качелях, и когда стреляли в тире, непрерывно прыскала в
какой-то забегаловке с надписью "Буфет", куда они зашли перекусить. И было
у нее при этом лицо зрелой, очень красивой женщины. Андрей сказал ей об
этом, а Тоня, чуть смущенно улыбнувшись, ответила, что очень рада этому, и
от такой бесхитростной откровенности у него почему-то закружилась голова.
Андрей выпил стакан какого-го грузинского вина, и, когда они вышли, голова
закружилась еще сильнее, может оттого, что очень давно не пил, может от
близости Тони, - но только все вокруг стало зыбким, неотчетливым и не
внушающим полного доверия. Березы, например, приобрели розовый оттенок, а
лица прохожих - сиреневый.

Они вернулись на танцплощадку и снова танцевали, а маленький
человечек во фраке, дирижируя, время от времени посматривал на Андрея, и
наконец, хитро, заговорщицки подмигнул.
"Чертовщина, - подумал Андрей, - во всем этом определенно есть
какая-то чертовщина".
Они гуляли до позднего вечера, а потом целовались в подъезде. Андрей
хотел ей предложить подняться к нему, но никак не мог решиться, сильно
волновался и почему-то начал думать о том, что она намного старше его, что
он любил ее, только не помнит этого, любил еще мальчиком, очень сильно, но
как бы издалека, понимая ее недоступность и безнадежность своих чувств. А
тут судьба сделала ему такой подарок, и его мальчишеские грезы, ночные
мечтания вдруг обрели плоть и кровь.
Проводив Тоню, Андрей увидел, что окно у Геннадия Петровича еще
светится, и рискнул зайти.
- Вы извините, я так поздно.
- Ничего, - замахал руками учитель, - последнее время я очень мало
сплю. Хотите чаю?
Андрей не помнил, сколько просидел в гостях, и спохватился, когда
начало светать. Учитель много курил, все время заваривал новый чай и
непрерывно говорил, страстно говорил, расхаживая взад-вперед перед окном.
- Вы вот сказали, что мои идеи совершенно не соответствуют духу
вашего времени. А по-моему, наоборот, - все идет к тому. Ваше ближайшее
будущее представляется мне прекрасным, а те проблемы, о которых вы
говорили, - совершенно несерьезными. Вы подошли к той черте, когда почти
все скоро будет казаться несерьезным. Несерьезны мощные комбайны и
гигантские авиалайнеры, несерьезны огромные магазины и электромобили. И уж
совсем несерьезны ракеты, рвущие озонный слой земли. Несерьезна сама игра
в технику. Техника многое может усилить - наступательность, агрессивность,
жадность. А все хорошее в усилении с ее помощью не нуждается. Серьезна
только любовь, память детства, серьезно ожидание чуда.
Андрей тоже накурился, мучила изжога, глаза слипались. Он буквально
падал головой на стол, и временами голос учителя доносился до него словно
через толстый слой ваты. Когда он брал себя в руки, заставлял сидеть прямо
и вразумительно отвечать, то окружающее все равно казалось нереальным,
фантастическим, просто невозможным - учитель, дымящийся "Трумэн" на столе
и ночной, пьянящий воздух юности, вливающийся в окно.
"Ничего этого нет, потому что не может быть", - думал он.
- Я завидую вам, смертельно завидую, - уже в коридоре, провожая,
шептал ему учитель, боясь разбудить соседей, - десять-двадцать лет - и вы
достигнете такого понимания смысла бытия, что ваша жизнь радикально
изменится. Вам не хватает только любви, той любви, о которой я вам говорил
вчера. Только через нее человек достигнет совершенства. Помните, как у
Павла о любви - "мы отчасти знаем и отчасти пророчествуем, когда же
настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится".
Оставшиеся четыре дня пролетели, как один. Андрей почти не спал. Дни
и вечера он проводил с Тоней, а ночи - с учителем в бесконечных
разговорах. Он был влюблен в Тоню, в Геннадия Петровича, в Москву, любил
весь этот нелепый, неуклюжий мир с его мрачными коммуналками, огромными
очередями, толпами плохо одетых людей и дурацкими кинофильмами. В кино они
ходили каждый день и, сидя в последнем ряду, робко и безудержно
целовались, словно им было по шестнадцать лет. И все это время в Андрее
росло ощущение хрупкости времени, в котором он оказался. Словно дорогая
старинная люстра висит на тоненьком гвоздике, еще секунда - и она рухнет,
зазвенит, и все вокруг погрузится во тьму. Впечатление было таким
явственным, что Андрей старался тише говорить и не делать резких движений.
Оно еще более усилилось двумя встречами - сначала с Чаплиным из
Сокольников, тот шел навстречу, правда, на этот раз не во фраке, а в
потертом пиджачке, и опять таинственно подмигнул. А потом в окне
проезжавшего троллейбуса он увидел свою сослуживицу из соседнего отдела.
Андрей машинально махнул ей рукой, но она смотрела куда-то мимо и не
заметила.
Он приходил домой под утро, валился на диван и тут же засыпал, успев
только подумать: "Какой странный окружает меня мир. Словно сон. Давнишний
детский сон. И, несмотря на мои усилия, он все-таки разваливается. Жаль,
что опять не посмотрел в зеркало".
Он даже не подозревал раньше, что способен на такую сильную,
безоглядную любовь. Тоня была молода, красива, умна, но что-то еще в ней
было неуловимое, что и составляло самую суть и что никак не мог понять
Андрей, и от этого еще сильней любил. Иногда ему казалось, что Тоня и не
любит его вовсе, вернее, совсем не так любит, как он ее, а так, как,
например, природа могла бы любить свое непутевое, заблудшее создание.

- Знаешь, - говорил он, - иногда мне кажется, что я живу не здесь, не
в этом времени, а где-то далеко-далеко в будущем. И мне там очень плохо.
- Почему? Ведь с каждым годом жизнь становится лучше?
- Нет, не становится. Мне кажется, что нам там очень плохо, хотя
далеко не все это понимают. Мы несемся куда-то, быстрее и быстрее, и
страшно, как будто впереди пропасть, и не можем остановиться. Бросаем
удочки в прошлое, чтобы зацепиться там, стать на якорь, но ничего не
получается. Мы выдергиваем из прошлого умных людей, но они не в силах нам
помочь. Мы им кажемся сумасшедшими, а они нам - наивными простаками.
- А Геннадий Петрович? Он тоже был бы в то время простаком?
- Не знаю, наверное.
- Какие странные фантазии. Ты, наверно, много работал и сильно устал.
- Как бы ни была развита техника, - говорил ему в последнюю ночь
учитель, наклоняясь над столом и впиваясь в Андрея своими грустными
глазами, - какую бы защиту от стихии человек не изобрел, рано или поздно
он осознает, что ни техника, ни наука, ни все общество в целом не имеют
никакого значения, когда остаешься один на один с ночью, Вселенной, со
своим подсознанием, когда надо решить самый важный в жизни вопрос.
Андрей спустился на свой этаж, ему было грустно и хотелось плакать -
может, от безмерной усталости, а скорее - оттого, что завтра он снова
уйдет в свое четкое, как коридор в институте, будущее, оставив позади это
прекрасное и запутанное время.
- Но все-таки что в нем прекрасного? - вслух спросил он себя и
распахнул окно на площадке. - Чем оно так держит меня?
Луна, огромная, яркая, плыла, слегка задевая верхушки замерших
тополей и подсвечивая их желто-синим рассеянным светом.
"Вероятно, тем, что здесь еще не порваны связи с живым смыслом
существования. А пока эти связи не порваны, люди в глубине души спокойны,
какой бы судорожной и нервной ни была бы их внешняя жизнь. Люди надеются,
что скоро настанет счастливая жизнь, верят в то, что человек по природе
своей добр и существуют простые очевидные законы, которые всем управляют".
Тишина стояла, как вода в глубоком колодце. Андрей услышал, как
стучат часы на руке. И тогда ему показалось, что еще один миг, еще одно
усилие - и что-то необратимо изменится в нем, ему откроется тайна Тониной
любви, тайна самого себя, заброшенного сюда и заблудившегося,
потерявшегося в своих воспоминаниях и чувствах.
Услышав шорох за спиной, он обернулся. Тоня стояла у его дверей.
- Ты что?
- Я не хотела заходить к Геннадию Петровичу, ждала тебя здесь.
Не зажигая света, они прошли в комнату.
- Давай немного поспим, у меня голова чугунная.
- Ты спи, а я посижу, посторожу твой сон.
Он лег и стал всматриваться в ее силуэт на фоне окна, пытаясь
разглядеть лицо, но ничего не было видно.
- Знаешь, Геннадий Петрович вовсе не из прошлого, а из будущего.
Время его еще не настало.
- Спи, спи, - она положила ему руку на голову.
Андрей закрыл глаза, и его сразу подхватило, понесло куда-то в
зыбкую, упругую темноту. Но сквозь сон он чувствовал, как Тоня гладит его
по голове, и даже как будто слышал, что она говорит ему:
- Когда ты снова приедешь сюда, нас уже не будет - ни меня, ни
Геннадия Петровича.
- Как не будет, почему? - кажется, вскакивал и кричал он.
- Потому что нас нет, давным-давно нет.
- Я не хочу, ведь я люблю вас, - кричал он, а может, просто чмокал во
сне губами.
- Оттуда, куда ты уедешь, твоя любовь не достанет, слишком далеко...
Когда он открыл глаза, в комнате было светло и пусто. Он посмотрел на
часы и вскочил, как ошпаренный, - здесь через пятнадцать минут возникнет
временная воронка. Он начал судорожно собираться, запихивая вещи в
портфель, и тут услышал крики за окном.
- Ну что там еще, - досадливо поморщился он, но к окну подошел,
застегивая на ходу рубаху.
Посреди двора стоял учитель, бледный, с палкой в руке, к нему
прижалась испуганная Тоня, а Гриша, уже пьяный, наседал на них, что-то
свирепо крича, подталкиваемый сзади двумя бульдожьего вида парнями. Андрей
увидел, как сверкнул нож, рванул на себя раму, но тут сильно защемило в
висках, и все поплыло перед глазами. По периметру комнаты отчетливо
обозначилось ровное голубое сияние.
"Уже поле включено, - вяло, с огромным усилием подумал он, - но как
же там, как учитель?"
А его все сильнее скручивало, поднималась дурнота, ломило
позвоночник.
"Да нет же ничего этого, давно ничего нет, и потому изменить нельзя".
Он поднял голову, но за окном была абсолютная чернота. "Это было не
мое прошлое. В моем никакой Тони не было. Вообще нет никакого прошлого.

Машина времени лишь реализует наши мечты и несостоявшиеся возможности". В
это же мгновение он с ужасающей ясностью понял, что та любовь, о которой
говорил учитель, странная, непонятная, ни на что не похожая, только она
могла бы спасти его и его время. Но теперь уже поздно, он так и не проник
в ее тайну, она лишь слегка коснулась его своим крылом.
"Ах, если бы я мог остаться! Хотя бы еще на один день. Если бы я
мог!" Еще секунда - и Андрей полетел вглубь по длинному бездонному
тоннелю.
__________________________________________________________________________
Губин В. Д.
Г 93. Кругом пришельцы: Сборник фантастических рассказов. - М.:
Изд-во РУДН, 1992. - 152 с., ил.
ISBN 5-209-00516-X
Основная тема рассказов - попытка глазами героев увидеть
фантастическое, необычное в повседневной жизни. Книга поможет
читателю в формировании самобытного мышления, в выходе из оков
привычных представлений и стереотипов. Является как бы своеобразной
литературной иллюстрацией к научным трудам автора - философа по
профессии, продолжающего и в опубликованных, и в новых рассказах
традиции романтической фантастики в духе Р. Брэдбери, Р. Шекли и др.
Для широкого круга читателей.
ИБ ј 782
Художникї С. Ю. Гїаївїрїиїлїоївїа
Редакторї Л. Г. Тїяїгїлїоївїа
Художественный редакторї Е. А. Иїоїнїоївїа
Корректорыї Е. В. Кїоїлїчїиїнїа, Е. Е. Мїиїтїиїнїа
__________________________________________________________________________
Текст подготовил Ершов В. Г. Дата последней редакции: 19.03.2002
О найденных в тексте ошибках сообщать по почте: vgershov@chat.ru
Новые редакции текста можно получить на: http://vgershov.lib.co.ua/
Валерий Дмитриевич ГУБИН
СЛУЧАЙНОЕ ЗНАКОМСТВО
Фантастический рассказ
Она была такая некрасивая, что некоторые мужчины невольно
вздрагивали, вглядываясь в ее лицо. Толстый, весь в бугорках, нос,
маленькие, почти без ресниц, глаза, пористая кожа, да к тому же странное
фиолетовое пятно на левой щеке. Еще в школе из-за фамилии Морковина ее для
краткости прозвали Репой, и это прозвище переползало за ней из класса в
класс, а потом каким-то чудом и в институт, хотя никто из одноклассников с
ней вместе дальше не учился. После института она работала в поликлинике,
училась в ординатуре, даже пробовала писать диссертацию, но бросила - не
хватило душевных сил, мучило одиночество. Она давно уже примирилась со
своей внешностью, с тем, что ей никогда не найти ни мужа, ни хотя бы
временного спутника жизни, в силу ее тяжелого характера подруг она тоже не
имела, и к тридцати пяти годам ее все чаще начала посещать мысль о том,
что не худо было бы однажды прекратить самой это невыносимо тягостное,
бессмысленное существование.
С этой же жуткой мыслью о самоубийстве она сидела однажды в скверике
у театра, когда вдруг почувствовала, что на нее кто-то смотрит с соседней
скамейки. Подняв глаза, увидела красивого пожилого мужчину, почти совсем
седого, в коричневом замшевом пиджаке, который внимательно и даже серьезно
смотрел на нее. Она досадливо отвернулась: "Верно, думает: "Ну и морда!" -
и тут же услышала голос:
- Разрешите присесть рядом с вами?
Подняв голову, она увидела, что он уже стоит рядом - высокий,
худощавый - и смотрит так приветливо, что у нее захолонуло сердце.
- Я осмелился подойти, потому что увидел ваше необычайно озабоченное
лицо. Наверное, такие тревожные мысли посетили вас, что вы оказались как
будто в тени туч, хотя вокруг солнце. Не могу ли я вам чем-нибудь помочь?
- Чем же вы можете помочь, - вздохнула она.
- Чем угодно. Давайте вместе бороться с вашим настроением. Сейчас
пойдем, например, в ресторан, выпьем, потанцуем, а потом будем песни петь,
на весь зал, когда вокруг все напьются.
Она посмотрела на него: не издевается ли? Но у него было внимательное
и участливое лицо, и говорил он серьезно, хоть и улыбался. В ресторане она
не была с выпускного институтского вечера - не одной же туда идти, да и не
было особого желания.
По дороге он бережно держал ее под руку, и ей казалось, что с миром
что-то случилось - изменился свет солнца и цвет домов, от волнения было
трудно дышать, и она почти ничего не говорила. "А, хоть десять минут так
прожить, а потом пропади все пропадом".

Она тем не менее замечала, что почти все встречные женщины смотрят
внимательно на ее спутника, а некоторые даже оглядываются вслед. То же
самое продолжалось и в ресторане, где они пили, танцевали, а потом он и в
самом деле начал петь, довольно громко, когда уже ушел оркестр и погасили
большой свет, изображая вдребезги пьяного человека, а она от души
хохотала. Потом он проводил ее домой, сам напросился на чашку чая, сам
попросил оставить его ночевать, и она, конечно, согласилась. Проснувшись в
пять утра, она долго смотрела на него, и ей было страшно от внезапности
свалившегося на нее неожиданного жуткого счастья. Он спал спокойно, как
спят дети, и его дыхания было почти не слышно. Часы пробили уже девять, но
она по-прежнему лежала, боясь шелохнуться, понимая, что он проснется,
встанет и уйдет навсегда.
Но, проснувшись, он не пожелал никуда уходить, а, наоборот, попросил
разрешения пожить у нее некоторое время.
- Вы с женой поссорились?
Он засмущался:
- Да нет, у меня собственно нет жены, есть, правда, семья, но там я
не очень нужен... да и здесь мне так хорошо, я обещаю не быть вам в
тягость.
Она больше ни о чем не расспрашивала, с радостью согласившись. И с
этого мгновения время для нее остановилось. С ним она была совершенно
счастлива и дрожала от страха, когда он уходил по своим делам, думалось -
все кончилось. Она не спрашивала его ни о том, где он живет, ни о работе,
ни о семье, ей совсем ничего не хотелось знать об этом и временами даже
казалось, поскольку он сам ничего не рассказывал, что у него вообще нет ни
работы, ни семьи, ни дома, что он вообще не существует сам по себе, а
возникает только в ее присутствии, только для нее.
Впервые за несколько лет она взяла отпуск, они ходили в рестораны,
театры, на выставки, встречались с его друзьями, и она видела, с каким
вниманием люди относятся к ее другу, он буквально излучал теплоту и
доброжелательность, видела, как все замолкали, когда он начинал говорить.
Словно искра пробегала меж людьми и заставляла их встрепенуться, хотя он
обычно ничего особенного не говорил. Правда, иногда он все-таки говорил
весьма странные вещи. Так, однажды, смотря какой-то фильм по телевизору,
он сказал, лениво потягиваясь:
- Послушать их, так Достоевский был мрачным, нелюдимым человеком, а
меж тем он так часто смеялся и всегда устраивал розыгрыши. Однажды ночью
мы с ним возвращались с вечеринки, так он до смерти пугал городовых,
изображая пьяного генерала.
- Сколько же тебе лет, - ласково спросила она, - если ты с
Достоевским встречался?
Он, справившись с секундным замешательством, сказал, что года тут ни
при чем, а Достоевский жил не так уж давно, если вдуматься. Потом, спустя
неделю, он с увлечением рассказывал ей о зимней кампании 1815 года, о
Париже, в котором он тогда впервые побывал и чуть не женился на какой-то
француженке, а один раз, когда она спросила его о происхождении шрама на
груди, сказал, что это след от удара шведской шпаги при штурме Ревеля. Она
спокойно относилась к подобным словам, считая это милым чудачеством с его
стороны, желанием развлечь ее. Так прошел целый месяц, и ей уже начало
казаться, что вся ее прошлая жизнь сжалась, свернулась, как засохший
осенний лист, и только напоминает о себе иногда легким, но уже не страшным
шуршанием.
Она все время подглядывала за ним, пытаясь поймать неприязненное
выражение лица или досадливую гримасу, - не могла же она ему действительно
нравиться - такая страшная, - он очень добрый, но должен ведь когда-нибудь
выдать себя. Но он всегда был настолько внимателен, ласков и приветлив,
что она чувствовала, как у нее в груди постепенно начинает рассасываться
тяжелый плотный ком многолетней тоски.
Они много гуляли по вечерам, и он рассказывал ей истории о звездах, о
их влиянии на судьбы людей, о том, что все человеческие слова, крики и
вздохи не затухают совсем, а в виде волн, колебаний уносятся к звездам и
потом еще долго, тысячи лет путешествуют во Вселенной, поочередно
отражаясь от звезд, и по-прежнему звучат, но все тише и тише, пока совсем
не затихнут. Набравшись смелости, она громко прокричала его имя, и оно
унеслось к звездам, и она подумала, что они уже успеют умереть, а ее слово
будет жить и, может быть, не долетит еще до самой ближней звезды.
Как-то после одной такой прогулки он вечером пожаловался на сердце.
Она забеспокоилась, сделала ему настой пустырника, напоила валерьянкой и,
укутав одеялом, прилегла с краю и не шевелилась всю ночь, стараясь его не
беспокоить. Он быстро заснул, но потом среди ночи стал бормотать какие-то
непонятные ей слова. Она осторожно погладила его по голове, он затих, и
тогда она наконец тоже погрузилась в сон.
Проснулась она как будто от сильного толчка. Он лежал как всегда
неподвижно на спине, но в лице его появилось что-то непонятное и жуткое.

Она прикоснулась к его лбу и мгновенно отдернула руку - лоб был ледяной.
Она вскочила, легонько потрясла его, попробовала пульс, потом вскрикнула и
заметалась по комнате. Он был мертв и умер часа два назад, когда она
спала. На его лице застыла еле заметная гримаса боли - сердце не выдержало
и остановилось. Он, видимо, даже не проснулся.
Она мучительно соображала, что ей делать - вызвать скорую, но тогда
его заберут, совсем заберут, и она его больше никогда не увидит. Кто она
ему - чужой человек. Нужно срочно что-то делать. Но она два или три часа
просидела не двигаясь, смотря на него и гладя ему руку с резко вздувшимися
венами. Потом с трудом поднялась, взяла его одежду - ни документов, ни
денег, ни бумаг. Она попыталась вспомнить фамилии его друзей, с которыми
они встречались, но никаких фамилий они не называли.
"Не отдам, никому не отдам, - решила она наконец, - пусть хоть после
смерти он будет мой, только мой. Да ему в последние дни никто и не нужен
был, кроме меня".
Она раздела его, перенесла на стол, обмыла. Она делала все как во
сне, в комнате было сумрачно, и только его лицо оставалось необычайно
ясным и бледным, видимым ей во всех деталях. Только лицо она и видела,
надевая на него чистую, выстиранную ею рубаху, застегивая на нем его
прекрасный пиджак, который ей так нравился. Она не плакала, внутри было
отчаянно холодно, так холодно, что слезы, наверное, замерзли, а в горле
постоянно сильно першило. Закончив, она села у стола, прижалась щекой к
его руке и так сидела неподвижно до тех пор, пока совсем не стемнело.
Потом она расстелила на полу ковер, перенесла его туда, достала с
антресолей бог весть с каких времен хранившуюся там лопату, свернула
ковер, оделась, стараясь не думать, хватит ли у нее сил. Но сил хватило,
то ли он был такой легкий, то ли отчаяние не позволило ей проявить
слабость. Она вынесла свернутый ковер, положила его на скамейку у
парадного и вышла на мокрую мостовую ловить машину. Она помнила, что
недалеко до поворота на Орехово, метров триста в глубь леса, есть
заброшенное кладбище, давно уже не охраняемое и никому не нужное. Машины,
не останавливаясь, проносились мимо, она стояла около часа с поднятой
рукой и чувствовала, как вода течет ей за обшлаг, как намокает рукав, и
все пальто становится тяжелым и плотным. Наконец, рядом с ней притормозил
какой-то фургон.
- Тебе куда, тетка? - высунулся из кабины водитель.
- Мне в сторону Владимира, только я с вещами.
- Носит вас черт на ночь глядя, - проворчал тот, но вылез, открыл
дверь фургона, помог ей втащить рулон в кузов.
- И что ты там наложила, такая тяжесть?
Она не отвечала, он махнул рукой:
- Иди, садись в кабину, вымокла вся!
Они ехали долго - час или два - по сторонам дороги стоял темный лес,
дождь летел параллельно земле в стекло крупными блестящими каплями, и ей
казалось, что они не едут на машине, а летят среди звезд, и те
расступаются перед ними.
"Только бы не проехать", - вдруг испугалась она, но в это же
мгновение шофер затормозил.
- Дальше мне налево, так что выходи здесь, может, поймаешь еще
машину.
- Да, да, конечно, спасибо вам, - она совала ему какие-то смятые
деньги.
- А может, поедем до Орехова, что ты тут со своим ковром ночью делать
будешь? Утром доберешься.
- Нет, нет, мне надо сегодня. Я доберусь, ничего со мной не случится,
- она испугалась, вдруг он не послушается и увезет ее в город.
- Ну, как знаешь.
Они вдвоем вынесли ковер, положили его на обочину. Машина фыркнула и
исчезла за стеной дождя. Еще несколько мгновений был виден красный огонек,
потом он пропал, и все погрузилось во тьму.
Она в нерешительности постояла несколько минут, пока глаза не
привыкли ко мраку, а потом заметила, что вовсе не так уж темно, как
казалось из кабины. Лес начинался сразу за дорожным рвом. Она подняла
ковер, прижала его к груди и смело, как в пропасть, шагнула под деревья.
Долго шла между редкими соснами по усыпанной иголками земле, и каждое
следующее, едва видимое во тьме дерево казалось ей стоящим человеком. Она
ужасно боялась и даже временами скулила от страха, но все шла и шла
вглубь, уверенная, что идет правильно. Наконец, силы ее иссякли, она почти
бросила рулон и опустилась возле него на колени прямо в мокрый мох,
дожидаясь, когда вернется дыхание, и тут увидела замшелые покосившиеся
кресты и сломанные могильные загородки. Дождь кончился, немного, самую
малость посветлело. Она даже видела стоящую вдалеке между сосен одинокую
березу. Достав лопату, она долго и неумело копала, опять выбилась из сил,
сняла пальто, снова копала и плакала, не от горя, а от бессилия. Земля
подавалась плохо, все время приходилось перерубать мелкие корни. Наконец,
отбросив лопату, она стала выбирать землю горстями.

Потом развернула ковер, села рядом с телом. Его лицо было таким
бледным и так хорошо видным в темноте, что, казалось, кто-то подсвечивал
его изнутри. Она не помнила, сколько просидела так, и, когда очнулась,
увидела, что уже заметно светает. Серые тени пролегли от деревьев, и
одинокая береза заметно приблизилась к ним. Она поцеловала его в лоб,
снова завернула в ковер, перетащила в неглубокую и очень узкую яму, стала
засыпать сначала руками, потом вспомнила о лопате. Навалив небольшой
холмик, она легла на него грудью, раскинув руки, и опять впала в
забытье...
К дороге она шла очень долго и все удивлялась, какое расстояние
сумела пронести свою ношу. На шоссе было пустынно в этот ранний час, она в
полудреме медленно пошла по краю, не зная, правильно ли идет, в какой
стороне Москва. Из оцепенения ее вывел шум мотора, возникший за спиной,
она бросилась на середину и тут же услышала визг тормозов. Обернулась.
Огромный синий самосвал стоял в трех метрах от нее, а выскочивший шофер
злобно кричал:
- Тебе что, жить надоело?
Она повернулась и пошла к машине, он продолжал еще что-то кричать,
но, увидев ее лицо, вдруг замолчал, а потом вежливо спросил:
- Вам до Москвы?
Она кивнула.
- Садитесь, у меня тепло, сразу согреетесь.
В кабине действительно было тепло, негромко играло радио, и пахло
кожей от новой обивки сиденья. Она молчала, тупо глядя перед собой на
мокрую дорогу, и чувствовала, что шофер - молодой парень - все время с
интересом посматривает на нее.
- У вас какое-то несчастье? - наконец спросил он.
Она кивнула и полезла за платком.
- Странно, что у таких красивых женщин и бывают несчастья.
Она враждебно посмотрела на него. Но парень даже не улыбался.
- Да, - вздохнула она, - сейчас я особенно красива.
- Не знаю, может, сейчас и особенно, только вот щека у вас в земле
испачкана, вытрите, - он повернул к ней зеркало.
Она взглянула в него, и у нее бешено забилось сердце: это было ее
лицо, и все-таки это была не она. На нее из зеркала смотрела очень
красивая, невероятно красивая женщина со слегка запачканной в земле левой
щекой.
__________________________________________________________________________
Губин В. Д.
Г 93. Кругом пришельцы: Сборник фантастических рассказов. - М.:
Изд-во РУДН, 1992. - 152 с., ил.
ISBN 5-209-00516-X
Основная тема рассказов - попытка глазами героев увидеть
фантастическое, необычное в повседневной жизни. Книга поможет
читателю в формировании самобытного мышления, в выходе из оков
привычных представлений и стереотипов. Является как бы своеобразной
литературной иллюстрацией к научным трудам автора - философа по
профессии, продолжающего и в опубликованных, и в новых рассказах
традиции романтической фантастики в духе Р. Брэдбери, Р. Шекли и др.
Для широкого круга читателей.
ИБ ј 782
Художникї С. Ю. Гїаївїрїиїлїоївїа
Редакторї Л. Г. Тїяїгїлїоївїа
Художественный редакторї Е. А. Иїоїнїоївїа
Корректорыї Е. В. Кїоїлїчїиїнїа, Е. Е. Мїиїтїиїнїа
__________________________________________________________________________
Текст подготовил Ершов В. Г. Дата последней редакции: 19.03.2002
О найденных в тексте ошибках сообщать по почте: vgershov@chat.ru
Новые редакции текста можно получить на: http://vgershov.lib.co.ua/
Валерий Дмитриевич ГУБИН
СТАРАЯ ФЕЯ
Фантастический рассказ
- У вас есть балкон? - спросила меня дородная высокая старуха,
похожая на актрису Раневскую, когда я помог ей донести вещи от остановки
до подъезда. - Если нет, я могу сделать вам балкон - очень удобная вещь:
белье сушить, ящики поставить можно. Жена ваша обрадуется.
- Почему именно балкон? - удивился я.
- Мне так хочется вас отблагодарить. Я ведь фея, волшебница. Но
просто так могу делать только обычные вещи. Вот лыжи могу еще, польские
горные, желтого цвета. Или, например, бинокль театральный. Жена ваша
обрадуется, а то каждый раз платить по тридцать копеек. Ну что же еще? -
она пожевала губами, припоминая. - Нет, сейчас ничего больше не могу
вспомнить.

- Спасибо. Не надо ничего. Мне совсем не трудно было помочь вам.
- Не отказывайтесь. Должна же я хоть иногда применять свое искусство,
а то совсем разучусь. Меня так редко просят!
- Неужели редко?
- Да, представьте! Или не верят, или стесняются. И согласитесь, мало
я похожа на волшебницу - дряхлая старуха.
- А по-моему, вы очаровательная пожилая женщина.
- Спасибо, - вздохнула она и нагнулась за своими вещами, - вы очень
воспитанный молодой человек.
Мне стало жаль ее.
- Если не возражаете, я занесу ваши вещи к вам домой.
- Право, неловко вас затруднять, большое спасибо, - она семенила за
мной, не отставая, хотя я шел довольно быстро, - только теперь вы
обязательно должны принять от меня подарок.
- Лыжи у меня есть, а бинокль...
- Ну, может быть, я еще что-нибудь интересное и нужное вам вспомню, -
перебила она.
Квартира оказалась коммунальной с длиннющим коридором и множеством
дверей.
- Почему бы вам не сделать себе отдельную квартиру с балконом?
- Я уже делала. Но в отдельной так скучно. А здесь хорошие люди
живут. Правда, - прошептала она, открывая свою дверь, - они считают, что я
немного с приветом. Но я не обижаюсь. К тому же я редко здесь живу. У меня
старший брат в Киеве, на Подоле. Он тоже волшебник, но совсем старый,
почти ничего не может. Я езжу за ним ухаживать, - непрерывно тараторя, она
усадила меня за стол, покопавшись в узлах, достала какой-то сверток и
объявила, - сейчас будем чай пить. С моим любимым персиковым джемом.
Только я сначала должна переодеться.
Она ушла за ширму, а я принялся разглядывать комнату. Сразу было
видно, что здесь жил старый одинокий человек: мало мебели, много
фотографий в рамках по стенам, горка с посудой и ветхозаветная этажерка с
книгами у окна.
- Ну, как я вам? - она вышла из-за ширмы, одетая в халат с огромными
зелеными драконами по желтому полю. Такой я, по-моему, видел лет тридцать
назад у кого-то из родственников.
- Потрясающе!
- Брат подарил ко дню рождения. А теперь поворачивайтесь к столу и
будем пить чай.
Я повернулся и остолбенел. На столе стояли дымящиеся чашки, пузатый
фарфоровый чайник, банка джема, печенье в вазе и что-то еще.
- Вот это да! - вырвалось у меня.
- Это Кузнецов, - гордо сказала старуха, полагая, что я имею в виду
сервиз.
- А арбуз?
- Что арбуз?
- Могли бы вы, к примеру, арбуз? Хотя, наверно, сейчас еще не сезон.
- Ах, боже мой! Вам хочется арбуз? Это прекрасно! Возьмите его, он
лежит под столом у ваших ног.
Я нагнулся, выкатил на свет огромный полосатый арбуз и растерянно
сказал:
- Два рубля!
- Что два рубля?
- Такие сейчас на рынке у корейцев два рубля за килограмм.
- Не знаю, я на рынке очень давно не была, - немного обиделась
волшебница.
Некоторое время мы молча пили душистый чай, потом я решился спросить:
- Вы сказали, что просто так можете подарить только балкон, бинокль и
что-то еще. Ну, а не просто так, что-нибудь более серьезное?
- А вы все-таки решили что-то у меня попросить?
- Да нет, - я смущенно пожал плечами, - если подумать, то мне вроде
бы ничего и не надо. Смешно, наверное, было бы просить у вас дачу или
совершенное знание французского...
- Я французский почти забыла, практики нет, - покраснев, пробормотала
она.
- Да это все и не нужно мне, строго говоря. А того, что мне
действительно нужно, я хотел бы сам добиться, а не получить в подарок.
- Вот это большое заблуждение, - возразила моя хозяйка. - Разве вы не
замечали - когда чего-нибудь долго добиваешься, прилагаешь много трудов и
усилий, то достигнутое, как правило, не приносит никакой радости.
- Наверное, это так. То есть это действительно почти всегда так.
- Знаете, Пришвин говорил, что он многого добился своим упорным
трудом. Но однажды его мать подарила ему сад, просто так взяла и подарила.
Сад на него как с неба свалился. И от этого подарка он испытал гораздо
большую радость, чем от своих достижений.
Я задумался.

- Может быть, это вредная мысль. Нельзя же ждать, когда с неба
свалится.
- Ждать подарка - не значит сидеть, сложа руки. Но как бы человек ни
старался, он самое главное получает как подарок, а не как результат его
усилий. Хотя без усилий подарка не будет, но он непосредственно из них не
вытекает.
- Как это? - не понял я.
Тут в дверь постучали, и в комнату прошмыгнула полная женщина
маленького роста.
- Ах, извините, у вас гости, а я думала - дай зайду проведаю, не надо
ли чего. А тут у вас гости, извините, - быстро говорила она и, несмотря на
извинения, нахально пыталась усесться за стол, сверля меня выпученными
глазками.
- У вас, милая, суп бежит, - строго сказала моя хозяйка.
- Ах, что вы, бог с вами, Анна Андреевна, я только-только газ
включила.
- А я вас уверяю, что он бежит, и притом вовсю.
Глядя недоверчиво, соседка метнулась назад к двери, приоткрыла ее, мы
услышали громкое шипение, и в комнату вполз резкий запах гари.
- Да как же так! Действительно, бежит! - вскрикнула толстушка и
умчалась.
Довольно улыбнувшись, старуха обратилась ко мне:
- Так вот, чтобы вам было понятно про подарок. Например, любовь. Она
либо придет, либо нет. Любовь - всегда подарок, причем самый большой. Ее
нельзя ни заслужить, ни добиться, ни вымолить.
- Любовь в подарок, - пробормотал я, - сад в подарок...
Действительно, вот и Цветаева писала: "За этот ад, за этот бред пошли мне
сад на старость лет".
- Пошли мне сад на старость лет, - как эхо повторила она.
Пока мы говорили, надвинулись сумерки, в комнате потемнело, и все
вокруг - и нелепая этажерка, и накрытые чехлами стулья - стало выглядеть
незнакомо и загадочно, как и должно было выглядеть в комнате волшебницы.
- А знаете, я подумала, что могу вам кое-что подарить. И вы это
примете без всякого смущения. Я подарю вам память.
- Память? Но я не жалуюсь на свою память.
- Я подарю вам особую память, вы вспомните абсолютно все, что с вами
было, начиная с самых ранних лет, все, что вы видели или слышали.
- Спасибо большое, но есть многое, что я хотел бы забыть и забыл.
- Вы вспомните другие, более серьезные вещи, которые, к сожалению,
забывают, а между тем их обязательно нужно помнить. Это и будет мой
подарок.
- Ну что же... подарите мне, пожалуйста, такую память, если, конечно,
это вам не трудно.
- Нисколько не трудно, я уже подарила. Идите домой, ложитесь спать, а
утром проснетесь и почувствуете мой подарок.
Совсем стемнело, и комната освещалась теперь только уличными фонарями
и фарами пробегающих машин. Мы еще немного посидели молча, словно все уже
было сказано, потом волшебница проводила меня до дверей и, встав на
пороге, смотрела, как я спускаюсь по лестнице, не улыбаясь смотрела,
строго и внимательно.
Я долго ворочался без сна, примериваясь к своей новой памяти, но
ничего особенного не приходило. Вспоминалось только обычное и вполне
заурядное: работа, друзья, долги, дни рождения родственников. "Пошутила,
наверное, бабуля", - подумал я, и тут в голове всплыла необычная фамилия -
Кильдиш. - "Какой еще Кильдиш? Ах, да! Ведь это мой одноклассник Миша
Кильдиш, хромой бледный мальчик, хвастун и отличник".
Всего три первых года я учился с этим классом. Потом мы поменяли
квартиру, переехали в другой район, и школу тоже пришлось поменять. Я
думал, что забыл начисто тех своих товарищей, ведь прошло столько лет, а
тут вот вдруг вспомнил Мишу Кильдиша. Не особенно напрягаясь, я вспомнил
Толю Озолина, Люду Шабаршину и чуть позже поименно всех тридцать пять
человек, даже лица вспомнились. Давно забытые, совсем стертые временем
детские лица.
Полежав некоторое время в полной тишине, я услышал песенку - пел то
ли Бунчиков, то ли Нечаев: "А парень с милой девушкой на лавочке
прощается". Я пытался прервать песню, но ничего не получалось. Назойливый
мотивчик крутился в голове, не умолкая, и пришлось дослушать до конца.
"Если такая ерунда будет часто оживать во мне, это сильно осложнит
жизнь. Однако, где же то, особо важное, на что намекала старуха?" Ничего
больше не вспомнив, я уснул и проснулся словно от толчка, когда за окном
уже серело, и в доме напротив одно за другим зажигались окна. Я сразу
вспомнил все - волшебницу, расторможенную память, одноклассников, - но
что-то еще цеплялось, задевая какие-то невидимые, легко рвущиеся связи, и
никак не могло выплыть в сознание. Оно словно стучалось в закрытую дверь и
обшаривало все щели в поисках выхода. А я пытался сорвать эти двери,
освободить мою память, выпустить ее. Наконец мне это удалось.

Я увидел сосны на дюнах, оранжевые, освещенные заходящим солнцем,
высоченные корабельные сосны. Увидел землю, покрытую толстым ковром
осыпавшихся иголок. Услышал море, шумящее за дюнами. Вроде бы ничего
особенного в этой картине не было - кусок леса у моря, но она поражала
своей загадочностью, своей значительностью и непонятностью, словно я не
глазами со стороны смотрю, а чувствую ее обнаженными нервами, словно сама
природа обращается ко мне через эти сосны и необычный вечерний свет.
"Это не мое! Я этого никогда не видел!" Но картина стояла перед
глазами, не исчезая, не размываясь, я даже заметил, как чуть-чуть
покачиваются оранжевые стволы под порывом ветра.
"Конечно же, я видел это, точно видел! Лет в 10 или 12, тогда, я
помню, вот так вдруг и увидел без всякого повода, и увиденное испугало,
потрясло меня. Придя домой, я неожиданно заплакал и никак не мог объяснить
встревоженным родным, почему плачу. И тогда же я почувствовал, как темная
неведомая сила вдруг шевельнулась во мне и, словно отзываясь на увиденное,
обдала меня изнутри жаром, перешедшим в озноб. Видение это потом много лет
возникало перед глазами, но я не придавал ему особого значения, и оно
постепенно потускнело, начало забываться и наконец совсем исчезло, кануло
в глубины подсознания..."
Я снова закрыл глаза и почувствовал на своем лице руки - руки матери,
чуть влажные от страха, они нежно прикасались к моей коже и вздрагивали,
они защищали меня от рвущегося ко мне ужаса - от пьяных воплей и грязной
брани ворвавшегося среди ночи отчима. Мать, сидя на моей кровати,
закрывала мне лицо от яркого света, и ее руки передавали мне ее отчаяние,
ее любовь и надежду, что скоро все плохое кончится, что будет другая
жизнь. Сколько тогда мне было лет, я не знаю, видимо, очень мало. С тех
пор я никогда не вспоминал этого, наверное, старался не вспоминать, и
забыл всю ту острую жалость и любовь, которая мне передалась в ту ночь.
Да, старая фея не обманула меня, но лучше бы я ее не встречал.
Воспоминания подействовали угнетающе. Теперь я понимал, что, если бы я не
похоронил в себе те яркие впечатления души, моя жизнь, может быть, обрела
бы совсем иной настрой, получила бы тот эмоциональный стержень, без
которого лишь распад, увядание, быстро наступающая усталость. Без него
моей жизни просто не на чем было держаться.
"Ведь эти впечатления - единственное "мое". А все остальное -
внешнее, взятое напрокат, со стороны: мысли, знания, способ существования,
умения. Но сейчас что мне делать с ними, вдруг ожившими во мне? Половина
жизни уже прожита, я действительно устал, и очень многое меня больше не
волнует".
Сидя на кухне над чашкой остывшего кофе, я давил свою память, пытаясь
снова все забыть, забросить подальше, но мое сознание, как молнии,
прорезали новые яркие, пугающие своей подробностью, образы: лошади,
стоящие ранним утром в тихом спокойном море, блестящие полированные
каштаны в мокрой траве, и чье-то лицо постоянно появлялось - горько,
безутешно плачущее лицо.
Несколько дней я мучился подобным образом, и все эти дни моя память
не давала мне покоя. Наконец я не выдержал и решился пойти к своей
благодетельнице. "Попрошу ее, а если что, просто буду умолять, чтобы
избавила от этого подарка. Слишком поздно, скажу, мадам, вы меня
осчастливили. Или я сойду с ума, или..." - впрочем, что еще можно сделать,
я не знал.
Двери мне открыла соседка-толстушка и опять, как в прошлый раз,
начала сверлить меня своими выпученными глазками.
- Нет ее, уехала вчера в Киев. Разве она вам не говорила, что едет?
- Нет, не говорила. Ну что ж, извините, - я повернулся уходить.
- Подождите, стойте, тут какой-то конверт в двери. Андрюше Некрасову,
- донесся ее голос из темноты коридора.
- Это мне, - обрадовался я, - я Некрасов.
Подозрительно гладя, соседка с видимой неохотой отдала мне конверт. Я
вихрем слетел по лестнице и уже в парадном разорвал его.
"Дорогой Андрюша! Возможно, даже скорее всего, вы придете снова,
просить меня взять назад свой подарок. Но, увы, это невозможно. То, что вы
вспомнили, забыть второй раз уже нельзя. Я знаю, что вы будете мучиться и,
наверное, уже мучаетесь, раз пришли. Но пересильте себя и постарайтесь
вспомнить еще - самое главное, что нужно вспомнить. Это дано не каждому, и
ведет к такому воспоминанию долгий и трудный путь. Но ведь вы уже в пути.
И когда вспомните, ваша жизнь обретет новый, глубокий смысл. Ваша старая
фея, Анна Андреевна".
Я вышел на улицу. Впервые за несколько дней распогодилось и солнце
радостно блестело на мокрой мостовой.
"Что же я еще должен вспоминать? Что же это такое, "самое главное"?"
Мне кажется, что за эти несколько суток вся моя жизнь, год за годом,
прошла перед глазами. Я вспомнил не только все важные события своей жизни,
но даже свои сны, детские и юношеские, радостные и страшные,
фантастические сны, в которых созревала моя душа. Что же еще?

Вдруг начало быстро темнеть. Я поднял глаза. На солнце наползала
огромная сизая туча, похожая на старинный корабль.
"Когда-то я уже видел все это. Скорее, скорее, пока солнце не
скрылось, надо вспомнить. И, возможно, это будет самое важное".
Я вспотел от напряжения. Последний теплый луч скользнул по моему
лицу, и быстрая густая тень побежала дальше по улице.
"Нет, не успел. Но ведь я еще только в начале пути".
__________________________________________________________________________
Губин В. Д.
Г 93. Кругом пришельцы: Сборник фантастических рассказов. - М.:
Изд-во РУДН, 1992. - 152 с., ил.
ISBN 5-209-00516-X
Основная тема рассказов - попытка глазами героев увидеть
фантастическое, необычное в повседневной жизни. Книга поможет
читателю в формировании самобытного мышления, в выходе из оков
привычных представлений и стереотипов. Является как бы своеобразной
литературной иллюстрацией к научным трудам автора - философа по
профессии, продолжающего и в опубликованных, и в новых рассказах
традиции романтической фантастики в духе Р. Брэдбери, Р. Шекли и др.
Для широкого круга читателей.
ИБ ј 782
Художникї С. Ю. Гїаївїрїиїлїоївїа
Редакторї Л. Г. Тїяїгїлїоївїа
Художественный редакторї Е. А. Иїоїнїоївїа
Корректорыї Е. В. Кїоїлїчїиїнїа, Е. Е. Мїиїтїиїнїа
__________________________________________________________________________
Текст подготовил Ершов В. Г. Дата последней редакции: 19.03.2002
О найденных в тексте ошибках сообщать по почте: vgershov@chat.ru
Новые редакции текста можно получить на: http://vgershov.lib.co.ua/
Виталий Дмитриевич ГУБИН
СТРАННЫЙ ПАЦИЕНТ
Фантастический рассказ
После обеда Зубков долго сидел в своем кабинете и смотрел в окно. Там
был виден зимний больничный сад с несколькими старыми сгорбленными
тополями и чахлыми березками, едва поднимающимися над сугробами, длинный
забор с давно не крашенной ржавой решеткой, а за забором - пустырь,
неразличимо сливающийся с серым небом. Зубкова одолевала хандра - то ли от
недельного недосыпания, то ли от тяжелого мрачного сна, который он видел
сегодня ночью. И вся его жизнь в ближайшие годы представлялась сейчас вот
таким бело-серым пустырем с низко нависшим над ним зимним небом. Только
что-то мешало ему окончательно погрузиться в черную меланхолию, какое-то
приятное ощущение, как яркая лампочка, вспыхивало на мгновение, но не
цеплялось сознанием. "Премию дадут? Да вряд ли, еще рано". Тут он вспомнил
и схватил телефонную трубку:
- Паша! У меня любопытный пациент появился. Очень интересные истории
рассказывает. Заходи, послушаешь, заодно и меня проконсультируешь.
- Небось, о битве при Маренго повествует?
- Нет, ты не смейся заранее. Здесь правда что-то необычное.
Паша пришел - молодой, с рыжей бородкой, вечно радостно ухмыляющийся.
Растянулся в кресле у окна.
- Плохо выглядишь, брат. Синяки под глазами и желтый.
- Не говори. Сплю неважно. Все думаю, не могу уснуть. Что-то мне жить
стало скучно.
- Скучно, - засмеялся Паша, - мало работаешь.
- Это я - мало?
- Я не о текучке говорю. У тебя ведь была интересная тема, почему
бросил?
- Скучно...
- Это бывает. Пройдет. Ты старайся не раскисать - и пройдет.
- А если не пройдет?
Вошла сестра, и Зубков попросил:
- Позовите нам, пожалуйста, этого космонавта из седьмой палаты.
Спустя несколько минут в дверях появился пожилой человек, почти
старик, маленького роста, с резкими от худобы чертами лица. Синий
больничный халат висел на нем, как на вешалке. Вид мрачный, а улыбка
добрая, ласковая. Он приветливо поздоровался с врачами и сел.
- Вениамин Матвеевич! Это доктор Савельев, наш ученый, тоже
занимается проблемами памяти. Расскажите нам еще что-нибудь из своих
путешествий. Может, мы вместе найдем зацепку и поможем вам вспомнить, кто
вы такой.

- О чем бы вам еще рассказать, - с готовностью отозвался тот, - в
моей жизни было много всего и так со временем перемешалось в голове, что
трудно выделить что-нибудь цельное и законченное. Иногда само всплывает и
начинает разматываться в памяти.
- Вы все же постарайтесь. Вдруг на этот раз обнаружится самое
существенное для нас.
- Я понимаю, - старик помолчал немного, потом начал говорить, сначала
глухо, медленно, но все более оживляясь, словно захваченный нахлынувшими
воспоминаниями. Он говорил, словно читал ранее им сочиненный и заученный
наизусть рассказ:
- Вот, например, наша посадка на Телебаум. Эта планета сейчас так
называется, в честь нашего первого помощника. Мы шли через астероидный
пояс к ее поверхности, гигантские глыбы проносились совсем рядом с
кораблем, сигнал радарной тревоги выл, как сумасшедший, и каждая секунда
грозила смертью. А мы все-таки шли, потому что там, внизу, была земля -
чужая, зловеще красная, но твердая и надежная. Мы не могли не сесть -
нужен был срочный ремонт, и люди устали. И посадка удалась, хотя риск был
колоссальный.
Старик облизнул пересохшие губы. Зубков протянул ему стакан воды. Тот
выпил жадными глотками и долго не мог пристроить стакан, прыгавший в его
руках, обратно на поднос.
- Но самое неожиданное началось потом. Только мы сели, выключили
двигатели и уже собрались послать вахтенных наружу, как услышали рев и
увидели, что прямо на нас садится корабль, извергая потоки пламени из дюз.
Убраться в сторону или уничтожить его мы бы все равно не успели и,
оцепенев от ужаса, ожидали катастрофы. Он сел в нескольких метрах, опалив
нам корпус, и замер. Этот корабль был похож на наш, как две капли воды, и
даже красная, местами облупившаяся полоса, точно так же тянулась вдоль его
огромного серебристого тела. Затем снова грохот, и еще такой же корабль
садится справа, потом еще один впереди. Потом еще и еще. В течение двух
часов мы, потрясенные, наблюдали посадку бесчисленных кораблей. И каждый
из них был точной копией нашего. Наконец, все видимое пространство было
заполнено частоколом ракет, закрывших даже полосу горизонта. Потом
наступила тишина, мертвая, абсолютная тишина. Мы не решались произнести ни
слова. Так прошел час, другой, мы ждали сигнала или нападения, но все
вокруг было неподвижным. Тут нервы первого помощника не выдержали, и он
заорал: "Старт! Немедленно уходим!" Так мы и ушли, несолоно хлебавши.
Никто нас не преследовал.
- Так что же это было?
- Не знаю, - пожал плечами Вениамин Матвеевич, - то ли общая
галлюцинация, то ли какое-то визуальное эхо - продукт тамошней атмосферы.
- Ну, а еще, - попросил, немного поразмыслив, Зубков, - что-нибудь
столь же яркое и впечатляющее.
- В Большом Космосе вообще все яркое и впечатляющее. Мы отсюда с
Земли представляем его мертвым и холодным. Но когда покидаешь Солнечную
систему - там уже все по-другому. Невидимые силовые поля подхватывают твой
корабль и несут, словно кто-то играет с ним, как с новой диковинной
игрушкой, рассматривает, переворачивает, пробует на прочность. Иногда эти
неосторожные заигрывания губят людей, а иногда Космос одаряет их такой
удивительно глубокой, ни на что не похожей радостью, что человек,
почувствовавший и переживший ее, больше не может жить без него.
- Даже страх исчезает?
- Нет, страх не исчезает, но только там все становится другим. Здесь
под защитой нашей атмосферы, техники, культуры все выглядит иначе. Здесь
нам в принципе не страшно. Что бы ни случилось - даже космическая
катастрофа - на миру и смерть красна. А там ты один на один, даже если
вокруг многочисленная команда. Там даже и не страх, а какая-то
безопорность. Ничего нет, только ты и Он. И выдерживает это противостояние
тот, у кого сердце сильное. Но если уже выдержит, то ему открывается
совсем другой Космос - загадочный и необыкновенно прекрасный.
- Что ж, может быть, вы и правы. Нам трудно судить, поскольку мы там
никогда не были.
- Я вижу. У тех, кто там был, особое выражение глаз.
Вениамин Матвеевич снова пил, а потом долго и судорожно откашливался.
- Однажды я три месяца провел один на астероиде. Мы там оборудовали
станцию. Мощная защита, автономное обеспечение и идеальные условия для
наблюдения. Однако из всего экипажа согласился остаться один я, остальные
промолчали. Я был тогда самым молодым, и меня переполняла нахальная
отвага. Но она тут же испарилась, как только наш корабль исчез во тьме. Я
попытался отвлечься работой, но вскоре у меня появилось ощущение, что
оттуда, из темноты, на меня тоже смотрят и изучают, как муху под
микроскопом. Я задернул шторы иллюминаторов и недели две не мог найти в
себе силы снова их раздвинуть. Только на пятнадцатый день, успокоившись, я
решился снова выглянуть наружу. Сначала не более получаса я выдерживал это
взаимное разглядывание, потом все больше и больше и, наконец, начал часами
просиживать перед толстым броневым стеклом, зачарованный бесконечной
ширью, обилием звезд, неведомых мощных вспышек и мерцающих пылевых
облаков. Мой астероид летел с огромной скоростью, описывая гигантскую дугу
вокруг созвездия Скорпиона, в абсолютной тишине. И вот однажды, просидев
так час или два, я вдруг потерял точку отсчета и более не мог определенно
установить - то ли я лечу в своем металлическом бункере, то ли я смотрю из
космоса в этот светящийся иллюминатор и вижу там бледного, съежившегося от
восторга и ужаса человечка.

А потом я почувствовал, что я и есть Космос, что мое тело тянется
через все эти созвездия, искривляется, разрывается на атомы, закручивается
в спирали и достает прямо до нашего дома на Земле с тремя большими старыми
каштанами под окном. Это было ни на что не похожее состояние, какое,
наверное, бывает у человека, который, решив умереть, бросился с огромной
скалы и вдруг почувствовал, что не падает, а парит в воздухе,
поддерживаемый мощной невидимой силой.
Этой же ночью, едва я лег спать, пошел дождь. Крупный сильный дождь
барабанил по крыше моего убежища, я отчетливо слышал его, хотя твердо
знал, что через такую толщину никакие звуки снаружи не проникают. Отдернув
штору, я увидел большой мокрый лист каштана, прилепившийся с той стороны к
стеклу и медленно скользящий вниз в потоках воды. Я бросился к передатчику
и хотел послать SOS, но передумал. Никто не поверит. Засмеют. К тому
времени, как за мной вернутся, ни дождя, ни листа уже не будет.
Дождь шел еще три дня, потом внезапно оборвался, и я опять летел в
полной тишине.
Старик замолчал и растерянно посмотрел на врачей.
- Я думаю, достаточно, - поднялся Паша, - вы идите, пожалуйста, к
себе, а мы обсудим, проанализируем все, что вы нам рассказали.
- Как вам будет угодно, - старик опять обвис, сжался, как будто бы
погас.
- Я обязательно зайду к вам сегодня вечером, - сказал ему вслед
Зубков и, когда тот вышел, повернулся к Паше:
- Что это ты так решительно?
- А что тут еще слушать? По-моему, довольно адекватный для нашего
времени случай - помешался на фантастической литературе.
- Ты думаешь?
- Конечно. Кстати, как он у тебя оказался?
- Милиция привезла. Сидел в Сокольниках на скамейке с диким видом и
бормотал что-то невразумительное.
- И, конечно, никаких документов? И адреса не помнит?
- Конечно.
- На мой взгляд, он явный шизик и к тому же заурядная старческая
амнезия.
- Амнезия, говоришь? А сколько он помнит!
- Помнит, конечно, - засмеялся Паша, - только это - не память.
- Может быть, ты и прав, но все-таки в нем есть что-то необычное и
настораживающее. Мне все время кажется, что он не такой уж и старый, как
выглядит. Какая-то сила от него исходит, как от молодого, очень
энергичного человека.
- Уверяю тебя, здесь не над чем голову ломать. Надо было психиатра
вызвать на консультацию, а не меня.
Паша ушел, а Зубков опять смотрел в зимний сад и чувствовал, что чуть
легче стало дышать, и черная меланхолия ему больше не грозит.
Потом он ездил в поликлинику, вернувшись, ругался с главным, делал
обход и все это время думал о своем странном пациенте и чем дольше думал,
тем больше ему начинало казаться, что его жизнь и судьба каким-то образом
связаны с этим старым чудаком, то ли действительно свалившимся к нему из
будущего, то ли перечитавшим слишком много фантастической литературы. Но
он обязательно должен помочь ему, помочь что-то понять, хотя Зубков и сам
не знал - что.
Лишь в поздний час, покончив с делами, он смог заглянуть в седьмую
палату. Там было темно, все уже спали, только Вениамин Матвеевич сидел на
стуле у окна. Врач тихонько опустился рядом на кровать.
- Что не спите?
- Не хочется. Я совсем забыл, какие звезды над Москвой, и никак не
могу к ним привыкнуть. Как будто что-то тут не так, не в том порядке
расположено. Там, в Космосе, звезды, точно знаки, всегда что-нибудь
указывают. А здесь висят просто так, как тусклые лампочки, ничего не
выражая.
Зубков посмотрел в окно:
- Действительно, звезды появились, значит, ночью мороз будет сильный,
- и, помолчав, добавил, - удалось ли вам еще что-нибудь вспомнить о себе?
- Я вспомнил, что перед дальним полетом, погружаясь в анабиоз, всегда
немного опасался. Мало ли что может случиться с тобой, пока ты лежишь в
глубоком сне. И сейчас мне кажется, что на самом деле я лечу там, среди
звезд, а все, что со мной происходит здесь, - только сон. А может, и не
сон, а кусок жизни моего далекого предка, который живет где-то здесь,
среди вас и не подозревает обо мне. Вы мне верите? - взволнованно
воскликнул больной.
- Тише, тише, успокойтесь. Я верю вам, верю каждому слову...
- Вы точно одолжение мне делаете. А между тем это вам нужно - верить
в меня и мои слова. А мне все равно.
Зубков помолчал, потом спросил:
- Почему вы так думаете - что это мне нужно?

Старик встал, подошел к окну и долго смотрел на черное зимнее небо.
- Потому что вся наша жизнь, - наконец ответил он, - все наши
радости, страдания, поиски, разочарования, вся любовь и ненависть имеют
глубокий космический смысл. И если вы его не чувствуете, то остается
только скука и кошмар повседневной монотонности. Из нее не выскочить -
никакие ухищрения ума или воображения не помогут. Все, что вы создадите
или придумаете, - все будет мертвым.
Утром, возвращаясь с летучки, Зубков встретил в коридоре сестру:
- Ваш пациент из седьмой палаты пропал.
Когда Зубков вошел туда, больные завтракали - кто в постели, кто
примостившись у своих тумбочек.
- Где больной? - спросил врач, показывая на пустую, аккуратно
застеленную койку.
- Ушел он, по-моему, под утро, - отозвался из угла тщедушный
трясущийся старичок.
- А где же его теперь искать?
- А чего его искать? Завтра, наверно, на работу выйдет. Отдохнул
здесь, набрался сил. Он в газетном киоске сидит на Колхозной, у "Форума".
- Вы это серьезно?
- Конечно, я у него много лет "Труд" беру.
На следующий день Зубков взял такси и поехал на Колхозную. Старик
действительно сидел в киоске и ругался с мальчишками, которые требовали
заменить им надувной шарик. Те же резкие черты худого лица, тот же
пронзительный взгляд серых водянистых глаз, только вот голос совсем
другой.
Зубков постоял некоторое время и пошел прочь, так и не решившись
подойти. "Какая разница - кто там сидит - мой полубезумный пациент или его
сегодняшний предок? Ведь это мне нужно - верить или не верить".
__________________________________________________________________________
Губин В. Д.
Г 93. Кругом пришельцы: Сборник фантастических рассказов. - М.:
Изд-во РУДН, 1992. - 152 с., ил.
ISBN 5-209-00516-X
Основная тема рассказов - попытка глазами героев увидеть
фантастическое, необычное в повседневной жизни. Книга поможет
читателю в формировании самобытного мышления, в выходе из оков
привычных представлений и стереотипов. Является как бы своеобразной
литературной иллюстрацией к научным трудам автора - философа по
профессии, продолжающего и в опубликованных, и в новых рассказах
традиции романтической фантастики в духе Р. Брэдбери, Р. Шекли и др.
Для широкого круга читателей.
ИБ ј 782
Художникї С. Ю. Гїаївїрїиїлїоївїа
Редакторї Л. Г. Тїяїгїлїоївїа
Художественный редакторї Е. А. Иїоїнїоївїа
Корректорыї Е. В. Кїоїлїчїиїнїа, Е. Е. Мїиїтїиїнїа
__________________________________________________________________________
Текст подготовил Ершов В. Г. Дата последней редакции: 19.03.2002
О найденных в тексте ошибках сообщать по почте: vgershov@chat.ru
Новые редакции текста можно получить на: http://vgershov.lib.co.ua/
Валерий Дмитриевич ГУБИН
СВЕТ В ОКНЕ
Фантастический рассказ
Уже неделю Григорий Иванович чувствовал угнетающую слабость во всем
теле. От малейших усилий дрожали ноги, плыло перед глазами. В воскресенье
вечером он не выдержал и лег с виноватой улыбкой.
- Ты прости меня, Маша, что-то неможется.
- Заболел?
- Нет, видно, это уже не болезнь, а последний звонок. Да и пора честь
знать - сколько можно коптить небо.
- Бог с тобой, что ты опять заговорил?
- На этот раз серьезно. Я чувствую. И отец мой и дед померли ровно в
восемьдесят. Это нам такой срок отмерен, нашему роду. И мне совсем не
страшно умирать, потому что ты еще будешь жить после меня.
- Не буду я жить после тебя, - старушка обошла со всех сторон
кровать, заботливо подтыкая одеяло, - ты же меня знаешь, не буду ни одного
дня.
- Будешь, - улыбнулся Григорий Иванович, - у нас ведь дети еще есть,
нельзя, чтобы они враз осиротели.

- Молчи, дуралей, - она села рядом, сунула свою сухую маленькую
ладошку ему под щеку, и они замерли так и просидели много часов,
разговаривая друг с другом и друг друга утешая, хотя не сказали ни слова.
Была уже глубокая ночь, когда Григорий Иванович зашевелился.
- Помнишь Лутохинский дворец за Черным прудом?
- Помню, конечно.
- Говорят, что там есть какая-то комната, если прийти в нее ночью и
немного там постоять, то вернется молодость.
- Слышала я с детства эти сказки.
- Наверное сказки, но все-таки давай сходим.
- Очумел, за Черный пруд идти ночью! Да откуда у тебя такие силы
возьмутся?
- Мне кажется сейчас, что на это сил у меня хватит. Да мы и не за
молодостью пойдем. Просто мне надо пойти. Последний раз с тобой
прогуляться. Помнишь, когда-то давным-давно мы там были и тоже ночью.
- Что-то я не помню.
- А потом, кто знает, может, не зря люди говорят.
- Люди рады всякой чепухе, еще столько же лет будут говорить, -
старушка задумалась и представила себе этот жуткий Лутохинский дворец -
дикую фантазию давно сгинувшего помещика - обгоревшая коробка с
провалившейся по краям крышей, с зияющими дырами окон и дверей, с
обломками гипсовых статуй перед входом. Он и сейчас, наверное, выглядит
так, как много лет назад. Ни у кого до этого "дворца" руки не доходят. И
стоит он на небольшой поляне в глухом лесу. Была когда-то дорога, но давно
заросла.
- Пойдем, Маша, сходим.
Она всмотрелась в его лицо, едва белеющее в темноте, и тихо сказала:
- Спи. Завтра сходим.
Весь следующий день она надеялась, что он передумает. Но Григорий
Иванович, с трудом поднявшись к обеду, больше не ложился, а сидел на
улице, с опаской поглядывая на небо - не пойдет ли дождь.
- Как чувствуешь себя?
- Да хорошо, хорошо. Я так славно выспался, и ноги вот почти не
дрожат. Сижу, силы коплю.
- А если не дойдем?
- Потихоньку дойдем, с перекурами. Тут всего километра четыре
наберется.
- Не боишься заблудиться ночью? Столько лет прошло.
- Ты что, Маша, я и сейчас всю нашу округу могу с закрытыми глазами
пройти.
Стояла удивительно тихая, теплая для конца октября погода, словно
природа, устав от бесконечных дождей, в преддверии близких морозов решила
сделать небольшую передышку и замерла в неподвижности на несколько дней.
Слышно было даже шуршание упавшего листа, который несколько раз
приподнимался, переворачивался, чтобы выбрать себе место и окончательно
улечься.
Когда совсем стемнело, старики долго сидели у окна, ожидая, пока
улягутся соседи, мимо которых шла дорога в лес. Вот наконец свет погас, и
они, стараясь не шуметь, вышли из дома и отправились в путь.
Лес встретил их приветливо. Здесь было совсем тепло и немного сыро.
Они шли медленно - Григорий Иванович впереди, тяжело опираясь на палку, а
старушка семенила за ним, держась рукой за хлястик его плаща. Ей все было
страшно - и эта абсолютная тишина ночного леса, и непроглядная темень
вокруг - и она озиралась по сторонам, вся сжавшись внутри.
- Да неужели ты правильно идешь, ведь не видно ничего?
- Правильно, мать, не волнуйся. Вот черничник, - он с шумом ударил по
кустам палкой, - скоро он кончится и начнется березовая роща. Там и
отдохнем.
Действительно, вскоре впереди забелели стволы берез. Григорий
Иванович кряхтя опустился на поваленное дерево. Она села рядом и достала
термос.
- Выпей вот чайку, я тут еще хлеба с салом взяла.
- Не могу, Маша, есть, что-то я сейчас очень волнуюсь. А ты поешь,
обязательно поешь, - он обнял ее за спину, - не замерзла?
- А почему волнуешься? Тебе страшно?
- Нет, чего тут бояться. А волнуюсь от всяких воспоминаний. Я вот так
же волновался, когда к тебе на свидание шел первый раз.
- Будто ты помнишь, как тогда волновался, - она недоверчиво хмыкнула.
- Помню - а как же, я это всю жизнь помню.
Посветлело, видимо поднявшийся ветерок немного сдвинул плотную массу
облаков, и прямо над стариками засверкали, дрожа в лесных испарениях, две
или три звезды.
- Вон как звезды дрожат, наверное, дождь будет.
- Сегодня уже не будет, разве что к вечеру соберется. Помоги-ка мне
встать.

Они двинулись дальше, березовая роща кончилась, начались высоченные
ели вперемежку с соснами, потянуло терпким запахом смолы, земля пошла
плотная и почти голая. Григорий Иванович больше не загребал сапогами
листьев, и они шли бесшумно, как две тени, еще более темные, чем
окружающий мрак. Старуха думала про свой участок - какой он маленький,
обжитый по сравнению с этой громадой леса, неба и тишины, такой странной
тишины, которая как будто вслушивается во все вокруг, и потому они
стараются идти как можно тише. И этот лес, и вся природа давно уже стали
ей чужими, а сейчас ночью - так просто страшными. Но если бы эта тишина
вдруг разорвалась и какой-нибудь громовой голос спросил: "А вы что тут
бродите, старые люди? Что потеряли и что хотите от меня?" - она бы
наверное не растерялась и сумела попросить еще несколько лет жизни
Григорию Ивановичу и спокойной смерти им обоим.
Они еще три раза отдыхали, и хотя Григорий Иванович тянул вперед, но
после каждого привала все тяжелее было ему вставать, и все медленнее он
шел, тяжело, прерывисто дыша.
"Не дойдем мы", - с грустью и досадой подумала она, и тут же лес
внезапно кончился. Они вышли на поляну. Лутохинский дворец смутно темнел
впереди большой бесформенной массой.
- Вот он, - прошептал старик, - сейчас чуть передохнем и пойдем на ту
сторону - там вход.
- Ты почему шепотом?
- Не знаю, а ты?
- Да мне страшно, вдруг там кто-то есть?
- Вот глупая, - возмутился Григорий Иванович, но без особой отваги в
голосе.
Они стали обходить дворец, но, не признаваясь себе в охватившей их
робости, на поляну не выходили, а шли по опушке леса. И вдруг остановились
как вкопанные. В левом крыле дворца в третьем от угла окне горел свет.
Григорий Иванович почувствовал, как пальцы жены впились ему в ладонь. Свет
чуть-чуть дрожал, колебался, так могла гореть только свеча или керосиновая
лампа.
- Не зря я боялась, - опять зашептала она, - пойдем отсюда скорее.
- Что же, так и уйдем?
- Уйдем, уйдем, никуда тебя не пущу!
Они еще постояли, прислушиваясь. Никакого шума из дворца не
доносилось, и ничьи тени лампу не заслоняли. Но это не прибавило им
смелости.
- Обидно, - вздохнул старик и повернул к лесу.
Она плохо помнила, как доплелись до дома, как она, шатаясь от
усталости, стелила постель, и лишь одна мысль ее ужасала - теперь Григорий
Иванович ляжет и уже больше не встанет.
Но все обошлось. Проснулась она поздно и услышала, как он что-то
колотит во дворе под окном и бубнит себе под нос, как будто напевает.
- Никак тебе наше гулянье на пользу пошло, дед! - обрадованно
крикнула она с крыльца.
- Да, я сам удивляюсь, откуда силы взялись, - он снял с верстака
сколоченную рамку, - жаль вот только, что не получилось ничего с дворцом.
- Не расстраивайся, как-нибудь еще сходим.
- Ты серьезно говоришь? Неужели опять пойдешь, не испугаешься?
- Может, и пойду.
В обед пришел племянник, принес хлеба, крупы, рассказал все районные
новости.
- Послушай, Петя, - сказал ему старик, - у меня к тебе просьба. По
деревне разные слухи ползут об этом Лутохинском дворце, что якобы по ночам
там кто-то шастает - то ли привидения, то ли еще кто. Мне как бывшему
вашему учителю это неприятно. Со всеми слухами и суевериями надо бороться.
Сходил бы ты туда с кем-нибудь на пару. Я в милицию не хочу обращаться -
еще на смех поднимут.
- Да что вам до слухов, Григорий Иванович, плюньте, пусть болтают.
- Сходи, прошу тебя, - сказал Григорий Иванович с такой тоской в
голосе, что племянник недоуменно поднял голову и долго смотрел на него.
- А почему ночью?
- Ну днем там ясно никого нет. Поле рядом, трактора работают.
- Странно все это, но если вы просите, схожу. Я Саню соседского
возьму, того, что из армии недавно пришел. Он десантником был, ничего не
боится.
Племянник объявился снова через два дня.
- Ну что там? - нетерпеливо поднялся ему навстречу Григорий Иванович.
- Ничего, - развел тот руками, - абсолютно ничего, сплошная свалка
мусора и никаких свежих следов людей. Хотя, конечно, место там неприятное.
В ту же ночь они снова вышли из дома. Пока шли улицей, в лицо брызгал
мелкий дождь, но в лесу было суше, только редкие крупные капли время от
времени стучали по брезентовому плащу старика. Они опять отдыхали в
березовой роще, и старуха, как и в первый раз, с тем же испугом
вглядывалась в окружающую темноту, и ей опять мерещились лихие ночные
люди.

Григорий Иванович на этот раз решил сократить путь. Они пошли через
поле. Идти по сжатой глинистой стерне оказалось труднее, зато здесь было
не так страшно, и легче дышалось. Они дошли до середины и, выбившись из
сил, сели под огромной копной соломы. Облака бежали так низко, что отсюда
с земли казалось, задевают верх копны. За сеткой дождя не было видно конца
поля, и старухе чудилось, что они сидят где-то в бескрайней степи, всеми
забытые и заброшенные, и ждут своей смерти. Хотя они сидели на соломе,
было холодно и жестко, и старуха почувствовала вдруг, какая эта земля, что
держит их, стылая и огромная. Она все в себя принимает, как приняла ее
двух первых детей, родившихся мертвыми, и их скоро примет тоже, и они
станут соломой, редким ночным дождем или березами в той роще, где они
отдыхали, и тоже будут стоять и вслушиваться вместе со всеми в ночную
осеннюю тишину. Она даже всхлипнула.
- Ты чего? Плачешь?
- Да так я, чуть-чуть. Жалко вдруг стало.
- Кого жалко?
- Нас с тобой жалко, детей наших жалко, внуков.
- Внуков-то что жалеть, они гораздо счастливее нас будут.
- Если вырастут хорошими людьми, им будет так же тяжело и трудно, как
нам было, - вздохнула она.
Лес оборвался неожиданно, как и в прошлый раз. И они опять по опушке
огибали дворец, чтобы выйти к фасаду, и опять как будто в сердце толкнуло
- в третьем слева окне горел свет.
- Пойдем туда, - решительно сказал Григорий Иванович, - поздно нам
уже бояться.
Она покорно пошла за ним, вцепившись трясущейся рукой в его хлястик.
Они осторожно заглянули в окно. На куче битой штукатурки стояла старая
шахтерская лампа. Фитиль ее немного коптил, с левой стороны вытягивая
длинную тонкую струйку дыма.
- Там никого нет.
Они вернулись к дверям, вернее к пролому на месте бывших дверей, и
вошли в темный вестибюль, где пахло трухлявым деревом и мышами. Свернули в
коридор и тут же увидели полоску света из-под двери.
По пути старик поднял ящик с продавленным боком. Войдя в комнату, он
отгреб мусор от стенки, поставил ящик. Они сели и уставились на лампу,
которая по-прежнему немного коптила. Она не помнила, сколько они просидели
так, не шевелясь, только Григорий Иванович громко, с присвистом дышал.
- Зачем же здесь лампа? - спросила она.
- А ею отмечают комнату, в которую нужно зайти, - Григорий Иванович
еще не отдышался, но в глазах уже дрожали смешинки.
- Кто?
- Откуда я знаю.
Почему-то вдруг исчез страх. Она повернулась к нему и сказала:
- Ну что, сейчас начнем молодеть.
Он поднялся, потом помог ей встать, обнял ее и заглянул в лицо.
- Ты, по-моему, молодеешь, вот здесь у тебя на виске были морщинки и
уже исчезли.
- Да и ты не отстаешь, вроде у тебя седины меньше стало. Да, точно
меньше, - она счастливо засмеялась, - и глаза опять синие, совсем как в
молодости.
Тут они услышали шаги, чьи-то голоса в коридоре и в ужасе шарахнулись
к стене.
Молодой женский голос говорил:
- Подожди, Гриша, у меня тут нога за что-то зацепилась.
- Ну ты и растяпа. Давай скорей, уже поздно, заберем лампу - и домой.
- А зачем ты ее там поставил?
- Не знаю, мне все кажется, кто-то должен прийти из леса. Чтоб не
блуждали.
- Ты меня, Гриша, не пугай, кто это может сейчас прийти?
Старик задел спиной отошедший пласт штукатурки, и она с грохотом
обрушилась.
- Ой! - вскрикнул женский голос. - Там кто-то есть!
- Это, Маша, дом от сырости разваливается. Пошли скорей.
- Нет, не пойду, прошу тебя, и ты не ходи. Бог с ней, с лампой, бежим
домой!
- Трусиха! Со мной - и боишься, - сказал мужчина совсем уже рядом.
- С тобой, - еле слышно ответила та, - а ну увидят, как учитель со
своей ученицей по ночам гуляет. Прошу, не ходи, видишь, светает, без лампы
дойдем.
- Ну ладно, бежим. Завтра приду за ней.
Послышались удаляющиеся шаги. Старики постояли еще немного, боясь
вздохнуть, потом, крадучись, подошли к окну. Парень и девушка, взявшись за
руки, бежали к лесу, поднимая фонтаны брызг.
- По-моему, это мы с тобой, Гриша, только давным-давно, в прошлом.
У нее вдруг сильно закружилась голова, и Григорий Иванович едва успел
ее подхватить.

Когда она открыла глаза, они стояли на опушке леса.
- Смотри, Машка, - говорил он ей, наша лампа, как маяк на море,
может, и впрямь поможет каким-нибудь заблудившимся или несчастным?
- Уже помогает. Пока горит.
__________________________________________________________________________
Губин В. Д.
Г 93. Кругом пришельцы: Сборник фантастических рассказов. - М.:
Изд-во РУДН, 1992. - 152 с., ил.
ISBN 5-209-00516-X
Основная тема рассказов - попытка глазами героев увидеть
фантастическое, необычное в повседневной жизни. Книга поможет
читателю в формировании самобытного мышления, в выходе из оков
привычных представлений и стереотипов. Является как бы своеобразной
литературной иллюстрацией к научным трудам автора - философа по
профессии, продолжающего и в опубликованных, и в новых рассказах
традиции романтической фантастики в духе Р. Брэдбери, Р. Шекли и др.
Для широкого круга читателей.
ИБ ј 782
Художникї С. Ю. Гїаївїрїиїлїоївїа
Редакторї Л. Г. Тїяїгїлїоївїа
Художественный редакторї Е. А. Иїоїнїоївїа
Корректорыї Е. В. Кїоїлїчїиїнїа, Е. Е. Мїиїтїиїнїа
__________________________________________________________________________
Текст подготовил Ершов В. Г. Дата последней редакции: 19.03.2002
О найденных в тексте ошибках сообщать по почте: vgershov@chat.ru
Новые редакции текста можно получить на: http://vgershov.lib.co.ua/
Валерий Дмитриевич ГУБИН
ТАНЦЫ В НАЧАЛЕ ВЕКА
Фантастический рассказ
Корабль приближался к Земле. Позади были несколько лет тяжелого,
каторжного труда, бесконечные посадки на колонизованные планеты,
исследования, переговоры, ремонт, выматывающее чувство постоянной
опасности. Последние сутки прошли без сна, все собрались в рубке
центрального поста и смотрели на яркую, заметно увеличивающуюся точку
впереди - это было Солнце - свое, уютное, спокойное, домашнее Солнце.
Никто не разговаривал, да и говорить больше было не о чем, каждый думал о
своем, но все думы одинаково тяжелые и тревожные. На Земле со времени их
отлета прошло двадцать лет. Как-то их встретят те, кто жив, и как им
переживать известие о неизбежной смерти многих близких? Смогут ли они
приспособиться к новому времени, состарившимся друзьям и взрослым детям?
Уже несколько часов работала система торможения, корабль терял
скорость, стремительно падая в поле притяжения родной звезды. И тут резкий
голос в динамике заставил всех вздрогнуть:
- Капитан! Станция дальнего оповещения не отвечает!
Капитан наклонился к пульту:
- Может быть, они нас еще не заметили?
- Исключено, мы уже пятнадцать минут в зоне их видимости.
И опять тишина и одна мысль у всех: что случилось со станцией? Просто
невероятно, что их до сих пор не засекли. Странная беспечность!
Еще два часа томительного ожидания и снова:
- Капитан! Луна тоже молчит!
- Этого не может быть, - капитан вытер потное красное лицо, - вы
слышите, - крикнул он в микрофон, - этого не может быть!
Динамик молчал.
Капитан обвел рубку отсутствующим взглядом, потом скомандовал:
- Все по местам! Выходим на околоземную орбиту!
- В зону без направления входить нельзя, - крикнул штурман, - мы
обязательно в кого-нибудь врежемся.
Бросившиеся к выходу замерли, остановленные этим криком.
- Я сказал: по местам! - рявкнул капитан и неожиданно для себя грубо
выругался.
Ничего страшного не случилось. Корабль спокойно лег на орбитальный
курс, правда, на самую отдаленную траекторию, по настоянию штурмана.
Несколько человек в рубке напряженно вглядывались в экран, по которому уже
плыла поверхность планеты - любимой, долгожданной и пугающей своим
неожиданным молчанием. Не отвечал ни один маяк, лишь мерный треск
космических разрядов доносился из эфира.
- Капитан! - прошептал штурман. - Это не Земля.

- Вы сошли с ума? Почему не Земля? Вот Австралия, а вон Новая
Зеландия.
- Вроде бы похоже. Но на Новой Зеландии никогда не было лесов, вообще
никакой растительности, по крайней мере, на моей памяти - там ведь три
стратегических космодрома.
- Все это похоже на сон, - старший оператор тяжело дышал в затылок,
наваливаясь сзади.
- Подождите, вон Антарктида, сейчас мы увидим заводы ракетного
топлива, и все станет на свои места.
Но внизу простиралась безжизненная белая пустыня и не было видно
никаких признаков человека.
- Черт возьми, почему здесь так жарко, - капитан опять вытер лицо, -
включите же кто-нибудь вентиляцию!
- Смотрите, корабль, какой странный, - штурман быстро крутил ручки
надстройки. В океане под ними шел корабль, огромный, белый, отчаянно
дымящий тремя трубами. - Какой-то древний монстр!
- Мне кажется, я его видел, - пробормотал оператор, - одну секунду,
не упускайте его из виду.
Он выскочил из рубки. Штурману удалось увеличить изображение. Были
даже видны огромные фонтаны брызг, поднимаемые носом корабля, - внизу
сильно штормило. Опять загремели шаги оператора, он ворвался, тяжело дыша,
держа в руках толстый альбом в кожаном переплете.
- Это атлас старинных кораблей, мое хобби, - он судорожно листал
страницы, - вот, так я и знал. Это "Принцесса Элизабет". Первый рейс
совершила в 1906 году, в 1914-ом торпедирована немцами.
"Принцесса" исчезла за краем экрана, и в ту же секунду океан закрыли
плотные, темные облака.
- Что же все это значит? - спросил кто-то.
- Это значит, что там внизу сейчас начало двадцатого века. Где-то
между шестым и четырнадцатым годом.
- Абсолютная чепуха, - возразил капитан.
- Однако же мы все видели своими глазами. И Новую Зеландию в лесах, и
пустынную Антарктиду, и этот лайнер, наконец...
- Мало ли что видели, но при чем здесь начало двадцатого века, как мы
могли в нем оказаться?
- Возможно, мы попали в космосе в какую-то петлю времени, - оператор
захлопнул альбом, - иного объяснения быть не может. Если только что-то не
случилось с нашими мозгами.
- Более ста лет до нашего старта, - застонал штурман и опустился в
кресло.
Ошеломляющая новость мигом облетела всех, и они опять собрались в
рубке и опять, на этот раз все, смотрели на проплывающие внизу континенты,
на белые шапки полюсов; молодежь шутила, что старики на радостях хлебнули
и им мерещится бог знает что. Но когда корабль перешел на максимально
низкую орбиту, когда все увидели незнакомые города, обильные леса, почти
пустые океаны, то шутки и смех стихли. Разум отказывался признавать то,
что видели глаза, и все еще теплилась надежда на розыгрыш, на
неисправность приборов, все еще смертельно хотелось домой, а не в этот,
очень знакомый, но все-таки совершенно чужой мир.
- Будем садиться, - решил капитан.
- Куда?
- Не все ли равно. Хотя бы сюда, - он ткнул пальцем в появившуюся
картину, - здесь все-таки наша родина.
Они сели на огромной лесной поляне, в тридцати километрах от
неизвестного им городка. Солнце стояло высоко в зените, было жарко, они
лежали в густой высокой траве, подавленные тишиной, спокойной неброской
красотой этого мира и волшебными, дурманящими, давно забытыми запахами.
- Какой, однако, воздух, голова кружится, - штурман привстал на
секунду и снова рухнул на землю.
Когда прошло первое оцепенение, они разбрелись по лесу, перекликаясь,
пересвистываясь. Некоторые, стоя на коленях, набивали рот ягодами, другие
в ошалелом нетерпении уходили все дальше и дальше, жадно вглядываясь в
каждое дерево, каждый куст, словно ожидая подвоха и радуясь тому, что
ничего не происходит. Начали возвращаться только к вечеру, и у каждого
вернувшегося было необычное, просветленное выражение лица, как у
нашалившего и неожиданно прощенного ребенка.
И только потом, когда при свете костра стали рассматривать сделанные
сегодня снимки городов и деревень, железных дорог и примитивных
аэродромов, снимки людей и допотопных автомобилей, только тогда они,
наконец, поверили в свое необычное фантастическое приключение и понемногу
стали свыкаться с мыслью о неизбежном.
- Вот, посмотрите, местные солдаты, у них почти такая же форма, какую
мы носили на Эклезиасте, в этих проклятых тропиках. Если мы снова так
вырядимся, то сойдем за воинскую часть.
- Ну, не очень-то и похоже.

- Да какая разница? Кто здесь будет выяснять. Завтра же и попробуем.
Вездеход домчал их до конца леса, почти до первых домов. Его загнали
в овраг и забросали ветками. Солнце уже садилось, когда они, подымая пыль
тяжелыми ботинками, пошли вдоль улочки забавных деревянных домов к центру.
- Тихо! - вдруг сказал кто-то. - Слышите, музыка!
Они свернули на звук к парку и вскоре увидели освещенную газовыми
фонарями эстраду над прудом, ярко блестевшие трубы оркестра, пестро одетую
толпу вокруг.
- Боже мой, танцы! Пойдемте танцевать!
Они пошли, почти побежали туда, и только капитан, слегка отстав и
запыхавшись, кричал им вслед, чтобы они были настороже, чтобы не забывали,
что они солдаты на увольнительной, и не ввязывались ни в какие конфликты.
Все получилось удивительно хорошо, потому что никто не обратил на них
особого внимания, потому что было много девушек, потому что оркестр играл
так славно и такие удивительные мелодии, что все - тревоги, недоумения,
боль от рухнувших вчера надежд - все вдруг отлетело прочь. Они непрерывно
танцевали, меняясь девушками, пили в перерывах ледяной лимонад и, давясь
от смеха, ели огромные куски разноцветной, воздушной ваты.
- Совсем как в детстве, - думалось многим, - хотя это детство наших
бабушек.
А капитан, так и не рискнувший потанцевать, цедил в буфете
непривычное на вкус пиво, беседовал с дородным распорядителем и
рассказывал ему, как они там, в лесу, строят летний лагерь для воинской
части.
А потом он спал в вездеходе, добродушно ворчал, когда очередной
возвращающийся прерывал его безмятежный, впервые за столько лет
безмятежный сон. Последний "солдат" пришел уже под утро, сильно навеселе,
и они, наконец, двинулись к кораблю.
На следующий день они снова поехали в городок, снова танцевали, снова
пили, устроили для жителей ослепительный фейерверк из остатка сигнальных
ракет, а штурман, уговорив оркестр, даже спел несколько очень милых
песенок, за что получил в награду бутылку шампанского. Видимо, уже весь
городок знал их, и они знали каждого в лицо, а многих даже по имени. На
этот раз несколько человек вообще не пришло к вездеходу, и утром пришлось
снова гонять его к городу, рискуя быть замеченным.
И в третий день почти все, кроме нескольких человек, погрузились в
машину и умчались, крича на ходу, чтобы их не ждали, они сами
завтра-послезавтра вернутся.
- Еще неделя, - сказал биолог капитану, - и наша команда развалится.
Космические разведчики превратятся в мирных провинциальных обывателей.
- Этого нельзя допустить, - нахмурился врач, - завтра же нужно
собрать людей и объяснить им ситуацию, капитан.
- Их можно понять, - вздохнул тот, - судьба отняла все - близких,
родину, даже свое время, а тут такое место, почти рай. Ведь у нас подобных
уголков уже не осталось. Пусть еще немного порезвятся...
- И все-таки надо собрать...
- Да-да, конечно, только вряд ли завтра, завтра половина не приедет.
Они все собрались лишь через четыре дня и опять сидели в рубке
центрального поста, загоревшие, со спокойными, разгладившимися лицами. У
кибернетика, самого молодого, из кармана торчал букет васильков.
- Дорогие друзья, - встал капитан, - мы должны сейчас решить, что
делать дальше...
- А что тут решать, - радостно улыбаясь, прервал его кибернетик, -
переезжаем в городок, в этот или соседний, с нашими знаниями работа всегда
найдется.
- Какие знания, какая работа, - возразил оператор, - я, например,
сторожем устраиваюсь при местной церкви, у них свой недавно умер.
- Кем бы вы ни устроились, - продолжал капитан, - оставшись здесь, вы
неизбежно воздействуете на будущее, ваши знания, ваша осведомленность о
будущем неизбежно проявятся. Это вызовет неконтролируемые изменения и
может привести к печальным последствиям. Мы не имеем права рисковать, как
бы хорошо нам здесь не было. Это ведь наше будущее.
- И дело не только в этом, - поддержал его врач, - возможно, что те
изменения, которые мы внесем своим появлением, окажутся незначительными и
со временем сгладятся. Вам нравится здешняя жизнь, но ведь вы все знаете,
что она скоро кончится. Через пять лет вспыхнет мировая война, она пройдет
и по этим местам. Миллионы убитых, потом голод, нищета, фашизм, опять
война, уже десятки миллионов жертв, потом рост городов, перенаселенность,
гибель природы, ну а дальше вы сами знаете...
- Тем более мы не должны улетать, давайте разыграем роль пришельцев
из другого мира, обратимся к правительствам всех стран!
- Что ж, на месяц или два мы станем мировой сенсацией, но ничего не
изменим. Что значит жалкая горстка людей в сравнении с теми глобальными
силами, которые уже стоят друг против друга... Историю по желанию изменить
нельзя. Хуже того, нас могут, помимо нашей воли, использовать во зло. Так
оно скорее всего и случится.

- Если мы стартуем, - поднялся штурман, - и двинемся по прежнему
маршруту, есть надежда развязать эту петлю и вернуться уже в наше время,
надежда, правда, небольшая, но, по-моему, это единственно возможный для
нас путь...
Они молча вышли из корабля на поляну, долго смотрели на птиц, летящих
высоко в темнеющем небе, чувствовали тугое теплое дыхание земли, и страх
перед ожидающим их космосом снова начинал шевелиться в душе каждого.
- Если мы улетим, - вздохнул кибернетик, - то для нас, возможно, все
кончится, а если останемся, то снова родимся через каких-нибудь семьдесят
лет и снова будем жить.
Резко подул ветер и стало быстро смеркаться, как будто ночь вдруг
спохватилась и поспешила взять свое.
В шесть утра все находились на своих постах. Капитан подал команду, и
в абсолютной тишине стало слышно, как в реакторной громко запели ожившие
электромоторы, подымающие многотонные блоки замедлителей. Но тут штурман
увидел, как из леса выскочила допотопная двуколка, запряженная мощным
крестьянским битюгом с большой гривой, и устремилась к кораблю. Стоящий в
ней парень начал описывать круги вокруг ракеты, восхищенно рассматривая ее
огромное серебристое тело.
- Капитан! Можно запускать.
- Нельзя, мы сожжем этого дуралея. Надо его отпугнуть, а то он до
вечера не успокоится.
Резко взвыла сирена, лошадь дернулась было, но парень сильнее натянул
вожжи, и она, успокоившись, опять пошла по кругу. Потом остановилась.
Парень, сложив руки рупором, стал что-то кричать.
- Всем отбой! Штурман, откройте панорамный люк, выясним, что ему надо
и когда он уберется.
- Тебе чего, приятель? - высунулся штурман.
И все, находящиеся в рубке, услышали крик: "Скажите, это ведь
"Меркурий-IV", не так ли?"
- Штурман, врач, быстро наружу, выясните, что это он болтает!
Впрочем, я с вами.
Парень узнал их и радостно замахал руками:
- Так это ваш корабль? Вы что, улетать собрались?
- Ты откуда знаешь наш класс?
- У меня дома есть альбом старинных кораблей, - гордо ответил тот, -
я его с детства наизусть знаю, и больше всего мне нравятся "Меркурий" и
"Титаны"...
- Погоди, погоди, паренек, - перебил его капитан, - в каком году был
выпущен твой альбом?
- Точно я не знаю, но где-нибудь лет за десять до закрытия программы
космических полетов и начала ретро-революции. Да, лет за десять, не
меньше.
Штурман опустился на землю и начал смеяться, все громче и громче,
пока не поперхнулся и не забился в судорожном хриплом кашле.
__________________________________________________________________________
Губин В. Д.
Г 93. Кругом пришельцы: Сборник фантастических рассказов. - М.:
Изд-во РУДН, 1992. - 152 с., ил.
ISBN 5-209-00516-X
Основная тема рассказов - попытка глазами героев увидеть
фантастическое, необычное в повседневной жизни. Книга поможет
читателю в формировании самобытного мышления, в выходе из оков
привычных представлений и стереотипов. Является как бы своеобразной
литературной иллюстрацией к научным трудам автора - философа по
профессии, продолжающего и в опубликованных, и в новых рассказах
традиции романтической фантастики в духе Р. Брэдбери, Р. Шекли и др.
Для широкого круга читателей.
ИБ ј 782
Художникї С. Ю. Гїаївїрїиїлїоївїа
Редакторї Л. Г. Тїяїгїлїоївїа
Художественный редакторї Е. А. Иїоїнїоївїа
Корректорыї Е. В. Кїоїлїчїиїнїа, Е. Е. Мїиїтїиїнїа
__________________________________________________________________________
Текст подготовил Ершов В. Г. Дата последней редакции: 19.03.2002
О найденных в тексте ошибках сообщать по почте: vgershov@chat.ru
Новые редакции текста можно получить на: http://vgershov.lib.co.ua/
Валерий Дмитриевич ГУБИН
ТАРЕЛКИ, ТАРЕЛКИ...

Фантастический рассказ
Злой и раздраженный бесконечной возней с рукописью, спорами с
редактором, сильной жарой, Борис приехал отдохнуть к деду на дачу. Тот
усадил его в беседку, налил полную тарелку свежего меда, нарезал хлеба.
Сам сел напротив и стал посматривать на Бориса хитрыми глазами. Борис
понял, что у деда новые идеи, он хочет обсудить их с ним, но пока не
поддавался.
Запивая мед ледяным молоком, он понемногу расслаблялся, от души
отходило, и он чувствовал себя все лучше и лучше.
- Как думаешь, - не выдержал наконец дед, - война будет?
- Кто ж его знает, сейчас с каждым годом обстановка ухудшается.
- А я вот точно знаю, что не будет - они не позволят, - торжественно
заявил дед.
- Кто это они?
- Ну эти, которые на тарелках летают. Они давно за нами следят,
контролируют, но пока не вмешиваются. А в случае чего обязательно
вмешаются, предотвратят. Они - сила.
- Да кто же это они?
- Я не знаю, может, инопланетяне, а может, у нас где-нибудь
хоронятся, например, в Гималаях, в самых неприступных местах. Я их
спрашивал, но они этого не говорят.
- Так, значит, ты с ними уже разговаривал? - Борис отложил кусок в
сторону и приготовился к самому худшему.
- А как же! Их тут у нас летает очень много.
- Сколько же?
- Многие тыщи! - дед с заговорщицким видом наклонился к Борису, - они
там за забором на пустыре сели. Ну, знаешь, там еще фабрику собирались
строить. А у них теперь что-то вроде аэродрома. А один напросился и свою
тарелку ко мне в сарай поставил.
- Ты, дед, видимо, на солнце перегрелся.
- Молчи, сопляк! Как с дедом родным разговариваешь? Пойдем, покажу,
Фома неверующий.
Подошли к сараю, и тут дед в нерешительности остановился:
- Понимаешь, они не всем показываются. Тем, кто душой темен или
недоверчив, от тех они прячутся, маскируются, так что ты учти.
Он распахнул ворота, и Борис увидел большую, очень ржавую кровать с
никелированными набалдашниками на спинках.
- Откуда ты притащил эту рухлядь? У тебя, вроде, такой не было.
- Говорят тебе - это тарелка, - дед перешел на шепот, - не доверяют
они, видно, тебе, вот и превратили ее в кровать.
- Но ты ведь тоже кровать видишь?
- И я из-за тебя. Пришел ты недобрый, уставший и насмехающийся, это
они сразу улавливают и прячутся.
- Ну, бог с ней, с твоей тарелкой. Я пойду вздремну, да и тебе не
мешало бы отдохнуть. Ты только бабушке не трави про это, а то она тебе
прочистит мозги.
- Балбес ты этакий! - рассвирепел дед. - Думаешь, тронулся старый
дурень? А ну пойдем, пойдем на пустырь, я тебя с ними познакомлю.
Посмотрим, что ты запоешь.
- Не пойду я, дед. Спать хочу.
- А я говорю, пойдем, - рявкнул тот.
Борис вздохнул и поплелся за ним к забору, проклиная про себя
внезапно спятившего деда, несносную жару и собственную мягкотелость. Они
отодвинули две оторванные снизу доски и выбрались на пустырь. Недалеко от
забора среди кустов вереска расположился у костра цыганский табор. Стояли
две палатки, возле них наваленные в кучу разноцветные узлы, всевозможное
тряпье.
- Вот черт, ничего не выйдет, - шепнул дед, - видишь, под цыган
работают.
- Ну и хитрецы, - Борис старался больше не раздражать деда -
побесится и успокоится, - очень удобная форма маскировки.
Но тут он увидел за палатками две точно такие же ржавые кровати с
никелированными набалдашниками, а чуть дальше, у кустов дикой смородины -
еще одну, а за кустами у других палаток - еще добрый десяток кроватей,
раскиданных как попало.
- Неужели они кровати за собой таскают? Впрочем, они, кажется, на
колесиках.
- Это не кровати, а тарелки, - отозвался дед, - я буду говорить, а ты
стой и молчи.
Они подошли к костру. Огромный, устрашающего вида цыган с черной
бородой жарил над огнем целую палку колбасы, нанизанную на железный прут,
напоминающий шпагу. Две женщины в неописуемых одеждах, сидя рядом, кормили
детей, еще один цыган спал, широко открыв рот, а через него по очереди
прыгали несколько грязных оборванных мальчишек.

- Здравствуйте, - заискивающе произнес дед.
- Здравствуй, коли не шутишь, - свирепо зыркнул на него цыган и снова
углубился в созерцание шипящей колбасы.
- А это вот мой внук, в гости приехал, хороший он у меня парень,
ученый!
- Чего же в нем хорошего, - цыган даже не взглянул на Бориса, -
ничего хорошего в нем нет, злой он и любопытный. Ишь как брезгливо нас
рассматривает. Для него мы вроде и не люди.
"Откуда он узнал, как я на них смотрю", - подумал Борис, а вслух
сказал:
- Ошибаешься, дядя, с чего это мне вами брезговать. Да и
любопытствовать тут нечему. Вот разве кровати ваши...
- Ну а раз нет ничего, то и идите отсюда, - вступила одна цыганка, -
ходят всякие и днем и ночью, как будто здесь цирк какой...
- Да вы не сердитесь, товарищи, - опять залебезил дед, - мы просто
зашли поздороваться, спросить, не надо ли чего. Вы же меня знаете, я вон в
том доме живу...
- Тебя знаем, - оборвал деда цыган, - а его нет. Может, он и не внук
тебе никакой, непохож вроде, - цыган по-прежнему не отрывался от колбасы,
- да и глаз у него дурной.
- Ладно, мы пойдем, не будем вам мешать, - дед потянул Бориса за
рукав, - если чего надо, заходите.
- Спасибо, спасибо, - буркнул тот им вслед.
Придя домой, они увидели, что бабушка уже хлопочет в беседке, собирая
ужин. За столом Борис попробовал было заговорить о цыганах, но дед
предостерегающе приложил палец к губам.
"Может, он и не совсем спятил, раз от бабки скрывает, - решил Борис,
- а вдруг тут и правда что-то кроется. Как объяснить, например, такое
изобилие кроватей. Да и дед вроде раньше никогда не болтал по пустякам.
Надо подождать до завтра, может быть, что-нибудь и выяснится".
После ужина Борис, непрерывно зевая, посмотрел телепрограмму, ничего
путного не было, он улегся на диван, накрылся газетой и задремал. Слышал
сквозь сон, как подходила бабушка, требовала, чтобы он разделся и лег
по-человечески, как дед звал собаку и ругался на нее, но проснуться и
встать не было сил.
Разбудил его комар, звонко запевший в ухе. Борис сбросил газету и
сел. Было уже совсем темно. Он вышел на крыльцо и увидел на пустыре за
забором свет от костров.
"А что, если я сейчас проберусь к ним, посмотрю, чем они там
занимаются".
Он с трудом нашел в темноте оторванные доски, пролез и крадучись
направился к кустам, за которыми горел костер. То, что он увидел, не
столько поразило, сколько озадачило его. У костра стоял давешний цыган, но
выглядел он совершенно иначе, чем днем. На нем был плотный облегающий
камзол с широким белым воротником в гармошку, на ногах сапоги со шпорами,
подстриженная и сильно урезанная борода выдавалась вперед острым
клинышком. Поставив одну ногу на бревно, а обеими руками опираясь на эфес
воткнутой в землю шпаги, он тихо, но внятно говорил кому-то, стоящему во
мраке:
- Вальехо! Все дороги к замку просматриваются с башни, а сам замок
окружен каталонцами. Это не люди, а бешеные собаки, маркиз хорошо заплатил
им, и они за деньги растерзают любого. Но я верю в твою ловкость и смелое
сердце. Да поможет тебе Бог и сегодняшняя темная ночь!
Кто-то укутанный в плащ вышел из мрака, встал перед цыганом на
колено, поцеловал ему руку, потом снова скользнул в ночь. Вскоре Борис
услышал удаляющийся топот лошадиных копыт.
"Наверное, все-таки заметили меня и опять придуриваются", - с досадой
подумал он.
Цыган стоял неподвижно и смотрел в огонь. Тут Борис почувствовал, как
чья-то рука легла ему на плечо, и женский голос прошептал:
- Ты что тут высматриваешь?
Он резко повернулся, чья-то тень мелькнула в сторону, он бросился за
ней и схватил длинные холодные пальцы. Она засмеялась:
- Пойдем к моему костру.
В свете костра он увидел длинное черное платье и огромный красный
бант в волосах. Она, продолжая смеяться, обняла его за талию, подвинула к
самому огню, заглянула в лицо.
- Это ты приходил к нам сегодня днем? - ее глаза, подсвеченные
костром, смотрели с любопытством и без всякого смущения.
- Я. Вместе с моим дедом.
- А ты веришь в любовь с первого взгляда?
- Я как-то никогда об этом не думал, - смущенно забормотал Борис.
- А ты сейчас подумай, - она еще теснее прижалась к нему и опять
заглянула в лицо.
- Право, не знаю, наверно, это несерьезно, если с первого взгляда.

- Ну, конечно, по-вашему надо сначала пуд соли съесть, узнать
человека как следует, а потом влюбиться. Но ведь это уже не любовь, а
привычка. Любовь - она как удар молнии, а если ее нет, то и ничего нет,
все остальное сам человек придумывает.
- Тогда, наверное, большинство людей живет без любви?
- Конечно, а ты как думал? Разве ты прикидываешь предварительно,
прекрасен ли этот костер, горящий в ночи, или эти крупные звезды над
головой? Ты либо видишь эту красоту, либо нет. Люди чаще всего ничего не
видят и сочиняют себе любовь, красоту, разные чувства, а потом стреляются
от тоски. Только если смотришь с любовью, можно действительно увидеть и
понять что-нибудь. То, что для других закрыто.
- Это только вы, цыгане, такие романтики, только этим и живете -
любовь, страсть, черное и белое...
- Какие цыгане! Ты слепой, как новорожденный котенок, и такой же
забавный. Говоришь, как днем, а сейчас ночь. Посмотри, какая ночь и какая
великая загадка скрыта в этих темных кустах и в этих длинных тенях. Эта
ночь не для сна, только сейчас твоя душа может прозреть, и в ней завяжутся
первые ростки мудрости. Хочешь, я тебе спою?
Из темноты вышел человек с гитарой, приглушенно зазвучали первые
аккорды, она закружилась вокруг костра и запела чудесным низким голосом.
Тут Борис почувствовал, как что-то острое уперлось ему в спину. Он
испуганно обернулся и увидел всадника в рыцарских доспехах с копьем
наперевес.
- О, чужеземец, - сказал всадник, - почему ты нарушаешь наш покой и
мешаешь отдыхать бедным артистам?
Он копьем толкнул Бориса в грудь, тот попятился, потом повернулся и
побежал, слыша сзади топот копыт и жаркое дыхание лошади. Вслед громко
хохотала цыганка. Борис бросился к забору и с радостью увидел дыру,
которую забыл заложить. Он едва успел проскочить, и тут же копье с силой
ударило в забор.
Борис остановился только возле дома, перевел дыхание и с удивлением
почувствовал, что не испытывает никакого страха, даже никакого недоумения,
наоборот, на душе у него легко и радостно. Так радостно, что он вдруг
начал громко и счастливо смеяться. Потом спохватился, что испугает
стариков, затих и, стараясь не скрипеть половицами, прошмыгнул в свою
комнату.
Утром он проснулся с тем же ощущением счастья, распахнул окно и долго
смотрел на осыпанный росой сад, на яркие пятна малины в кустах, и думал о
том, как он еще молод, как много ему предстоит прожить, и вместе с тем
какое-то неясное, тревожно-томительное чувство временами пронизывало его,
подобное острому запаху проснувшихся цветов.
"Может, и в самом деле моя душа начала прозревать сегодня ночью?"
Бреясь потом, он услышал странный шум на улице. Выключив бритву, он
выглянул в окно и увидел, как прямо над домом, со свистом рассекая воздух,
проносятся летающие тарелки, очень много тарелок - красных, голубых, синих
- их становилось все больше и больше, они летели к дальнему лесу на
горизонте, и постепенно их свистящий шелест все сильнее начинал походить
на торжественную прекрасную мелодию.
__________________________________________________________________________
Губин В. Д.
Г 93. Кругом пришельцы: Сборник фантастических рассказов. - М.:
Изд-во РУДН, 1992. - 152 с., ил.
ISBN 5-209-00516-X
Основная тема рассказов - попытка глазами героев увидеть
фантастическое, необычное в повседневной жизни. Книга поможет
читателю в формировании самобытного мышления, в выходе из оков
привычных представлений и стереотипов. Является как бы своеобразной
литературной иллюстрацией к научным трудам автора - философа по
профессии, продолжающего и в опубликованных, и в новых рассказах
традиции романтической фантастики в духе Р. Брэдбери, Р. Шекли и др.
Для широкого круга читателей.
ИБ ј 782
Художникї С. Ю. Гїаївїрїиїлїоївїа
Редакторї Л. Г. Тїяїгїлїоївїа
Художественный редакторї Е. А. Иїоїнїоївїа
Корректорыї Е. В. Кїоїлїчїиїнїа, Е. Е. Мїиїтїиїнїа
__________________________________________________________________________
Текст подготовил Ершов В. Г. Дата последней редакции: 19.03.2002
О найденных в тексте ошибках сообщать по почте: vgershov@chat.ru
Новые редакции текста можно получить на: http://vgershov.lib.co.ua/
Валерий Дмитриевич ГУБИН

ЗЕЛЕНЫЙ СВЕТ
Фантастический рассказ
Карл Чалмер не мог пожаловаться на свою жизнь. Спокойно и сыто
протекали его годы в уютной однокомнатной квартире с лоджией-оранжереей,
на восемнадцатом этаже. Конечно, на пенсию особенно не развернешься, но
вполне хватало, чтобы модно одеваться, каждый день обедать в ресторане, а
по субботам брать бутылку любимой испанской "Малаги". Как-никак это была
пенсия пилота высшего класса, водителя тяжелых грузовых звездолетов. А в
одну из таких суббот, раз в месяц, выпив несколько традиционных рюмок, он
надевал самый лучший костюм и отправлялся за город. Сначала до конечной
станции метро западного радиуса, потом автобусом, а там еще минут
пятнадцать пешком через поле к огромному холму. С него был хорошо виден
весь порт.
Карл долго, до наступления сумерек стоял там и смотрел на бескрайнюю
бетонированную равнину, в трещинах которой уже выросла высокая трава, на
ржавые, полуразрушенные мачты стартовых площадок и редкие, оголенные
каркасы когда-то могучих кораблей. Иногда внизу сверкал огонек плазменной
горелки - резали на части очередную ракету, но чаще всего порт был пуст,
заброшен и, казалось, никому на свете больше не нужен. Он сам ветшал,
ржавел, разрушался, медленно, но неуклонно тонул в подступающей со всех
сторон дикой, буйной природе. Еще какие-нибудь двадцать лет - и порт
совсем исчезнет, растворится в этой траве, упрямых кустарниках, мелких
кривых березках, а обломки бетонных плит засосет рыхлая земля.
Чалмер смотрел на порт, откуда десятки раз улетал к звездам и куда
возвращался, измученный до предела, вымотанный, постаревший, проклинающий
все на свете - и работу, и космос, и начальство. Но как только его ноги
касались земли, ему становилось скучно, и он начинал думать о новом
старте. Он помнил все свои полеты в мельчайших деталях, все, что случилось
с ним или с его друзьями, и каждый такой вечер вспоминал очередной рейс,
заново переживая его и даже разговаривая вслух с давно куда-то
исчезнувшими товарищами. Глядя на умирающий порт, он и сам чувствовал себя
таким же заброшенным, никому не нужным и медленно умирающим. Восемь
бесконечно унылых пенсионных лет, восемь лет после того, как на Земле в
результате всемирного референдума было решено полностью прекратить
космические полеты. Их прекратили как раз к тому времени, когда разрушение
озонного слоя атмосферы достигло критического уровня. Так Карл попал на
пенсию в сорок пять лет и теперь доживал жизнь, разрушаясь вместе со своим
космодромом. Из оставшихся на Земле ветеранов, старых космических волков,
мало кто смог, как он слышал, приспособиться к резкой перемене, освоить
другую профессию или должность. Да и что они умели делать еще? Их работа -
водить огромные звездолеты, годами висеть в немой бездонной пропасти
космоса, жить, слив все свое существование с умными мощными машинами, и
умирать, мгновенно растворяясь в яркой вспышке взорвавшегося реактора.
Весь следующий день после такой прогулки у Карла сильно болела голова
- то ли от выпитого вина, то ли от глубокой безнадежной грусти,
охватывающей его на холме.
Когда он уже собирался выйти, в дверь позвонили. Он решил не
открывать и переждать непрошеных посетителей - позвонят и уйдут. Но
звонили долго и настойчиво, и Карл не выдержал. Вошли двое, в темных
плащах с поднятыми воротниками, несмотря на теплую погоду, подозрительно
огляделись, обшарили глазами комнату, а один из них, плотный и коренастый,
даже выглянул в балконную дверь.
- Капитан Чалмер? - наконец спросил другой, высокий худой мужчина с
жестким властным лицом.
- Да. Какого черта вам надо?
- Полегче, приятель. Мы пришли предложить интересную работу.
- Зря старались. Вряд ли на Земле осталась для меня интересная
работа.
- Может, позволите сесть?
- Валяйте, только недолго, я собрался уходить.
- У нас есть корабль, - объяснил высокий после минутного молчания, во
время которого он бесцеремонно разглядывал Чалмера, - звездолет. И нам
нужен пилот.
- Вы сошли с ума! Какой еще звездолет?
- Самый настоящий. Класс "4С", совсем новенький с полной заправкой.
Мы идем на Галилею, имеем хороший груз. Если все пройдет благополучно, вам
до конца дней хватит на самую шикарную жизнь, какую только можно себе
представить.
- Где же я буду вести эту жизнь?
- На Галилее. Или на Глобе, - пожал плечами высокий, - там всегда
нужны пилоты, и вы еще полетаете в свое удовольствие.
- Хорошо. Где стоит корабль? На западном космодроме? Или, может быть,
на площади Звезды перед Сенатом?

- Напрасно иронизируете, - серьезно и спокойно ответил высокий, -
стоит он в шахте. Мы собирали его там два года в полной тайне. Теперь все
готово.
- В какой еще шахте?
- Сначала мы должны получить ваше принципиальное согласие. Детали
потом.
- Не боитесь, что я вас заложу?
- Нет, вы ведь пилот. И терять вам нечего. Все равно сгниете здесь от
тоски и безделья.
Карл в упор, не мигая, смотрел на пришедших, словно хотел прочитать
их мысли. Потом решился.
- Ладно, согласен. Вижу, что вы ребята деловые. Показывайте шахту.
Коренастый вынул из портфеля карту, расстелил на столе.
- Вот здесь, у залива. Бывшие соляные разработки.
- Идиоты, - заревел Карл, - там же рядом лазерная батарея. Нас срежут
через десять секунд после старта...
- С вами - нет, - перебил его высокий, - мы знали, к кому шли. Вы
сможете развернуть корабль еще в атмосфере и сразу уйти из зоны обстрела.
- Вы что, - тоже космонавт? - взглянул на него Карл.
- Не профессионал, - улыбнулся тот, но вторым при вас, пожалуй,
рискну.
- Да, ребята вы деловые, очень деловые, - Карл задумчиво барабанил по
столу, склонясь над картой, - но сначала я сам посмотрю все на месте,
особенно корабль.
- Конечно, как же иначе.
- Когда едем?
- Сейчас.
Они так долго продирались сквозь невысокий колючий ельник, увязая в
песке, что Карл не выдержал и начал тихо ругаться.
- Уже почти пришли, - повернулся к нему коренастый, - шахта
выработана лет пятьдесят назад, и вся эта гора заросла лесом. А вокруг
самой шахты поляна. С той стороны есть дорога, по которой мы тащили
оборудование, но это большой крюк.
Широкий ствол шахты, где когда-то ходила клеть, был забран сверху
маскировочной сеткой.
- Осторожней, не сорвитесь, - предупредил Карла его проводник, -
сейчас будут ступеньки.
Карл шел в полной темноте, держась за чужой рукав, и вдруг
почувствовал совсем рядом огромное холодное тело ракеты, и в груди его
что-то отозвалось, защемило взволнованно и радостно. Пронзительно
заскрипел входной люк, и через минуту все трое стояли в ярко освещенной
капитанской рубке.
Озираясь вокруг, Карл никак не мог выдохнуть воздух, комком
застрявший в горле. Здесь все было сработано великолепно: мягкий свет
плафонов, пластик обшивки под дорогое дерево, красная кожа пилотских
кресел, сверкающий приборами пульт. Карл счастливо засмеялся и бросился в
кресло, крутанулся в нем, потом защелкал тумблерами, проверяя наполнение
котла, работу рулей, аварийное напряжение, даже боекомплект посмотрел.
- Полный ажур, - крикнул он своим спутникам, - это просто чудо! Не
пойму только, как вам удалось собрать его прямо тут, в шахте. И где взяли
оборудование?
- Пока еще много есть мест, где можно достать все что угодно, -
ухмыльнулся, польщенный, высокий, - мы это приобретали целыми секциями,
как цветной лом, так что сборка проблем не представляла.
- Но сколько же народу входит в дело?
- Не так много. И потом - это верные нам люди.
- Ну что ж, верные, так верные, - задумчиво пробормотал Карл и опять
встрепенулся, - нет, вы посмотрите какая мощность реактора, и сколько
режимов работы! При мне были только опытные образцы, неужели их успели
довести?
- Успели. Уже готовили серию, когда закон все прихлопнул.
- Здорово! Вы молодцы! - Карл снова крутанулся в кресле и мягко
потянул на себя рычаг пуска. Легкая дрожь пробежала по корпусу корабля, и
слегка потускнел свет.
- Эй, вы что, - испугался коренастый, - снимите руку!
- Не бойся, парень, не взлетим! Но какова игрушка! Как она сразу
отзывается! Это вы, ребята, просто подарок мне сделали. Я с вами до конца,
каков бы он ни был.
- Рад, что вам понравилось, капитан, и что вы окончательно решились,
- высокий был снова сосредоточен и суров, - а теперь нам пора идти. До
старта уйма дел.
Они снова шли через лес, было уже далеко за полночь, высокий что-то
говорил о маршруте, о сложностях с таможенниками на Галилее, но Карл
слушал плохо. Возбуждение, вызванное кораблем, еще не улеглось, он вновь и
вновь переживал чудесное ощущение осмысленности и нужности своей жизни,
которое после стольких лет опять возникло и начало укрепляться в нем.

Потом до него долетел запах - легкий, еле уловимый. Вроде бы просто
пахло хвоей, но вместе с тем этот запах вызвал дрожь в теле, даже озноб.
Как будто его окликнули. Как будто давно ушедшие в глубины памяти,
задавленные грузом лет нервные следы вдруг ожили и мгновенно среагировали
- словно произошло короткое замыкание, вспышка. Он остановился,
встревоженно озираясь, и растерянно пробормотал:
- Да чем же это так пахнет?
- Что с вами, капитан?
- Пустяки, - рассмеялся Карл и двинулся дальше, - я все еще не приду
в себя. Кажется, что сплю и боюсь проснуться. Последние годы я часто видел
подобные сны - что я готовлюсь к полету, что скоро старт...
- Понимаю. Но ничего, впереди почти сутки - привыкнете.
Дома Чалмер долго лежал в темноте, курил и думал о том, что впервые
улетает с Земли нелегально, словно вор, бежит без всякой надежды
когда-нибудь вернуться. И еще тревожила память - он никак не мог вспомнить
что-то очень важное, что случилось сегодня вечером - мгновенное, быстрое,
оно задело его и пронеслось, улетучилось, оставив смутную, саднящую, как
больной зуб, тревогу...
Они уже подходили к шахте, когда их ослепил свет прожекторов и резкий
металлический голос прокричал:
- Ни с места! Национальная безопасность! Всем лечь на землю!
Через двое суток, в течение которых Карл, не сомкнув глаз, мерял
шагами камеру, стонал и даже бился лбом о дверь, его вызвали на допрос.
- И вам не стыдно, - говорил ему молодой щеголеватый следователь, -
вы, пилот экстра-класса, с безупречной репутацией, связались с
авантюристами, нарушили закон. Вы хоть знали, какую цель они преследуют?
- Плевать мне на их цели! Я хочу летать. Если бы не они, у меня не
было бы никаких шансов снова выйти в космос. Вам этого не понять!
- Да, мне не понять. Закон - не каприз ученых. А что, если бы ваш
полет оказался последним камнем, вызвавшим лавину? И после него вся
атмосфера расползлась бы, подобно сопревшему носку.
- Преувеличиваете, шеф!
- Вряд ли очень сильно. К тому же вы не одиноки. За последний год мы
пресекли три таких попытки. Люди рвутся в космос, не думая о том, что
оставят позади.
- И много мне светит?
- Не знаю. Возможно, суд учтет ваши прежние заслуги. В противном
случае - пожизненное заключение.
Еще через неделю на прогулке к нему подошел охранник - здоровенный
молодой громила, стриженный под бобрик.
- Капитан Чалмер?
- Чего тебе?
- Не смотрите на меня. Идите спокойно. Я помогу вам бежать. Завтра
вас повезут в город, меня назначили в конвой.
- Зачем рискуешь?
- Хочу в космос. Возьмете?
- Возьму. Вместе на метле полетим.
- Я выяснил: ваша ракета все еще в шахте. И охрану сняли. Оставили
каких-то двух новобранцев. Они больше в палатке спят, чем караулят.
- А этот высокий, мой приятель? Мне без него не вытянуть.
- Всю вашу команду повезут вместе.
- Что ж, с богом, коли так. Действуй, как сможешь, за мной не
пропадет.
Они лежали в десяти метрах от входа в шахту, в густой высокой траве,
ожидая, когда часовому надоест взад-вперед прогуливаться по солнцепеку. У
Карла все дрожало внутри от страха и нетерпения. Их вот-вот хватятся и
поднимут общую тревогу. Правда, вряд ли у этих парней есть в палатке
рация, но все равно обратной отсчет времени начался.
От бессонных ночей сильно ныли ноги. Часовой повернулся и стал
смотреть прямо в сторону Чалмера. Карл вжался в землю всем телом, даже
лицом и почувствовал, какая земля мягкая и теплая - ноги сразу стали
успокаиваться, затихать. Лежащий рядом беглый охранник пошевелился, и Карл
понял, что можно расслабиться - часовой пошел в другую сторону.
Он поднял голову и увидел, что все вокруг пронизано зеленым светом -
то ли от травы, то ли от окружающего поляну густого ельника. И свет этот
почему-то напомнил ему мать - не прямо мать, а сначала тот зеленый абажур,
который в детстве, во время его болезни горел всю ночь и освещал мать,
спавшую рядом на стуле. И еще что-то он напоминал - этот неожиданный и в
то же время давным-давно знакомый свет.
Он никогда, во всяком случае в своей взрослой жизни, не смотрел на
землю. Даже подлетая к ней из космоса, он ловил на экране только маяк
порта - все остальное мешало точной наводке. Но то, что происходило с ним
сейчас, вызывало в нем робость и трепетное благоговение: и успокаивающее
тепло, и запах хвои, и свет, которым он весь наполнялся - через глаза,
уши, через каждую пору своего тела.

"Старый сентиментальный дурак, - подумал он, - нервы сдают, вот и
расклеился".
А в голову пришла странная мысль, как будто это не он думал, а что-то
через него думалось: "Космос один, он не разделен на бесконечное множество
ближних и дальних миров, а в каждой своей точке дан весь и сразу. Погибнет
Земля, превратившись в сухую безжизненную глыбу, и постепенно закончится
все, расползется, как тот носок, о котором говорил следователь".
Земля ведь тоже космос, такая же таинственная и бездонная, а для него
особенно, потому что здесь, в этом зеленом свете, продолжает жить давно
ушедшая мать, друзья, которых он никогда больше не увидит, и мечты,
которым не суждено сбыться.
Его толкнули в бок, и он понял, что можно встать. Спускаясь в шахту,
он все оглядывался на этот впервые увиденный мир, все медлил, пока его
грубо не сдернули вниз.
Ракета, объятая пламенем, вырвалась из земли. Карл лежал, впившись
глазами в экран, на котором ничего не было, кроме пустой, бесконечной шири
неба.
"Я лечу! Лечу!" - звенела в нем гибкая, натянутая струна.
- Пора, поворачивай, - крикнул высокий.
Чалмер кивнул, но не изменил курса.
- Ты что, - орал напарник, - скорее! Нас уничтожат!
Карл увидел, как на экране сверкнул, стремительно приближаясь,
лазерный луч, но не шелохнулся, только онемевшие пальцы все сильнее
сжимали ручки управления. Затем с отвратительным звуком лопнула обшивка, и
корабль начал медленно разваливаться на куски. Последнее, что видел Карл,
была Земля, по-прежнему, до самого горизонта наполненная зеленым светом.
__________________________________________________________________________
Губин В. Д.
Г 93. Кругом пришельцы: Сборник фантастических рассказов. - М.:
Изд-во РУДН, 1992. - 152 с., ил.
ISBN 5-209-00516-X
Основная тема рассказов - попытка глазами героев увидеть
фантастическое, необычное в повседневной жизни. Книга поможет
читателю в формировании самобытного мышления, в выходе из оков
привычных представлений и стереотипов. Является как бы своеобразной
литературной иллюстрацией к научным трудам автора - философа по
профессии, продолжающего и в опубликованных, и в новых рассказах
традиции романтической фантастики в духе Р. Брэдбери, Р. Шекли и др.
Для широкого круга читателей.
ИБ ј 782
Художникї С. Ю. Гїаївїрїиїлїоївїа
Редакторї Л. Г. Тїяїгїлїоївїа
Художественный редакторї Е. А. Иїоїнїоївїа
Корректорыї Е. В. Кїоїлїчїиїнїа, Е. Е. Мїиїтїиїнїа
__________________________________________________________________________
Текст подготовил Ершов В. Г. Дата последней редакции: 19.03.2002
О найденных в тексте ошибках сообщать по почте: vgershov@chat.ru
Новые редакции текста можно получить на: http://vgershov.lib.co.ua/
Валерий Дмитриевич ГУБИН
ЗНАКИ В НОЧНОМ НЕБЕ
Фантастический рассказ
Виктор Иванович Полищук засиделся далеко за полночь, составляя
ежегодный отчет общества вспомоществования бедным учащимся и нуждающимся
учителям Тобольской гимназии, председателем которого он имел честь быть
уже третий год.
"В отчетном 1885 году, - писал Полищук ровным мелким почерком, - в
обществе состояло 35 членов - из них 9 пожизненных, 15 действительных и 11
членов-соревнователей".
Было так тихо, что слышалось, как где-то далеко, в центре города
проходит сторож с колотушкой. Виктор Иванович чувствовал себя нехорошо.
Сегодня так совсем невмоготу. Неделю назад снова начался приступ тоски -
мучительной, неизбывной, неизвестно откуда взявшейся. Хотелось плакать,
хотелось даже забиться под одеяло и тихо, тонко завыть, чтобы не услышали
соседи. Полищук изо всех сил сдерживал себя.
"Выплаты за право обучения в этом году, - продолжал он, - составили
248 рублей, на обзаведение одеждой и обувью было потрачено 82 рубля, на
приобретение книг 12 рублей 66 копеек".
Полищук посмотрел в окно - луна уже вышла и ветер совершенно стих.

Потом сквозь толщу тоски пробилась мысль, что на днях исполняется десять
лет, как он прибыл сюда после окончания курса в Московском университете,
молодым, сильным, жаждущим нести знания в народ. Но за все эти годы он так
и не почувствовал себя здесь дома. Не покидало ощущение заброшенности,
оторванности от большого мира.
"В целях увеличения средств общества законоучителем гимназии
протоиереем Н. Г. Гривцевым была прочитана в актовом зале гимназии
публичная лекция "О нетлении святых мощей".
Виктор Иванович встал, подошел к окну. Несмотря на конец сентября,
стояла теплая погода, но ночами с Иртыша уже тянуло пронзительной
сыростью. Он глубоко вдохнул воздух, пахнущий увядшими травами, и ему
немного полегчало. На кухне заскрипели часы, и два раза вякнула кукушка.
"Еще можно поработать", - Виктор Иванович вернулся к столу.
"В августе общество приняло постановление о выдаче А. Я. Трофимовой,
прослужившей в должности учителя 25 лет и проживающей теперь в селе
Екатерининском Логиновской волости Тарского уезда, пособия в размере 10
рублей".
Полищук бросил перо и лег на кровать, укрывшись старым зимним пальто.
Приступ вдруг стал таким острым, что казалось - тоска царапает и разрывает
ему грудь. Он сжал зубы и постарался успокоиться. Надо было продержаться
еще хотя бы час. Он попытался вспомнить лицо Трофимовой, но образ когда-то
виденной седой маленькой старушки расплывался, и память никак не могла его
собрать. Виктор Иванович забылся, наконец, в смутном, неглубоком сне и тут
же снова услышал кукушку. Пора было подниматься.
Луна стояла высоко и светила так ярко, что была видна тень от забора
и от дерева у калитки. Виктор Иванович огляделся с крыльца - все вокруг
спало безмятежно и, как казалось, беспробудно - черные избы, покосившаяся
каменная бакалея напротив и лес, темнеющий огромной массой совсем рядом,
за соседскими огородами. Он растер лицо, унимая сильную частую дрожь, и
быстро прошел к сараю. Осторожно потянул на себя ворота.
Беззвучно, как в страшном сне, сдвинулась в сторону крыша. Маленький,
серебряный в свете луны глайдер с легким свистом вырвался наружу и
скользнул в небо. Виктор Иванович взглянул на часы - до встречи еще 20
минут. Он сбросил газ, и глайдер замер, слегка покачиваясь метрах в
трехстах над землей.
Под ним были Хутора. Последние избы этого предместья стояли уже прямо
в поле. Чуть правее виднелась Завальная Деревня.
Полищук смотрел вниз на залитую лунным светом землю, и, как всегда в
такие мгновения, ему казалось, что видит буквально все, будто зрение его
усилилось тысячекратно. Видит не только каждый дом и каждое дерево, но и
различает узоры прожилок на не опавших еще листьях, видит, как мерцающе
отсвечивает пыльная примятая трава вдоль дороги и как шевелятся на ветках
потревоженные ярким светом вороны. Слезы вдруг побежали по его щекам, и он
почувствовал, как в них растворяется, рассасывается его смертная тоска,
почувствовал, что полон глубокой щемящей жалости ко всему, что там внизу
жило, дышало и страдало.
Негромко запел зуммер. Полищук перевел двигатель в рабочее положение,
глайдер рванулся влево, вдоль берега Иртыша. Мелькнула Жукова заимка,
потом сверкающие маковки Ивановского монастыря, свист мотора перешел в
рев, и земля начала быстро удаляться. Виктор Иванович переключился на
корабельный компьютер, и теперь тот вел его к цели. Минут через десять
огромная тень показалась вверху. Глайдер затормозил, сделал несколько
кругов и мягко подплыл к кораблю. Послышался щелчок, загудели, закрываясь,
створки шлюза, зашипел воздух. Вскоре все стихло, можно было выходить. В
кромешной тьме он выбрался из аппарата, привычно нащупал ручку входного
люка, включил рубильник, и корабль сразу осветился, ожил, даже как будто
вздрогнул своим могучим телом, почувствовав хозяина. Полищук стоял в
галерее, ведущей в главный пост, и, как всегда в первые минуты,
подслеповато щурился от яркого света, отражавшегося в панелях внутренней
обшивки.
- Доброе утро, капитан, - сказал механический голос компьютера, -
приветствую вас на борту "Трентона"! Корабль в полном порядке, в нашем
секторе ничего постороннего не замечено.
- Что на Земле?
- Извержение вулкана в Южной Америке. Довольно сильное наводнение в
Китае. Продолжается ураган над...
- Довольно, спасибо. Мне немного нездоровится, я пойду к себе,
прилягу. А ты обязательно свяжись с базой. Как только удастся, позовешь
меня.
Он опять лежал в темноте, расслабившись, в приятной истоме и думал о
том, как ему быть со службой. Здесь почти граница, дальше владения члеков.
Их корабли все чаще стали проникать в колонии, контролируемые Глобом, были
даже боевые столкновения. Но в его секторе уже который год, слава Богу,
спокойно. Все прекрасно, если бы не одно открывшееся обстоятельство,
которое пугает его...

- Капитан, - снова раздался под потолком голос компьютера, на этот
раз вкрадчивый и приятный, - есть связь.
Когда Виктор Иванович вошел в главный пост, на экране над пультом уже
плавало в нечетком размытом изображении лицо адмирала Стейта.
- В чем дело? Что у тебя стряслось? Члеки?
- Нет, вокруг все чисто, я просто хотел поговорить с вами. Последнее
время у меня появились неприятные ощущения.
- Выкладывай!
- Я тут все время один. Вы знаете, одну ночь в месяц на корабле,
остальные внизу. С некоторых пор мне начало казаться, что все,
происходящее со мной в связи с Глобом, - плод моего воображения,
галлюцинация. Корабль, мои обязанности патрульного исследователя, члеки,
даже вы. Я вот сейчас сижу у пульта, вижу вас, но полной уверенности, что
это реальность, - нет.
Стейт вздохнул после недолгого молчания:
- Это бывает. Ты ведь родом оттуда, с Земли?
Полищук кивнул.
- Кажется, это тебя еще ребенком нашла наша экспедиция в вымершей
деревне?
- Меня.
- Я всегда был против аборигенов-патрульных. Мы не знаем, как на
самом деле человек связан со своей природой и что может выкинуть его
психика. Но в Управлении столько развелось молодых умников, обходятся без
моих советов.
- Как же мне быть?
- Не знаю. Отозвать тебя в центр в ближайшие год-два не смогу.
Попробуй верить в нас.
- Как это?
- Ну как у тебя на планете верят в Бога. Верь, что мы существуем, что
мы помним о тебе и любим тебя. На что тебе еще опереться в твоем
положении? Верь в то, что у тебя есть другая жизнь, совсем другая. И она
не твоя галлюцинация.
Полищук долго смотрел на погасший экран, словно хотел увидеть на нем
что-то еще, что-то очень важное.
Утром он проснулся с чугунной головой и застонал, стиснув зубы.
"Опять, опять эти кошмарные в своих подробностях видения. Опять
корабль, опять Глоб. И что я наплел этому адмиралу, то есть самому себе,
конечно! Стыд какой! Ребенком нашли! Сирота! Мои родители до сих пор живы
и здоровы".
С трудом поднявшись, он поплелся разжигать печь. Строгая полено на
растопку, ворчал вслух:
- Когда же кончатся эти странные провалы? Может, мне все врачу
рассказать? Но опасно, могут не понять, объявят сумасшедшим.
В гимназию Полищук не пошел, сказавшись больным. Он действительно
чувствовал себя разбитым. Провалявшись в постели до вечера, все-таки
решился встать и сходить к адвокату Зернову. Их связывала многолетняя
дружба, адвокат был умным, начитанным человеком, учился в Петербурге.
Правда, Виктор Иванович не злоупотреблял встречами, в гости ходил редко и
каждый раз получал от споров с Зерновым большое удовольствие.
Когда он вошел, Зернов играл в шашки с хозяйским сыном, прихлебывая
крепкий, кирпичного цвета чай.
- А! Пропащая душа явилась! Совсем забыл старого друга, - закричал
Зернов, вставая из-за стола и решительно отодвигая доску. Потом разглядел
запавшие глаза, необычную бледность Виктора Ивановича и заволновался:
- Ты что, нездоров? Что-нибудь случилось?
- Пустяки, - махнул рукой Полищук, - просто не спал всю ночь, много
работы.
- Роман писал? Когда же, наконец, почитаешь?
- Какое там! Отчеты замучили, в обществе неразбериха.
- Жаль, что роман забросил, - Зернов пододвинул ему стакан и снял
чайник с самовара, - хотя общество твое тоже хорошее дело.
Они пили чай. Зернов все смотрел изучающе на Виктора Ивановича, потом
заметил:
- Какая-то в тебе угрюмость появилась. Что-то тревожит?
- Зима наступает. Как только вокруг задует, завоет - жизнь начинает
казаться мне бессмысленной. Вот подумал сейчас: пройдет 30 - 40 лет, мы
умрем, от нас ничего не останется, а снег, мороз, метель пребудут вечно на
этом куске земли.
- Дела остаются.
- Дела наши мизерны. Гораздо серьезнее наши мысли, наши надежды, наша
тоска по другой жизни - но и это только пар от дыхания, исчезающий
бесследно вместе с нами.
- А бессмертие души? - рассеянно улыбнулся Зернов. - Отрицаешь?
- Нет, почему? Вот у манси душа после смерти превращается в водяного
жучка и живет себе. Наверное, и у нас так, чем мы лучше?

- Это тебе веры не хватает.
- Опять веры, - вздрогнул Полищук, - во что веры?
- В себя, конечно. В то, что ты действительно существуешь, и,
следовательно, не только твои дела, но и твои мысли, твое воображение,
твоя тоска являются такой же необходимой стихией, как молния или ураган,
как солнечный свет. Без них мир был бы другим - беднее и проще.
- Не верится.
- Плохо, что не верится. Без этой веры человек не существует, а
просто пребывает, как водяной жучок.
Полищук встал:
- Ты неисправимый романтик, Зернов. По-моему, все это самообман.
Пойду я, дел много.
- Постой, чудак, ты же только пришел. Посиди еще, выпьем чаю как
следует, у меня баранки есть, сейчас принесу.
- Нет, спасибо. Надо идти, работать надо. Работать и работать - в
этом мое единственное спасение, да и твое, наверное, тоже.
И Виктор Иванович погрузился в работу с головой - уроки в гимназии,
уроки на дому, работа в обществе, участие в переписи населения, когда он
неделями пропадал в самых глухих уголках губернии, переписывая угрюмых
кержаков или полудикие семейства оленеводов.
После неожиданно теплой осени выпал наконец снег, и все вокруг
сгладилось, посвежело. Полищук, сверх меры загруженный работой, на этот
раз не испытал привычного суеверного страха перед началом зимы. Только
раза два он позволил себе сходить в тайгу - светлую, выстуженную и как
будто голую. Находил полянку, разжигал там костер и сидел, всматриваясь в
высоченные ели и березы, в это огромное, молчаливое и жуткое к вечеру
пространство, и в который раз возвращался к последнему разговору с
Зерновым, пытаясь понять, что его в нем зацепило. Сидел до тех пор, пока
мороз не начинал пробираться за воротник, потом не спеша закидывал огонь и
выбирался к дому.
Был уже конец декабря. Виктор Иванович задержался в гимназии дольше
обычного и возвращался в полной темноте, спешил, потому что замерз.
Подойдя к калитке, он отдышался и, прежде чем войти во двор, посмотрел на
небо. К ночи сильно похолодало и вызвездило. Звезды были крупными и
яркими, какими они всегда бывают под Рождество. Полищук весь закоченел, но
не трогался с места, все смотрел вверх, пока не увидел - вправо от Плеяд
медленно смещалась крохотная светящаяся точка.
"Трентон", - прошептал Виктор Иванович и почувствовал, как в нем
зашевелилась, заворочалась давешняя тоска.
И уже ничего не помогало, он ходил, словно в тумане, говорил
невпопад, ночами лежал пластом без сна. Наконец, на четвертую ночь словно
натянутая струна лопнула в нем. Он рванулся и сел на кровати. Из-за леса
вышла полная луна, и желтая полоса пересекала всю комнату от окна до
печки. Виктор Иванович оделся, вышел на крыльцо, долго стоял там,
осматриваясь, потом нерешительно двинулся к сараю. Какая-то безумная
уверенность подталкивала его, не давала остановиться. Осторожно прикрыв за
собой ворота, он прошел вглубь, туда, где сквозь крошечное окно под
потолком проникал свет, и тут кровь бросилась ему в голову и сдавило
горло: прямо перед ним чуть-чуть блестел в темноте глайдер.
И вот Полищук опять висел над землей, ярко освещенной лунным сиянием,
и видел внизу каждое дерево и каждую покрытую инеем ветку на нем, видел
заячьи следы на снегу, и опять его переполняло счастье, и он все
всматривался в эту огромную, распростертую внизу землю, как в любимую
женщину после долгой томительной разлуки.
"В будущем, - думал он, - с развитием техники люди начнут с Земли
замечать все эти странные летающие в небе объекты, которые появляются по
ночам в пустынных местах. Сколько будет гипотез об инопланетянах,
пришельцах, космических шпионах! А на самом деле это всего лишь знаки
того, что жива еще надежда на чудо, которое может случиться с каждым
глубоко верящим в себя человеком".
__________________________________________________________________________
Губин В. Д.
Г 93. Кругом пришельцы: Сборник фантастических рассказов. - М.:
Изд-во РУДН, 1992. - 152 с., ил.
ISBN 5-209-00516-X
Основная тема рассказов - попытка глазами героев увидеть
фантастическое, необычное в повседневной жизни. Книга поможет
читателю в формировании самобытного мышления, в выходе из оков
привычных представлений и стереотипов. Является как бы своеобразной
литературной иллюстрацией к научным трудам автора - философа по
профессии, продолжающего и в опубликованных, и в новых рассказах
традиции романтической фантастики в духе Р. Брэдбери, Р. Шекли и др.
Для широкого круга читателей.

ИБ ј 782
Художникї С. Ю. Гїаївїрїиїлїоївїа
Редакторї Л. Г. Тїяїгїлїоївїа
Художественный редакторї Е. А. Иїоїнїоївїа
Корректорыї Е. В. Кїоїлїчїиїнїа, Е. Е. Мїиїтїиїнїа
__________________________________________________________________________
Текст подготовил Ершов В. Г. Дата последней редакции: 19.03.2002
О найденных в тексте ошибках сообщать по почте: vgershov@chat.ru
Новые редакции текста можно получить на: http://vgershov.lib.co.ua/
Валерий Дмитриевич ГУБИН
ЗВЕЗДНАЯ ПЫЛЬ
Фантастический рассказ
В доме все было перевернуто вверх дном - готовились к переезду.
Бабушка послала Николая на чердак.
- Найди там коричневый саквояж, в нем бумаги твоего прадеда. Ни дед,
ни отец ими не интересовались, а я все хранила. Посмотри, может быть, есть
что-нибудь стоящее. А нет, так надо выбросить.
Николай полез на чердак, где, наверное, не был с самого детства,
когда с замирающим сердцем прятался здесь от сестры за развалинами
доисторического буфета или позже набивал себе карманы никелированными
шариками, отвинчивая их от искореженных кроватей. Среди вороха тряпья,
сломанных стульев и худых ведер он нашел, изрядно покопавшись, саквояж,
покрытый пылью в палец толщиной. Сидя тут же, на трехногом стуле, он
листал папки с пожелтевшими хрупкими страницами - письма, заявления,
какие-то стихи, бесчисленные, в рукописях и оттисках, статьи по
садоводству. Прадед был известным, даже знаменитым в свое время
селекционером, издал несколько книг и, кажется, читал лекции в
университете.
Тут из папки выпал плотный, блестящий, сложенный пополам лист
картона. "Видимо, диплом, - подумал Николай, наклоняясь за ним, - какая,
однако, бумага. Не покоробилась и ничуть не пожелтела. Умели тогда
делать".
Он развернул лист. На левой стороне крупным, необычным шрифтом было
напечатано:
Межгалактическая ассоциация
Совет по контактам
А чуть ниже помельче:
За большие заслуги перед ассоциацией в области культурных контактов
Совет обязуется немедленно выдать предъявителю этого документа любой из
товаров прилагаемого списка.
На правой стороне совсем мелким шрифтом был огромный список этих
товаров, весьма необычный список. За первым номером там, например, стояли
дрожки прогулочные, с сиденьем из ореха, обитым мягкой кожей, потом шел
локомобиль паровой с набором приводных ремней, были там охотничьи ружья
неизвестных Николаю марок, пимокатный станок, мраморный умывальник,
антология английской поэзии от Чосера до Байрона в 4-х томах в сафьяновом
переплете, набор ножей и кинжалов дамасской стали с гравировкой и
инкрустациями, подзорная труба восьмикратного увеличения фирмы "Буркрафт и
сыновья", были даже рыбацкие сапоги, галоши, дорожный туалетный набор из
восьми предметов в чемоданчике, сборник басен Крылова с автографом автора,
дуэльные пистолеты, установка для производства фейерверка и многое, многое
другое.
Весь этот удивительный сегодня набор, вероятно, мог бы вполне
удовлетворить любого помещика, ремесленника или образованного горожанина
середины XIX века.
"Интересно, какие заслуги были у моего прадеда перед такой щедрой
межгалактической ассоциацией? Если, конечно, эта бумага не его собственный
розыгрыш. Но где можно было напечатать подобный документ?"
Николай перевернул лист и на обороте прочитал еще одну фразу:
По всем вопросам получучения заказа обращаться: Москва, 2-й
Самотечный переулок, дом 4. Торговая контора купца Храмова.
Николай положил документ в карман, отряхнул саквояж от пыли и стал
спускаться вниз.
"Если бумага не липовая, - размышлял он, помогая грузить машину, - то
что значит для ассоциации 130 - 140 лет. Их представитель все равно должен
там сидеть. Надо сходить. Хотя, конечно, это очень смешно".

Через неделю он решился и поехал на Самотеку. Во втором переулке
действительно стоял дом номер 4, на нем была вывеска учреждения с
немыслимой аббревиатурой, что-то вроде "Минпромвиаспецбуммонтаж". Николай
прошел мимо вахтера, который не обратил на него никакого внимания и,
поскольку на первом этаже шел ремонт и было грязно, сразу поднялся на
второй, шарахаясь от проносящихся мимо служащих. Заглянув в ближайшую
комнату, он ужаснулся: три ряда столов, а среди них несколько седовласых
мужчин в строгих черных нарукавниках.
"Попробуй здесь кого-нибудь найти", - расстроился Николай и тут же
увидел, что у окна сидит, задумчиво уставясь в бумаги, человек, не старый
и не молодой, а как бы вообще без возраста, и как будто флер на нем, дымка
безразличия и отстраненности от бурлящего вокруг хаоса.
"Рискну, - решился Николай, - в крайнем случае успею убежать. Пока он
вылезет из-за стола, я уже на улице буду".
Он подошел к агенту ассоциации (так он мысленно прозвал его про себя)
и положил перед ним развернутую бумагу. Тот внимательно, ничуть не
удивившись, прочел ее, поднял глаза на Николая и сухо сказал:
- Давайте выйдем в коридор.
Николай на всякий случай пошел первым. В коридоре агент отвел его на
лестничную площадку, к месту для курения. Неподалеку несколько ярких
девушек, отчаянно дымя, громко обсуждали новости. Агент достал массивный
серебряный портсигар, предложил папиросу Николаю. Тот отказался. Тогда
агент глубоко затянулся, еще раз внимательно посмотрел на Николая и
спросил:
- Так что вы хотите получить из этого перечня?
- Галоши, - улыбнулся Николай, - две пары. И непременно чтобы внутри
были красные.
- Ну, а если серьезно? - никак не отозвался на шутку агент.
- Неужели этот документ еще действителен?
- Конечно, и я обязан по первому требованию выдать вам любую вещь.
Для того и сижу здесь.
- Но послушайте, там все какая-то ерунда, все вещи из XIX века!
- Естественно! Документ (он почему-то произносил это слово
по-французски и оно звучало как "докюман") был, вероятно, выдан человеку в
XIX веке.
- Значит, у вас есть ассортимент и для XX?
- Нет, другого нет, поскольку этот докюман единственный, выданный
здесь, на Земле.
- Какая досада! А вы не могли бы сообщить туда, - Николай показал
пальцем на потолок, - чтобы они изменили перечень? Ведь полтора века
прошло, все устарело.
- Не могу, я с ними связи не имею. Только они могут ко мне
обращаться.
- И давно обращались?
- Ни разу.
- Обидно, - Николай вытянул из руки агента свою бумагу, - тогда
простите за беспокойство, я, пожалуй, пойду.
- Вы что же, - встрепенулся агент, - так ничего и не возьмете?
- А что мне брать - локомобиль? Или дуэльные пистолеты?
- Но послушайте, - оживший агент схватил его за руку и горячо
зашептал, - почему обязательно локомобиль? А набор кинжалов? Редчайшая
работа.
- Холодное оружие!
- Ну, берите трубу! В этом году будет комета Галлея, великолепное
зрелище, не пожалеете.
- Какое там зрелище с восьмикратным увеличением! Комета пройдет
далеко.
- Тогда биллиард, черт возьми!
- Разве там есть биллиард?
- Есть. Посмотрите сорок второй номер - биллиард складной, дачный.
- Складной? Нет, не надо, да у меня и дачи нет, - Николай вырвал руку
и устремился к лестнице. Агент догнал его и зашипел так, что девицы стали
оборачиваться:
- Ах, какой привередливый. То ему не надо, это не надо. Сами-то вы
кто такой? Еще неизвестно, где взяли докюман и имеете ли на него право.
- У прадеда взял, в архиве, - возмутился Николай, - не украл же я
его. Прадед оказал какую-то услугу вашей ассоциации. А насчет права не
знаю - может быть, и не имею.
- Имеете, имеете, - смягчился агент, - докюман переходит по
наследству. Извините меня за вспышку.
Он сразу поник, осунулся, и лицо у него стало жалким.
- А почему вы так за меня болеете, вам-то какой интерес, чтобы я
обязательно отоварился?
- Как вы не понимаете? Эта бумага одна на Земле. Вы мне ее сдадите в
обмен на выбранную вещь, и моя служба здесь кончится. Я смогу прикрыть эту
лавочку старья, послать к черту ассоциацию и жить просто как человек, как
вы, как вот эти девушки.

- Задача, - пробормотал Николай, - я хотел бы вам помочь, но что мне
взять? Давайте хоть трубу эту, что ли?
- Нет, получается - я ее вам навязываю. А это запрещено. Вы должны
сами выбрать.
- Хорошо, я сейчас пальцем ткну в список, во что попаду, то и беру.
- Можно и так.
Агент посмотрел на место, куда попал палец.
- Он у вас две строчки закрыл. Номер 37 - шпоры кавалерийские,
стальные, две пары, номер 38, подвиньте палец, - звездная пыль.
- Звездная пыль?
- Да, звездная пыль. Так что вы выбираете?
- Ну пыль, конечно. Зачем мне шпоры? Только что это такое?
- Не знаю. Пойдемте со мной.
Они прошли в конец коридора, спустились по боковой лестнице, потом
еще долго вышагивали длинным переходом со многими поворотами и, наконец,
остановились перед сейфом, скромно стоящим в углу.
- Вот он, голубчик. Какой там индекс у этого изделия? В скобках
справа стоит, посмотрите.
- 124012, - прочитал Николай.
- Хорошо, сейчас наберем его, - агент все время радостно
приговаривал, крутя винт на сейфе, - еще немного, вот так!
Сейф загудел, раздался щелчок, и дверь приоткрылась. Агент засунул
туда руку, пошарил в темноте и вытащил небольшую квадратную коробочку,
похожую на пудреницу, только толще и из металла.
- Сверим номер. Все точно. Получайте вашу звездную пыль.
Николай протянул руку.
- Попрошу вперед докюман.
Агент взял бумагу, положил в сейф, захлопнул его и снова начал быстро
вращать винт.
- А если набрать индекс биллиарда, то можно так и биллиард достать?
- Да, можно было. Но теперь все, теперь уже ничего нельзя. Я дал
отбой и связь прервалась. Теперь это обыкновенный канцелярский сейф.
Счастливого пути, юноша! А мне надо делать квартальный отчет. Я ведь
старший экономист.
Он устремился вперед, почти бегом побежал. У лестницы обернулся:
- Жаль, что вы не взяли трубу. Не нравится мне эта пыль...
- Вы же сами... - начал было Николай, но тот, уже не слушая его,
летел вверх по лестнице.
Дома Николай поставил коробочку на подоконник и долго смотрел на этот
таинственный загадочный предмет другого мира, не решаясь заглянуть внутрь.
И так просидел, пока не стемнело. Потом он осторожно открыл ее и увидел
мерцающее голубое сияние. Коробочка была полна им до краев, словно это
горел газ или светились бесчисленные мелкие зерна какого-то вещества.
- Звездная пыль, - шептал Николай, и тут же сияние начинает
переливаться через край, падать синей светящейся струей на пол. Николай
пытается закрыть коробочку, но уже поздно, сияние вылилось все. Оно
заполняет комнату и поднимается - сначала до колен, через секунду уже
лижет руки. И тут Николай чувствует, как тысячи невидимых иголок впиваются
ему в сердце, в мозг. Он вскрикивает, не столько от боли, сколько от
удивительного, неведомого доселе состояния - его тело вдруг потеряло вес,
стало легким, почти воздушным. Он отрывается от пола, повисает в воздухе и
тотчас ему кажется, что он стремительно увеличивается. Он заполняет собой
всю комнату, весь дом, и вот он уже на улице, снаружи, а все внизу под ним
плывет быстрее и быстрее, и у него перехватывает дыхание, словно он
несется в скоростном лифте.
"Но почему мне так грустно, так пронзительно грустно, - думает
Николай, а его тело, огромное, распростертое на сотни километров, парит в
космосе над Землей, которая вовсе не светло-голубая, как утверждают
космонавты, - это маленький темно-коричневый шарик, повисший в вязкой
темноте. - Ах, боже мой, мне так грустно, так тяжело на сердце, что я
сейчас заплачу".
И вот больше ничего нет, только первозданный мрак космоса, и впереди
вдруг возникают, словно сейчас зажглись, вспыхнули три огромные яркие
звезды.
- Почему только три, - шепчет Николай и сразу вспоминает давно
забытое:
"В вечернем небе только три звезды,
Надежды свет, печали и беды".
Звезды все ближе, они сливаются в один огромный сверкающий шар,
который стремительно несется навстречу Николаю, захватывая собою все
пространство вокруг. На какую-то долю секунды в памяти всплывает лицо
прадеда со старой раскрашенной фотографии в чугунной рамке. Потом
раздается взрыв, и Николай словно прорывается, проскакивает в другой мир,
другое измерение. Он видит синее, безоблачное небо, внизу, сколько хватает
взгляда, шумит зеленый, красный, желтый лес, прорезанный широкими реками,
а там, за лесом, встает город - необычный, удивительный, невиданный город.

Николай наконец не выдерживает и начинает плакать. И тут его сильно трясут
за плечо.
Он открыл глаза и увидел склонившуюся над ним бабушку.
- Ты стонал во сне. Что-нибудь страшное видел? И почему спишь одетый?
- Приснилось, значит? - Николай, бестолково моргая, сел на кровати, -
а где коробочка?
- Какая коробочка?
- Тут вот, на подоконнике стояла, я принес.
- Не видела я ничего.
- Значит, все приснилось, с самого начала, - горестно вздохмул
Николай.
Он разделся, лег снова, повернулся на бок и посмотрел в окно. Небо
было темным, ни одной звезды.
"Ну и хорошо, что приснилось", - сказал он себе и почувствовал, как
где-то глубоко внутри вновь шевельнулась тяжелая, гнетущая тоска, которая
только что во сне сотрясала все его существование. Шевельнулась и опять
затихла, успокоилась.
Утром, спеша на работу, Николай увидел в почтовом ящике конверт.
Достал его, разорвал, и из него выпал знакомый, сложенный пополам лист
белого картона. У Николая неприятно сосало под ложечкой, когда он
раскрывал его. С левой стороны был написано то же самое:
Межгалактическая ассоциация
Совет по контактам
и т. д.
А на правой стороне только одна строчка:
1. Звездная пыль (124012).
__________________________________________________________________________
Губин В. Д.
Г 93. Кругом пришельцы: Сборник фантастических рассказов. - М.:
Изд-во РУДН, 1992. - 152 с., ил.
ISBN 5-209-00516-X
Основная тема рассказов - попытка глазами героев увидеть
фантастическое, необычное в повседневной жизни. Книга поможет
читателю в формировании самобытного мышления, в выходе из оков
привычных представлений и стереотипов. Является как бы своеобразной
литературной иллюстрацией к научным трудам автора - философа по
профессии, продолжающего и в опубликованных, и в новых рассказах
традиции романтической фантастики в духе Р. Брэдбери, Р. Шекли и др.
Для широкого круга читателей.
ИБ ј 782
Художникї С. Ю. Гїаївїрїиїлїоївїа
Редакторї Л. Г. Тїяїгїлїоївїа
Художественный редакторї Е. А. Иїоїнїоївїа
Корректорыї Е. В. Кїоїлїчїиїнїа, Е. Е. Мїиїтїиїнїа
__________________________________________________________________________
Текст подготовил Ершов В. Г. Дата последней редакции: 19.03.2002
О найденных в тексте ошибках сообщать по почте: vgershov@chat.ru
Новые редакции текста можно получить на: http://vgershov.lib.co.ua/

Закладка в соц.сетях