Жанр: Драма
Рассказы
Валерий Дмитриевич ГУБИН
Рассказы
ДЕСЯТЬ МИНУТ В ПОДАРОК
ДРУГАЯ ЖИЗНЬ
КАК НАУЧИТЬСЯ ЛЕТАТЬ
КРУГОМ ПРИШЕЛЬЦЫ
ЛАБИРИНТ
МАЯК
НЕПРИКАЯННОСТЬ
НОЧНЫЕ РАЗГОВОРЫ
ОСЕНЬ В ДЕРЕВНЕ
ПАМЯТНИК
ПЕРСОНАЛЬНАЯ ПЛАНЕТА
ПРОРЫВ
ШЕСТЬ ДНЕЙ
СЛУЧАЙНОЕ ЗНАКОМСТВО
СТАРАЯ ФЕЯ
СТРАННЫЙ ПАЦИЕНТ
СВЕТ В ОКНЕ
ТАНЦЫ В НАЧАЛЕ ВЕКА
ТАРЕЛКИ, ТАРЕЛКИ...
ЗЕЛЕНЫЙ СВЕТ
ЗНАКИ В НОЧНОМ НЕБЕ
ЗВЕЗДНАЯ ПЫЛЬ
Валерий Дмитриевич ГУБИН
ДЕСЯТЬ МИНУТ В ПОДАРОК
Фантастический рассказ
Я приехал в Ригу в командировку на Всесоюзный симпозиум по проблемам
управления. Симпозиум проходил в Доме ученых на Рижском взморье. В первый
день по окончании заседания должен был состояться банкет, здесь же, в
ресторане. Пить и сидеть в душном прокуренном зале мне не хотелось, и я
пошел прогуляться. Шел по бесконечно длинным улицам, тянущимся параллельно
пляжу, было тихо, только шумело море из-за дюн, и пустынно, поскольку
дачный сезон еще не начался. Дома стояли с закрытыми ставнями, редкие
прохожие не мешали мне думать. Пару раз я вышел к морю, но холодный ветер
снова загнал меня к домам. Здесь прошло мое детство, всевозможные
санатории и пионерские лагеря, куда мать забрасывала меня на все лето,
бесконечно уставая за зиму от моего шумного существования. Детские
переживания, радости и тревоги постепенно возвращались вместе с памятью о
безвозвратно ушедших годах, наполняя меня грустью.
Незаметно я прошел порядочный кусок, смеркалось, пора было
поворачивать назад. И уже решив повернуть, я увидел дом, деревянный,
двухэтажный, с верандами, с разноцветными стеклышками по углам больших
окон. В этом доме я в пионерском лагере провел подряд пять или шесть
летних каникул. Здесь я в первый раз влюбился в девочку из старшего
отряда, здесь просыпался по ночам и долго лежал, слушая, как шумит море, а
по утрам, открыв глаза, видел, как раскачиваются кроны сосен за окном.
Я долго стоял, разглядывая дом, темный, пустой, с заколоченной
досками дверью, и во мне вдруг начала шевелиться странная мысль, которая и
раньше, уже много лет не давала покоя - куда же делись все эти годы, такие
живые, плотно наполненные моими ощущениями, словами, запахами моря, травы,
высохшего дерева, моими радостями и горем. Сколько раз, обиженный
кем-нибудь, я забирался в те кусты у забора и безутешно плакал там, и мне
каждый раз казалось, что мое горе так огромно, что оно никогда не пройдет.
Сколько раз я радовался здесь тем незначительным удовольствиям детства -
купанию в море теплым вечером, чернике в лесу или лишней порции компота -
в то время они казались мне вполне достойными той энергии, которую я на
них тратил. Неужели все это исчезло без следа и живет лишь жалкой
призрачной жизнью в глубинах моей памяти? Ведь это была не только моя
жизнь, она тесно переплеталась тогда с десятками других жизней - я зависел
от них, а они от меня, а потом все исчезло, как будто никогда не
существовало. На секунду показалось до жути странным - много людей: дети,
взрослые, врачи, повара - все это жило, шумело, суетилось, а теперь я стою
и ощущаю, что ничего этого больше нет. Так прочно все кануло в небытие, в
темную воду забвения, что даже кругов на поверхности не осталось.
Большинство взрослых из моего детства наверно уже умерло, да и сам дом,
судя по его виду, кажется, назначен на снос, в нем явно несколько лет уже
никто не жил. Мне стало невыносимо грустно, я повернулся, чтобы пойти
прочь, как вдруг почувствовал, что дом меня не пускает. Он стоял, в
сумерках нависший надо мной серой глыбой с темными окнами-глазницами, и не
отпускал.
"Может, моя детская душа бродит там, я ее оживил своим присутствием,
до этого она спала, впечатавшись в причудливый узор трещин на потолке или
в разноцветные стеклышки веранды, а теперь ожила и бродит, смотрит на меня
из темных окон".
Я отворил ветхую калитку. Доска с ржавыми гвоздями легко оторвалась
от косяка, дверь оказалась незапертой. Внутри, на веранде, пахло сыростью
и пылью, толстый слой которой лежал повсюду - на полу, на поваленных в
углу в кучу столах и стульях. Я вышел в коридор и стал подниматься по
скрипучей лестнице наверх. Вот здесь была спальня, там у окна стояла моя
кровать. Тут и сейчас несколько кроватей с голыми панцирными сетками. Я
прислушался. В доме стояла густая вязкая тишина, только на лестнице что-то
еле-еле потрескивало после моих шагов. Я составил к окну несколько
кроватей, с грохотом передвигая их по комнате и каждую минуту замирая и
вслушиваясь в дом, потом взял прислоненный к стене лист фанеры, положил
его сверху, снял плащ и, несколько секунд поколебавшись, лег на фанеру,
положив плащ под голову.
И снова увидел в окне над головой те же сосны, которые снились мне
ночами последние тридцать лет и которые я иногда, очень редко, вспоминал
наяву. Они стояли неподвижно, две большие темные кроны, почти касающиеся
друг друга. Потом подул ветер, они зашевелились, закачались и зашумели,
как будто приветствуя меня после столь долгой разлуки. Я был вполне
счастлив, исчезло напряжение, державшее меня последний месяц, на глаза
наворачивалась сладкая дрема, я закрыл их и услышал, как ветер дунул еще
сильнее, где-то хлопнула форточка, и пустой дом загудел всем своим
высохшим деревом. Потом я подумал, что сосны за эти годы должны были бы
вырасти, но почему-то остались такими же, они и сейчас так же шумят и
шевелятся, как живые существа, как будто хотят мне что-то сообщить,
прорваться к моему пониманию. Хотя сейчас я уже не понимаю, я ничего не
слышу в этом шуме. Только в детстве я мог бы что-то разобрать, но в
детстве я не обращал на них внимания, их присутствие в моем окне было
таким же естественным, как присутствие луны или мельканье пролетающих
птиц. Когда же на море случался шторм, они так сильно раскачивались и
шумели так громко и зловеще, что я начинал бояться и прятался под одеяло.
"Природа ведь тоже ребенок, - думал я, засыпая. - Большой ребенок, и
пытается обращаться, разговаривать только с детьми. В детстве все другое -
и море, и солнце, и деревья, но эти обращения к нам мы вспоминаем, только
став взрослыми, и чаще всего они кажутся нереальными. Мы не помним точно,
были ли они в действительности или только снились нам в каких-то далеких
детских снах". И вот сейчас, лежа на фанере, я вдруг вспомнил, что они
были, эти обращения ко мне, я их слышал в шуме сосен, в утреннем луче
солнца, медленно скользящем по стене к моей кровати, в запахах вечернего
засыпающего леса.
Проснулся я от шума. Я открыл глаза и замер, стараясь не шелохнуться.
Детский голос из дальнего угла быстро и взахлеб рассказывал:
- Потом они вдруг узнают, что к тому поезду, который партизаны должны
были пустить под откос, фашисты прицепили вагон с военнопленными, чтобы
себя застраховать. Не будут же партизаны взрывать своих! Но подрывники
ушли раньше и ничего о вагоне не знали. А поезд уже вышел. И тут этот
парень, ну, которого играет Гурзо, садится на коня и показывает класс! Он
мчится, как ветер, догоняет поезд, прыгает и в последнюю минуту отцепляет
вагон.
Я лежу, недоумевая, и вдруг узнаю - это голос моего лучшего друга тех
лет - Женьки. Мы с ним несколько лет подряд вместе ездили в лагерь. Но с
тех пор я больше никогда его не видел и почти совсем забыл о нем. Женька
продолжает звонко пересказывать популярный фильм тех лет "Смелые люди". Я
слушаю и чувствую, как теплая слеза бежит у меня по лицу и скатывается в
ухо.
- Валера, ты спишь, что ли?
- Нет, Жень, - отвечаю я, - я не сплю, я плачу.
- Что же ты, дурак, плачешь, там ведь все хорошо кончилось, никого не
убили.
- Я не над фильмом плачу, я над нами плачу, мне нас жалко, потому что
ни меня, ни тебя давным-давно уже нет.
- Что, уже умерли? - хихикает Женька.
- Да нет, мы еще живем, но уже совсем другие, совсем не такие, как
сейчас.
- Ребята, да он спит и во сне с нами разговаривает! - восхищенно орет
Женька.
Рядом со мной в стенку плюхается подушка, кто-то свистит, шлепают
босые ноги, поднимается жуткий гвалт. И тут мы все замираем, слыша, как
тяжело скрипят ступени лестницы, и молодой женский голос гневно восклицает
еще из коридора:
- Кажется, кто-то всю ночь будет не спать, а стоять в углу.
Все бросаются к своим койкам, через секунду воцаряется мертвая
тишина, я тоже закрываю глаза и даже пытаюсь громко сопеть, изображая
спящего.
Я опять просыпаюсь. Комната уже залита лунным светом. Сажусь на своей
фанере и вижу пустые, в беспорядке разбросанные кровати с голыми сетками,
опрокинутую тумбочку у двери, и мне становится страшно - что я здесь делаю
один, в пустом заброшенном доме? Я встаю и, почему-то стараясь не шуметь,
спускаюсь вниз. Отойдя от дома несколько шагов, я оглядываюсь. Луна
просвечивает сквозь левую веранду, и дом кажется наполненным странным
неестественным светом, хотя окна посредине по-прежнему черные. Я делаю
несколько шагов, и тут краем глаза вижу, как в окне нашей спальни на
втором этаже появляется детская голова. Вздрогнув, я бросаюсь к забору и
пристально всматриваюсь... Нет, померещилось. И уже решительно иду дальше.
Мои каблуки громко стучат по аккуратным резным плиткам мостовой, тени
деревьев беспорядочно перегораживают дорогу. Я иду и думаю, что, видимо,
ничто никуда не исчезает, а время течет и пропадает только в нашей
будничной, постоянно устремленной вперед жизни. Лишь в редкие минуты
озарения мы вдруг отчетливо понимаем, что наша истинная жизнь в вечности,
которая никуда не течет, а существует вся сразу, во всех своих моментах.
Так же, как существует всегда вечно молодая природа, вечно с нами
играющая. Иногда она превозмогает себя и свой детский лепет превращает в
яркую, полную жизни картину. Вот и теперь, час назад, она подарила мне
десять минут моего детства. И Женька все время рассказывает своим высоким
захлебывающимся голоском о смелых людях, и все печали, радости и запахи
детства продолжают вечно жить в этом доме и открываются всякому, входящему
туда с трепетным сердцем.
__________________________________________________________________________
Губин В. Д.
Г 93. Кругом пришельцы: Сборник фантастических рассказов. - М.:
Изд-во РУДН, 1992. - 152 с., ил.
ISBN 5-209-00516-X
Основная тема рассказов - попытка глазами героев увидеть
фантастическое, необычное в повседневной жизни. Книга поможет
читателю в формировании самобытного мышления, в выходе из оков
привычных представлений и стереотипов. Является как бы своеобразной
литературной иллюстрацией к научным трудам автора - философа по
профессии, продолжающего и в опубликованных, и в новых рассказах
традиции романтической фантастики в духе Р. Брэдбери, Р. Шекли и др.
Для широкого круга читателей.
ИБ ј 782
Художникї С. Ю. Гїаївїрїиїлїоївїа
Редакторї Л. Г. Тїяїгїлїоївїа
Художественный редакторї Е. А. Иїоїнїоївїа
Корректорыї Е. В. Кїоїлїчїиїнїа, Е. Е. Мїиїтїиїнїа
__________________________________________________________________________
Текст подготовил Ершов В. Г. Дата последней редакции: 19.03.2002
О найденных в тексте ошибках сообщать по почте: vgershov@chat.ru
Новые редакции текста можно получить на: http://vgershov.lib.ru/
Валерий Дмитриевич ГУБИН
ДРУГАЯ ЖИЗНЬ
Фантастический рассказ
Нужно было ехать, а я все никак не мог решиться, больно тягостным
казалось мне предстоящее объяснение. Основная масса дачников схлынула,
электрички отходили полупустыми, а я все прогуливался по перрону, курил,
заходил в буфет и, отстояв небольшую очередь, пил кофе, потом снова ходил
взад-вперед. Наконец решив, что позднее приезжать просто неудобно, я
прыгнул в уже закрывающиеся двери вагона, и он, плавно набирая ход, понес
меня из моря огней в беспросветную загородную темень.
Я смотрел в окно, видел там только свое собственное отражение -
зыбкое, расплывающееся, иногда совсем стираемое фонарем снаружи, - и в
сотый раз повторял про себя все те доводы и аргументы, которые хотел
выложить в нашем последнем объяснении. И про то, что я устал, и про то,
что наша совместная жизнь не приносит нам больше радости и не служит
защитой от внешнего хаоса, и про то, что мне уже поздно менять свой
характер и приспосабливаться к ее капризам. Правда, временами я вдруг
смущенно чувствовал, что все это не так, все это на поверхности, а
настоящая причина нашего разлада гораздо глубже. Я продолжал ее любить,
только теперь к этому все чаще примешивалось острое чувство жалости к ее
болезненности, хрупкости, все время угнетали мысли о том, что совсем скоро
она будет пожилой женщиной, будет еще чаще болеть, еще больше мучиться,
поблекнет и станет рано или поздно похожа на свою мать - высохшую
костлявую старуху с лошадиным лицом. А меня будет грызть и уже грызет
тоска от сознания моего бессилия, от невозможности остановить время,
которое разрушает красоту и пожирает почти все наши надежды. Но нет, и
это, видимо, все не то, не самое главное.
Один раз мы уже объяснились, довольно спокойно, и решили расстаться,
даже расстались - она пока жила на даче, а я в городе. Но вот она снова
попросила приехать, и я поехал, мне было тревожно и неприятно - опять
нужно будет говорить какие-то серьезные слова, очень много слов, целую
паутину надо вязать, и есть опасность самому в ней запутаться.
Уже подходя к калитке, я увидел два светящихся окна на втором этаже,
и тут всплыла ясная отчетливая мысль, но такая гнетущая, такая тяжелая,
что я даже ухватился за планки забора, как будто мог упасть, - мысль о
невозможности счастья. Я вдруг понял, что именно это и было последней, до
сих пор неосознаваемой, причиной моего ухода. Я не просто понял, а
почувствовал всем своим существом эту невозможность. "На свете счастья
нет", - может быть, Пушкин находился в таком же состоянии, когда писал эти
строки. Но почему оно невозможно, откуда такая уверенность - я не мог
объяснить. И еще сильнее вцепился в забор, потому что дом с двумя
освещенными окнами вдруг вздрогнул, повернулся, надвинулся всей массой.
Померк свет, а потом плотная, обволакивающая тишина опустилась на меня.
Осторожно, боясь вспугнуть ее, я открыл глаза и посмотрел на
огромный, во всю стену отсека экран. Ничего не изменилось - по-прежнему
четыре звезды, словно в очередь, выстроились слева, правда, вторая стала
немного ярче и слегка затмевала свою ближайшую соседку. А справа вот уже
шестой год тянется унылая, вытянутая кишкой разряженная туманность,
разбросавшая часть своих звезд прямо на нашем пути. И еще, все на том же
градусе, всегда на том же месте экрана слабое, еле видимое мерцание. Это
не звезда - это дюзы нашего ведущего корабля, он идет в нескольких тысячах
километров впереди нас, и мы словно в связке несемся в космосе - две
жалкие живые песчинки в огромном грозном ледяном безмолвии.
"Как это я ухитрился заснуть, - взгляд мой привычно скользнул по
приборам - нет, это был не сон, а какой-то провал. Видимо, длительное
одиночество начинает угнетать мозг, а до конца моей вахты еще три года".
Но, окончательно придя в себя, я решил, что все эти провалы от
постоянно грызущего беспокойства - много лет, как перестали поступать
сигналы от ведущего. Может быть, там уже нет никого в живых, и только
автоматы поддерживают заданный курс. Я повернул ручку фокусировки до
отказа, и мерцающее пятнышко стало чуть-чуть ярче. Сколько лет я смотрел
на него с надеждой, а теперь, глядя со страхом, стараюсь не думать о том,
сколько же все-таки лет, когда все началось, потому что не могу этого
вспомнить и боюсь, что что-то случилось с памятью. Но одновременно во мне
все сильнее растет подозрение - никакого старта не было, мы всегда неслись
так в бесконечном пространстве, все дальше уходили в эту пугающую бездну,
а в прошлом вообще ничего не было, кроме длительных вахт и еще более
длительного сна в анабиозе. Чем дольше я вглядываюсь в эту бездну на
экране, тем больше мне кажется, что и она начинает пристально вглядываться
в меня...
- Что же ты не пьешь, чай уже холодный, - сказала жена. Я вздрогнул и
протянул руку к стакану. Судя по всему, мы уже давно разговариваем, а
только что даже поссорились. Обрывки моих и ее слов еще не улеглись в
голове. Я увидел пепельницу, полную окурков, ее серое от усталости лицо,
встал и распахнул окно. Шел мелкий дождик, и все небо было темным, ни
одной звезды.
- Там за облаками звезды, очень много, и до самой близкой надо лететь
всю жизнь.
- Что это ты?
- Нет, ничего. Мне вдруг показалось, что у меня не одна жизнь, а две,
и они текут параллельно. Я сижу здесь и в то же время лечу где-то далеко в
космосе.
- У тебя всегда все легко получается, надоела одна жизнь - взял и
перескочил в другую.
- Вряд ли это легко. Эта жизнь пугает своей монотонностью, а та -
наверное, своей непонятностью.
- И давно ты обнаружил свою вторую жизнь?
- Не знаю, не помню. Сейчас мне кажется, что еще в детстве меня
томили какие-то воспоминания и неясные предчувствия.
- Ты всерьез или опять начал дурачиться? Ну, посиди, подумай, может,
что и вспомнишь, а я пойду чайник подогрею.
Она ушла, а я все стоял у окна и пытался вызвать в себе то
удивительное видение, которое недавно посетило меня, но чувствовал лишь
сильную усталость и тошноту от сырых, кислых сигарет. Она вернулась за
спичками, но я отказался от чая и стал собираться. Еще можно было успеть
на последнюю электричку, а оставаться здесь ночевать мне не хотелось.
- Что ж, прощай, жаль, что все прошло так сумбурно и бестолково, - я
видел, как злость, раздражение борются в ней с глухим разочарованием.
- Я обязательно приеду на днях, и мы до конца все обговорим, а сейчас
не могу - надо бежать.
- Теперь это уже не обязательно, беги, а то опоздаешь, - она
отвернулась к окну.
Я бежал до самой станции, а когда выбрался на платформу, то
оказалось, что до поезда еще минут десять. Вокруг было пусто, лишь на
противоположной платформе светилось маленькое окошечко кассы. Я
облокотился на мокрые бетонные перила и стал вглядываться в темноту леса.
Лес тихо шептался о чем-то с дождем и дышал на меня свежим, настоянным на
мокрых листьях березы воздухом.
- Что же все-таки случилось с ведущим, почему он не отвечает ни на
какие сигналы? И куда мы в конце концов летели?
Дождь внезапно стих, резко дунул ветер, и прямо надо мной появился
разрыв в тучах с ярко блестевшими звездами. Вдали прогудела приближающаяся
электричка, но я спрыгнул с платформы и быстро пошел назад к даче, еще не
зная твердо, зачем я возвращаюсь и что скажу. Но во мне все более крепла
внезапно появившаяся уверенность, что у меня не две жизни, а одна, та, в
которой я был несколько минут сегодня вечером. И у всех нас одна жизнь, мы
летим среди звезд, все время летим, и они расступаются перед нами. Если
только этот полет, - ни прошлого, ни будущего - и лишь страх перед бездной
заставляет нас забываться и выпадать в другую жизнь, в которой мы все
время к чему-то стремимся, мучаемся, ненавидим, любим, рвемся в погоню за
ускользающим счастьем и всегда настолько устаем, что у нас не хватает сил
вернуться туда, где есть только бездна, звезды и наш корабль, несущийся
мимо них. Поистине есть только атомы и пустота, в которой атомы падают,
говорил Демокрит. Поистине есть только звездная бездна, в которую мы вечно
падаем, - это мы сейчас уже знаем, а возможно, и Демокрит знал две тысячи
лет назад.
Я долго нетерпеливо стучал, пока не щелкнул замок, потом, ворвавшись,
потащил ее сонную к окну и, указывая на небо, почти очистившееся от туч,
долго и сбивчиво говорил, пытаясь выразить как можно понятнее то, что я и
сам плохо понимал.
- Так ты согласна пойти со мной? Ты согласна?
- Согласна, если ты не сошел с ума и мне все это не снится.
- Тогда повторяй за мной!
Слова возникали у меня в голове так, как будто я их знал давно, еще с
детства, и были они похожи на начало какой-то детской сказки:
- Великий и бездонный космос, и вы, звезды, вечно горящие в ночи, и
ты, пространство, сжатое в точку и бесконечное во все стороны, дайте нам
продолжить свой путь, поскольку мы оставили все сомнения, все надежды и
готовы к дороге.
Она повторяла за мной и все время вглядывалась в темноте в мое лицо.
Когда прозвучало последнее слово, я бросился к двери, нащупал выключатель,
нажал на него и услышал ее крик. Она сидела у пульта, вцепившись
побелевшими пальцами в подлокотники кресла, и смотрела на экран, на
приближающиеся звезды. Я подошел и погладил ее по голове.
- Послушай, может быть, это смерть, может быть, мы умерли?
- Нет, это та единственная жизнь, для которой мы созданы, здесь
вообще нет смерти. Но если ты испугаешься, если тебя замучает тоска, то ты
сможешь вернуться назад, к своему прежнему существованию.
Громко загудел зуммер, я бросился к пульту, потом задрожавшими руками
дал радару максимальную мощность.
- Смотри! Это ведущий! Он резко меняет курс и вызывает нас!
Мерцающая точка впереди быстро смещалась к центру экрана.
__________________________________________________________________________
Губин В. Д.
Г 93. Кругом пришельцы: Сборник фантастических рассказов. - М.:
Изд-во РУДН, 1992. - 152 с., ил.
ISBN 5-209-00516-X
Основная тема рассказов - попытка глазами героев увидеть
фантастическое, необычное в повседневной жизни. Книга поможет
читателю в формировании самобытного мышления, в выходе из оков
привычных представлений и стереотипов. Является как бы своеобразной
литературной иллюстрацией к научным трудам автора - философа по
профессии, продолжающего и в опубликованных, и в новых рассказах
традиции романтической фантастики в духе Р. Брэдбери, Р. Шекли и др.
Для широкого круга читателей.
ИБ ј 782
Художникї С. Ю. Гїаївїрїиїлїоївїа
Редакторї Л. Г. Тїяїгїлїоївїа
Художественный редакторї Е. А. Иїоїнїоївїа
Корректорыї Е. В. Кїоїлїчїиїнїа, Е. Е. Мїиїтїиїнїа
__________________________________________________________________________
Текст подготовил Ершов В. Г. Дата последней редакции: 19.03.2002
О найденных в тексте ошибках сообщать по почте: vgershov@chat.ru
Новые редакции текста можно получить на: http://vgershov.lib.ru/
Валерий Дмитриевич ГУБИН
КАК НАУЧИТЬСЯ ЛЕТАТЬ
Фантастический рассказ
Андрей Петрович открыл окно, несколько минут постоял, глубоко вдыхая
пронзительный осенний воздух, потом перелез через подоконник и встал на
крышу пристройки. Вдали прогудела электричка, и шум ее колес долго таял за
лесом, становять все тише. Андрей Петрович поежился от холода, еще
несколько секунд, как обычно, поколебался, потом прыгнул в темноту и
полетел. Он пролетел над своим садом, над соседним домом, над заброшенным
полем. Вскоре впереди обозначилась темная громада леса, и Андрей Петрович
начал быстро набирать высоту. И вот уже весь дачный поселок, деревня и
большая часть леса лежали, как на ладони, глубоко под ним. Внизу было
темно, только в двух или трех домах горели окна. К концу сентября поселок
почти опустел, а в деревне спать ложились рано, увидеть его никто не мог,
да и кому было нужно в этот поздний час вглядываться в ночное небо,
полузакрытое облаками. Мелькнули зеленые огоньки светофоров, Андрей
Петрович полетел дальше, в глубь леса, немного забирая влево, обходя
большое черное пятно зависшей невдалеке тучи. Вскоре показалась еще одна
деревня, совсем темная, лишь на одном столбе над колодцем светил фонарь,
очерчивая на земле ровный желтый овал.
Андрей Петрович не знал, почему и как он летает - время от времени
он, словно птица или пловец, взмахивал руками и действительно летел
немного быстрее, и в то же время чувствовал, что руками махать совсем не
обязательно - какая-то сила держала его в воздухе и не давала упасть. И
так пятнадцатую ночь подряд, и каждый раз нереальность происходящего
кружила ему голову. До этого он всю жизнь летал только в своих снах,
замирая от страха или восторга, и вот летит наяву, но ни страха, ни
восторга уже нет, есть лишь щемящая жалость к самому себе, такому
одинокому и заброшенному, беззвучно скользящему в темном осеннем небе
вдали от людей. За последние две недели он почти не спал, и его
лихорадочное состояние только усиливало чувство невозможности
происходящего, зыбкости и размытости всего вокруг.
Вдали невысоко над горизонтом засверкал ковш Большой Медведицы,
звезды дрожали в воздухе, и ему казалось, что они дрожат, как и он, от
холодной сырости, поднимающейся над лесом. Раньше Андрей Петрович часто
думал о том, что, видимо, любой человек умеет летать; много раз он стоял
на краю какого-нибудь обрыва или на балконе в городе, и ему казалось -
если решиться, взмахнуть руками, броситься в эту глубину - может, и
полетишь. Недаром ведь всегда бездна так и тянет, подмывает: решись, ты же
можешь летать! Но он понимал, что ничего на самом деле не получится,
сознание не даст, испугает, подсунет - как его
...Закладка в соц.сетях
