Жанр: Драма
Меня создала англия
....
- Неужели это Хаммарстен? - спросил Эрик.
У третьего от них зеркала, за корзинами цветов восседал профессор с миниатюрной
и очень светлой блондинкой на коленях; он уронил очки ей на платье и сейчас был
занят их поисками; блондинка ерзала и смеялась. Высокая красивая брюнетка с
белым трагическим лицом стучала бокалом по столу, твердила, что ей противно и
эту роль она не возьмет; упав грудью на стол и уткнувшись лицом в тарелку, спал
бледный, заморенный, мужчина. Для него праздник кончился на супе.
- Он подбирает актеров, - сказала Кейт.
Эрик Крог захохотал. Все взгляды обратились к нему. Из-за пальм вышел
администратор и, повернувшись к оркестру, облегченно захлопал в ладоши; он
добрых полчаса гадал в своем укрытии, удался вечер или нет; засуетились
официанты, подливая в бокалы; скованность пропала. Хаммарстен их тоже заметил;
он нашел свои очки и, словно бокал рейнвейна выплеснув на пол блондинку в
бледно-желтом платье, неверной походкой направился к ним, осовелый и какой-то
жеваный в своих тесных черных брюках и фраке. За ним потянулись обе его дамы,
оставив бледнолицего плавать в супе. - Присаживайтесь, профессор, - пригласила
Кейт. - Вы подбираете труппу? - Странная затея, - сказала трагическая
брюнетка. - Там есть сцена в публичном доме. - Похоже, она прибегла к
английскому языку только затем, чтобы не оскорблять шведского.
- Потрясающе, - заметил Энтони.
- Если тебе не подходит роль, тогда я возьму, - сказала миниатюрная блондинка. -
Правда, профессор?
- Твое место в кордебалете.
- Правильно, у меня красивые ноги. А ты только испортишь сцену в публичном доме.
- Леди, - произнес профессор, - леди, - и уронил очки на колени брюнетки.
- А вы нашли этого... как его... друида? - спросил Энтони.
- Гауэр, - подсказал профессор. - Где Гауэр?
- Он спит в супе, - ответила блондинка. - Не тревожьте его, дорогой.
- Мне кажется, вы отлично справитесь, - сказал Энтони. - Что значит -
справлюсь? - спросила блондинка по-английски с американским акцентом.
- С этой сценой в публичном доме.
Совершенно неожиданно заговорила по-французски брюнетка; собрание приобрело вид
переругавшейся международной конференции по разоружению. - Давайте пройдемся, -
предложил Энтони. - Душно. - Что значит - душно? - оскорбилась блондинка. Она
что-то сказала профессору по-шведски, тот из вежливости перед англичанами
ответил по-английски. Стал превозносить заслуги Крога, говорил о памятнике рядом
с памятником Густаву и тоже лицом в сторону России. - В сторону России, -
повторил он со значением, заговорщицки кивнув Крогу. Всех будоражила доступность
Крога, вокруг него шла возбужденная суета, его присутствие сообщило вечеру
привкус опасности - так дети суют палец в клетку, где дремлет свирепая птица. Их
опьяняла головокружительная смелость, они ждали, когда он цапнет их за палец.
Но Крог безмятежно улыбался. Столько лет следить за каждым шагом, думал он,
таскаться на концерты, в оперу, на приемы. - Еще коньяку, - бросил он официанту.
- Une bouteille! - машинально повторил Энтони, и Трагическая брюнетка тотчас
наказала его потоком французской речи. Он разобрал только несколько раз
повторенные "Academic Francaise" и "cochons" ""Французская Академия", "свиньи"
(фр.)".
- Вы француженка? - спросил он.
- Это она-то? - встряла блондинка. - Не смешите меня.
- А вы - американка?
- Американка! - не осталась в долгу брюнетка. - Она дальше острова Эллис не
выбиралась никуда.
- Здесь душно. Давайте пройдемся.
- Выпейте коньяку.
- Завтра мы начинаем репетировать. Где Гауэр?
- Между прочим, они собираются пожениться.
- Не смешите меня.
- Сцена в публичном доме. Немыслимо.
- А я согласна взять роль.
- Жалкая статистка.
- Здесь душно.
- Что значит - душно?
- Вам нужна профессиональная драматическая актриса, дорогой профессор.
- Тоже мне - профессионалка.
- Где мои очки?
- Где Гауэр?
- Где коньяк?
- Не щекотите, профессор.
- Там должен стоять памятник. И он будет стоять.
- Это секрет. Никому не говорите. Они хотят пожениться.
- Энтони, не трепи языком. Ты пьян.
- Лицом в сторону России.
- Это лучшая пьеса величайшего драматурга.
- В дивном переводе, дорогой профессор.
- Смех ее слушать.
- Возьмите ваши очки.
Из рощи старый Гауэр сам,
Плоть обретя, явился к вам.
- Профессор, зачем вам эта пьяная свинья, почему вам самому не сыграть эту роль?
- Давайте пройдемся.
- Где коньяк?
- Великим рвением горя.
- Вы ее приглашайте. Это ей жарко. Вон как потеет.
- Я не хочу ее. Я хочу вас.
- Спасибо, учту. Отпустите меня. Я хочу поговорить с герром Крогом.
- Слушай, Кейт, у меня приличная работа, как ты считаешь?
- Энтони, уймись.
- Позвольте, я вам погадаю, герр Крог. О, какая длинная и четкая линия жизни. Вы
женитесь, у вас будет трое, четверо, пятеро детишек. - Черта с два.
- Энтони, уймись.
- Ах, боже, я совсем забыла, вы должны посеребрить руку. Правда, серебряных
денег сейчас уже нет, но, я думаю, сойдет никелевая монетка или бумажка. На
счастье. Я потом верну, если хотите.
Царь-отец, греховный пыл
К ней ощутив, ее склонил
На мерзкий грех кровосмешенья.
- Честно говоря, я не понимаю, чем она прельстила профессора. По-моему,
вульгарная пьеса.
- Смотрите, смотрите, что мне дал герр Крог! Правда, здорово? - Вульгарная
девчонка. Только чтобы спасти от нее пьесу профессора, я возьмусь играть Марину.
Ах, профессор, вы опять уронили очки. Нет-нет, дайте уж я сама найду.
- А еще меня называет вульгарной.
- Давайте пройдемся. Жарко.
- Действительно, самое время уйти. Нахалка.
- Что худшее нам может угрожать?
- Всю пьесу на память!
- Официант, еще бутылку коньяку.
- Я ненадолго, Кейт.
- Не болтай лишнего, Энтони. Придержи язык, я тебя очень прошу.
- Я буду нем как рыба.
Без отпеванья гроб твой опущу я
В пучину.
- Там что, кто-то тонет?
И накопленье праздное сокровищ - Глупцам на радость, смерти на забаву.
- Он такой умница, с ним будет одно удовольствие работать.
- Идемте. Ненавижу, когда говорят про утопленников.
- Я слышала, это самая хорошая смерть.
- Какая же здесь духота! Пошли.
- Будто бы вся жизнь проходит перед глазами. В один миг. Они шли под залитыми
светом безжизненными деревьями; высокие каблуки скользили по листьям, и это
металлическое царапанье звучало жалобой на ветер и темноту; Энтони поцеловал
готовно подставленные губы; где-то далеко внизу билось море в неровный берег. -
Смотрите, как свежа она, - доносился из широких окон пьяный и прерывающийся от
волнения голос профессора. - Ужасно, что в море бросили ее!
- Какая у вас мокрая пьеса, - сказал Энтони. - Море. Пучина.
- Я люблю море, - объявила блондинка голосом Гарбо. - Хотите, возьмем лодку, -
неохотно предложил Энтони: "спит на дне морском", вся жизнь проносится перед
глазами, самая легкая смерть. - У меня неподходящие туфли, дорогой. Как вас
зовут, милый?
- Энтони.
Нагнувшись поцеловать ее, он испытал такое ощущение, словно погрузил лицо в
связку шпагата; она запустила ему в волосы пальцы, пахнущие леденцами; у нее был
душистый, эластичный, ухоженный рот. - Это ваша сестра? - спросила она.
- Да.
- Не правда. Вы в нее влюблены.
- Да.
- Гадкий мальчик. - Она лизнула его подбородок. - Милый, надо бриться, - лизнула
еще и еще раз, словно машинально чиркая спичкой по наждачной бумаге. "На мерзкий
грех", подумал он, профессор пугает смертью в морской пучине, ллойдовский
регистр, фотография матери, которой он не знал, на чердаке в чемодане, лицом
книзу; Кейт. Он вытянул руку, нащупывая в темноте блондинку; на крутой тропинке
она стояла чуть выше его; рука коснулась шелка и поползла вверх, где кончалось
платье. Что это - пьяная грусть или трезвая тоска? - Там кто-то стоит на
дороге, - сказал он. Блондинка дернулась вперед, вскрикнула, Энтони
поскользнулся, поймал ее, опять поскользнулся и, удерживая равновесие, ушел
пятками в землю. - Тут обрыв, - сказал он, - вы меня чуть не сбросили вниз. -
Кто там?
- Откуда я знаю?
Они выбрались наверх к освещенным окнам на противоположной стороне отеля, где в
беспорядке громоздились столы, тянулась балюстрада, сухо шуршали листья.
- Никого нет.
- Он идет впереди нас. Вон.
Блондинка снова вскрикнула, на этот раз ради эффекта; она играла драматическую
сцену; застывшая в ужасе женщина, раскинутые руки, запрокинутое блестящее лицо;
в воздухе запахло леденцами и сладкой парфюмерией. - Спрошу, что ему нужно, -
сказал Энтони. - Farval, - переходя на шведский язык, хриплым от волнения
голосом произнесла блондинка и вынула губную помаду. Обойдя отель кругом, Энтони
вышел на дорогу. - Что вам нужно? - Сейчас человек стоял на свету. Он обратил к
Энтони растерянное перепачканное лицо и остановился. Он был моложе Энтони, в
рубашке без воротника, на ногах тяжелые ботинки, держался он застенчиво. - Что
вам нужно? - повторил Энтони. Пока они сидели в ресторане, на улице прошел
дождь. Энтони не стал подходить ближе. Человек промок до нитки; на одном ботинке
отстала и хлюпала при ходьбе подошва.
- Forlat mig, - сказал молодой человек. Он перевел взгляд на влажно блестевшие
туфли Энтони, потом на его белый галстук. Казалось, окружающее окончательно
сбило его с толку - эта залитая светом дорога, целующаяся в темноте пара,
блондинка у балюстрады, эти вечерние туфли и крахмальная сорочка; он как будто
ожидал чего-то другого, он словно забрел в чужую компанию.
- Вы говорите по-английски? - Тот затряс головой и принялся объяснять по-шведски
что-то важное и срочное. - Нючепинг, - уловил Энтони, - герр Крог.
Из темноты появилось бледно-желтое платье. - Что он говорит? - Но молодой
человек уже замолчал.
- Милый, у тебя здесь есть автомобиль?
- Крога.
- Давай его найдем и немного посидим.
Увидев, что они уходят, молодой человек снова заговорил о чем-то своем.
- Послушайте, в чем дело? - спросил Энтони.
- Он хочет видеть герра Крога. Что-то насчет отца. Его уволили. Но отец знает
герра Крога. Только при чем здесь мы? - Словно дорожные знаки, в ее речи
мелькали акценты - американский, английский, вот возник обаятельный шведский:
- Милый Энтони, он просто зануда. - Освещенная прожекторами, отражаясь в лужах,
она являла интернациональное воплощение; плохонькие столичные труппы наградили
ее великим множеством акцентов, не оставив ни единого следа национальной
принадлежности. - Говорит, что его фамилия Андерссон.
- Неприятности? - Зато Андерссон был вполне национален - тяжелый, открытый, не
знающий других языков, кроме родного, и что-то вроде симпатии возникло между
мужчинами, словно каждый признал в другом неудачника в чуждом мире.
- Так пусть войдет и сам ему все расскажет.
- С ума сошел! - ахнула блондинка. - Герр Крог близко не подпускает к себе такую
публику.
- По-моему, он выглядит вполне прилично.
- Пойдем в машину, дорогой, а то скучно. - Как и полагается шикарной шлюхе, она
презирала рабочих, была реакционна в самом точном смысле: у нее все устроилось,
и она не желала оглядываться назад. Молодой человек терпеливо ждал окончания их
переговоров.
- Иди и жди в машине, - сказал Энтони, - а я сбегаю и скажу Крогу.
- Что тебе дался этот урод?
- Я знаю, что значит вылететь с работы, - ответил Энтони.
- Он не вылетел. Он говорит, что работает в "Кроге". - В общем, ничего
страшного, если Крог в кои-то веки поговорит со своим рабочим, - взорвался
Энтони. - Парень насквозь промок. Нельзя же его здесь бросить! - И сделав
Андерссону знак рукой, он заспешил к стеклянной двери. Тот пошел за ним, еле
волоча ноги от усталости. Столб света в центре вестибюля, стены мягкого тона,
глубокие квадратные кресла, звуки музыки из ресторана - все это безжалостно
обступило замызганного усталого человека в тяжелых ботинках, выставляя его
странным экспонатом, пугалом, попавшим сюда по прихоти злого шутника.
- Теперь ваша очередь рассказать нам что-нибудь, герр Крог, - попросила
трагическая женщина. Кроме Кейт, внимательно следившей за Крогом, все ели сырные
крекеры из банки.
Крог рассмеялся, погладил лысый пергаментный череп. - Мне... нечего рассказать.
- Чтобы в такой романтической жизни, как ваша...
- Я расскажу, - объявил Хаммарстен.
Трагическая женщина разрывалась на части, желая удержать обоих. - Дорогой
профессор, потерпите минутку... Ваша Марина будет в восторге от рассказа, но
сначала...
- Я знаю рассказ о трех мужчинах из Чикаго, которые ходили в публичный дом, -
сказал Крог. - Постойте. Надо вспомнить. Столько лет... - Эрик, - окликнул его
Энтони, - вас хочет видеть один человек. Его зовут Андерссон. Говорит, что
работает у вас. - Как пустили сюда этого старика? - возмутился Крог. - Я не
желаю, чтобы мне мешали. Велите ему сейчас же уйти.
- Он не старик. Он говорит, что вы знаете его отца. Что отца уволили. - Это не
тот человек, к которому ты на днях ездил, Эрик? - спросила Кейт. - Которому ты
обещал...
- Согрей и накорми людей несчастных... - пронзительным голосом возгласил
Хаммарстен, уронив очки в банку с крекерами. - Ночь выдалась жестокая для них.
- Я ничего не подписывал.
- Ты уволил его?
- Пришлось. За какое-то трудовое нарушение. Союз не смог опротестовать.
А я должен был покончить с угрозой забастовки. - Попросту говоря, старика
надули, - заметил Энтони. - Его сын ни о чем не догадывается. Он думает, вы
поможете.
- Скажите, чтобы он уходил, - повторил Крог. - Ему здесь нечего делать.
- Сомневаюсь, что он уйдет.
- Тоща гоните его в шею, - распорядился Крог. - Вам за это платят. Ступайте.
- И не подумаю, - ответил Энтони.
- О боже, - вздохнула Кейт, - надо кончать этот вечер. Веселья не получается. И
коньяк мы весь вылили. Профессор, за каким чертом вы тащили сюда эти крекеры с
сыром?
- Старый автомобиль, - объяснил тот. - Я не надеялся, что мы доползем, а
девочкам надо питаться.
- Давайте собираться домой, - сказала Кейт. - Энтони, отпусти этого человека.
- Даже не подумаю, - повторил Энтони.
- Тогда я сама пойду. Ты сошел с ума, Энтони. - Холл! - неожиданно оповестил
Крог. - Холл! - Он первым заметил его: там, под люстрами, в дальнем конце
освещенного зала он разглядел вихлявую походку, твидовый костюм, узкое
коричневое пальто с бархатным воротником ("Это Холл", - пояснил он собранию),
узкую обтекаемую шляпу, худую плоскую физиономию кокни.
- В конторе сказали, что вы здесь, мистер Крог.
- Все благополучно, разумеется...
С выражением глубочайшего недоверия Холл обвел взглядом застолье - профессор,
трагическая дама, Энтони, Кейт. - Разумеется, мистер Крог. - Садитесь, Холл, и
возьмите бокал. Вы летели самолетом?
- Я два часа проторчал в Мальме.
- Хотите крекер, Холл? - предложила Кейт, но Холл брезговал взять из ее рук -
вообще брать из чужих рук. Даже принесенный официантом бокал он тайком протер
под столом краешком скатерти. Его подозрительность и слепая преданность положили
конец застольному разговору. - Смотри, как воет ветер, как разъярилось море, -
возобновил свою декламацию Хаммарстен, но под взглядом Холла осекся и захрустел
крекером. - Снимите пальто. Холл, - сказала Кейт.
- Я ненадолго. Просто зашел узнать, не нужно ли чего.
- Слушайте, мы не можем держать этого парня всю ночь, - сказал Энтони.
- Он промок до нитки.
- Кто такой? - спросил Холл. Он никого не удостоил взглядом, его юркие глазки
буравили Крога; эти глазки приводили на память не привязчивую комнатную
собачонку, а скорее поджарого каштанового терьера - из тех, что околачиваются
под дверьми пивнушек, трусят за букмекером, с азартом травят кошек, в подвалах
душат крыс.
- Это молодой Андерссон, - ответил Крог. - Его отец подстрекал к забастовке. Я с
ним переговорил. Никаких письменных обещаний - шутка, сигара. Их, видите ли,
волновал вопрос о заработной плате в Америке. Со стороны оркестра, путаясь в
желто-лимонном платье, появилась блондинка: обиженно поджатые накрашенные губы,
молящий взгляд - сорванный, смятый цветок, всеми забытый в ночном разгуле. - Ты
не должен так обращаться со мной, Энтони. - И я его уволил. Нашли какое-то
трудовое нарушение. Другого выхода не было. А этот малый напрашивается на
скандал.
- Я совсем окоченела в этом автомобиле.
- По крайней мере, предложите ему выпить, - сказал Энтони.
- Поедем домой, Эрик, - сказала Кейт.
- Все равно вы его увидите. Я провел его в вестибюль. - Вы не хотите его видеть,
мистер Крог? - спросил Холл. - Вы хотите, чтобы он отсюда убрался?
- Я же сказал: гоните его отсюда, - сказал Крог, обращаясь к Энтони. Холл
молчал. Он даже не взглянул на Энтони - и без того ясно, что ни на кого из них
мистер Крог не может положиться. Он встал - руки в карманах пальто, шляпа чуть
сдвинута на лоб - и вразвалку прошел мимо оркестра, серебристых пальм, толкнул
стеклянную дверь в просторный пустой вестибюль и мимо конторки направился прямо
к пушистому ковру под центральной люстрой, где растерянно переминался молодой
Андерссон. Из ресторана хлынули звуки оркестра: "Я жду, дорогая".
Я жду, дорогая.
Не надо сердиться.
Пора помириться.
Я так одинок.
- Ты Андерссон? - спросил Холл. Его знание шведского языка составляли, в
основном, имена существительные, попавшие в разговорник. - Да, - ответил
Андерссон, - да. - Он быстро подошел к Холлу.
- Домой, - сказал Холл. - Домой.
С любовью не шутят - Пойми, дорогая.
Меня не пугает...
- Домой, - повторил Холл. - Домой.
- Мне только повидать мистера Крога, - сказал Андерссон, пытаясь задобрить Холла
улыбкой. Холл свалил его ударом в челюсть и, убедившись, что одного раза
достаточно, снял кастет и приказал портье:
- На улицу! - Возвращаясь, он с горечью думал: расселись, дармоеды, пьют вино за
его счет, а чтобы сделать для него что-нибудь - на это их нет. В зеркале около
ресторанной двери он видел, как Андерссон с трудом поднялся на колени; его лицо
было опущено, кровь капала на бежевый ковер. Холл не испытывал к нему ни злобы,
ни сочувствия, поскольку все его существо поглотила та бездонная самоотверженная
любовь, которую не измеришь никаким жалованьем. Он вспомнил о запонках.
Коричневый кожаный футляр лежал в кармане рядом с кастетом, сейчас он потемнел
от пропитавшей его крови. Закипая гневом. Холл грустно вертел футляр в пальцах.
Как заботливо он его выбирал! Это не какая-нибудь дешевка - стильная вещь. Холл
решительными шагами пересек вестибюль и потряс футляром перед лицом Андерссона.
- Ублюдок, - сказал он по-английски. - Жалкий ублюдок. У молодого Андерссона был
полный рот крови, глаза заволокла красная пелена, он ничего не видел.
- Я не понимаю, - проговорил он, раздувая на губах пузыри. - Не понимаю.
Холл еще раз взмахнул футляром перед его лицом, потом поднял ногу и ударил в
живот.
6
Поезд в Гетеборг уходил через полчаса. Прогуливаясь, Энтони и Лу поднялись, по
Васагатан, миновали почту и повернули обратно. - Пора идти на вокзал, - сказала
Лу.
- Я купил тебе конфеты на дорогу.
- Спасибо.
- Ты запаслась сигаретами?
- Да, - ответила Лу.
Утро в Гетеборге, завтрак в Дротнингхольме, обед с родителями - как мало они
виделись, как пусто и голодно на душе. Поднял якорь английский лайнер,
пришвартовавшийся у Гранд-Отеля в ту ночь, когда они прибыли в Стокгольм; на
Хассельбакене убрали с улицы стулья; Тиволи закрыли. Скоро зима, все
разъезжаются по домам.
- Журналы у тебя есть?
- Есть, есть.
Они повернулись спиной к шумной сутолоке на привокзальной площади, снова дошли
до почты и вернулись назад. В ресторане напротив вокзала сидел Минти и студил
кофе в блюдце, Энтони махнул ему рукой. Оставалось переброситься незначительными
фразами - жалко, что уезжаешь, может, еще увидимся, мне было хорошо с тобой,
спасибо, au revoir, auf Wiedersehen, если когда-нибудь будешь в Ковентри, -
оставалось поцеловаться на платформе и взглядом проводить поезд.
- Мне было хорошо с тобой.
- И мне.
- Пора идти на вокзал. - Еще один шаг, у почты развернуться - и в обратный путь
по Васагатан.
- Хорошо бы и мне уехать.
- Да.
- Будешь немного скучать?
- Да.
- Пиши.
- Какой смысл?
- Вон твой отец. Разыскивает тебя. Махни ему рукой, он успокоится и уйдет. Как
всегда, с Локкартом.
Вот и еще что-то кончилось, еще одна зарубка в памяти рядом с лестничной
площадкой, надписями на стене и молоком, которого не было. - Зачем тащиться на
платформу? Осталось еще десять минут. - Высокие перистые облака затягивали ясный
небосвод. - Будет дождь. - Я пройду с тобой немного дальше, - сказал Энтони. Что
ж, думал он, это не самый худший конец: хуже, когда звонишь в пустую квартиру,
ждешь все утро на лестнице и, не зная почерка, гадаешь, что она могла написать:
"Сегодня молока не было", "Вернусь в 12:30", "Вызвали, вернусь завтра"; среди
полустершихся записей женские торсы, бегло нацарапанные мальчишеской рукой;
прямо скажем, могло быть хуже, а так - было и кончилось, привет, Минти, привет,
старина, выпейте чашечку кофе, каким-то будет новый туристский сезон, поживем -
увидим. - Мне нравится твоя шляпка. - Она очень древняя. - Ничего страшного -
все кончается, к этому привыкаешь, жизнь - та же азбука Морзе: точка - тире,
точка - тире, не знаешь, где остановиться.
- Это уже мой поезд. Если когда-нибудь будешь в Ковентри...
- Вполне возможно.
- Бежим. Вот моя карточка. У нас есть телефон. Нужны крепкие нервы, чтобы не
сорваться в эти лихорадочные последние минуты, когда бежишь вдоль вагонов,
раздумывать уже некогда, и сейчас все кончится...
- Дальше не ходи.
- Еще немного. Вон твой вагон. - Когда кричит проводник и захлопывает дверь.
- Слушай, Аннет.
- Лу, с вашего позволения.
- Ну конечно - Лу. Прости; у нас еще три минуты. Я все время думаю. Знаешь, ты
права насчет работы. Я ее брошу. Несколько дней назад в Салтшебадене... На будущей
неделе я вернусь в Англию, Лу. - Не правда.
- Вот увидишь.
- Приятный будет сюрприз.
- Роман?
- Не возражаю. В виде исключения.
- Значит, ровно через неделю в Ковентри. Как мы встретимся? Где-то в самом
хвосте длинного поезда призывно махали руками Дэвиджи, но спешить некуда, до
отправления две минуты и к тому же только что прибыл английский посланник.
Начальник станции церемонно поклонился, подбежал носильщик, и сэр Рональд не
спеша направил свои замшевые туфли в сторону книжного киоска; всего два
чемоданчика, потянуло домой на пару дней. - Ровно в этот день через неделю.
- Слушай, - заторопилась Лу. - На Хай-стрит есть кафе. Марокканское. Ты его
сразу найдешь: это на той же стороне, где Вулворт, только ближе к почте. Ровно
через неделю я буду там после обеда. Позвони, если не сможешь.
- Я приду, - сказал Энтони.
- Я буду во втором зале.
На виду у беспокоящихся Дэвиджей они не решились поцеловаться, ограничились
рукопожатием, и, чувствуя, как в его руке похрустывают суставы ее пальцев,
Энтони подумал: "Да, это роман". Она побежала в конец поезда; он чувствовал себя
усталым и опустошенным, словно она унесла с собой свою половину воспоминаний -
завтрак, обед, постель в квартире Минти. Сэр Рональд водворился в своем первом
классе, развернул "Таймс" и, набирая скорость, мимо Энтони, сверкая стеклами и
ослепляя электричеством, побежали вагоны, словно батальон чистеньких щеголеватых
новобранцев, и он, старый сверхсрочник, едва успел козырнуть им в ответ. Он
отправился искать Минти. Надо с кем-то отвести душу.
Минти переливал кофе из чашки в блюдце и из блюдца обратно в чашку.
Мимо спешили прохожие.
- Я бросаю свою работу, - сказал Энтони. - Возвращаюсь в Англию, в Ковентри.
- Работой не бросаются, - сказал Минти.
- Что-нибудь подвернется. - Но не чувствовал он в себе былой уверенности: ведь
если раньше не приходилось голодать и подолгу сидеть без денег, то лишь потому,
что всегда была возможность заняться пылесосами. - Везет вам, - сказал Минти.
- Это вам везет. У вас регулярное пособие, - но, если честно, он, конечно, не
завидовал Минти. Посмотришь, как спешат по своим делам шведы, как перед
очередным поездом оживает привокзальная площадь, и становится ясно, что оба мы
одним миром мазаны: в чужой стране, среди чужих людей - бродяги, отбывающие свой
исправительный срок в Шанхае, Адене, Сингапуре, накипь в яростном котле жизни.
Пожалуй, только в одном отношении можно позавидовать Минти: что он нашел свою
мусорную свалку и успокоился. У них не было надежного положения, а бороться за
него их не научили. Им недоставало энергии, оптимизма, чтобы верить в добрые
отношения, взаимопомощь и облагораживающий труд, да и будь у них эта вера - что
бы они с ней делали, ведь уже не юноши? Их ни на что не хватало, им было хорошо
только в своей компании в клубах, в чужих столицах, в пансионах, на обедах
выпускников, где вместо недоступного вина они упивались мимолетней верой в нечто
высшее: отечество, король, "к стенке вшивых большевиков", окопное братство -
"мой бывший ординарец". - "Погодите, мне знакомо ваше лицо. Вы не были у Ипра в
пятнадцатом?"
- А почему вы бросаете свою работу? - спросил Минти. Потому что я не мальчик,
чтобы верить в справедливость, подумал он, и еще не старик, чтобы носиться с
отечеством, королем и окопным братством. Вслух он сказал:
- Есть вещи, которые я не сделаю даже для Кейт. - А то подождите, в будущем
месяце у нас обед выпускников Харроу. Я все-таки выбил согласие у сэра Рональда.
- Я не учился в Харроу.
- Я это сразу понял. - Минти подул на кофе. - Зима. Я ее всегда чувствую нутром,
в том месте, где делали дренаж. - Вам нужен теплый пояс.
- Я ношу.
- Я носил несколько лет после аппендицита. - Скучно, без удовольствия, вели они
разговор на близкую обоим тему. - Мне в Вестминстере делали операцию.
- Мне здесь, - сказал Минти и раздраженно добавил:
- В общественной больнице.
- Когда на седьмой день сняли швы...
- У меня там образовался свищ. Даже сейчас я не переношу ничего горячего.
- Иногда у меня болит. Вдруг они что-нибудь там оставили - тампон или пинцет?
- Видели посланника? - спросил Минти. - Поехал в Лондон на несколько дней.
- В субботу уже будет на месте.
- Я часто думаю: неужели не суждено вернуться? - произ
...Закладка в соц.сетях
