Жанр: Драма
Меня создала англия
...- А секретарь, - хихикнул вахтер, - принимает только тех, кому назначено.
- Мне назначат, - повторил молодой Андерссон. - Зато меня можешь видеть сколько
угодно, - разрешил вахтер, - я принимаю в любой час.
- Герр Крог знает обо мне. Отец мне писал. Он писал, что герр Крог спрашивал про
меня.
- Брешет твой отец.
Молодой Андерссон опустил голову. Сжав пальцы, он подошел к воротам ближе.
Упрямство, решимость еще не покинули его. - Протри глаза, - учил вахтер. - Все
это принадлежит герру Крогу. Сам подумай: какие у него могут быть дела с твоим
драгоценным папашей? Оглядись, - повторил вахтер, и Андерссон обвел взглядом
горевшие в небе инициалы, стеклянные стены, зеленую каменную глыбу, по которой
шумно струилась вода.
- Этот фонтан, - показал вахтер, - сделал величайший шведский скульптор. Ты не
представляешь, во что все это обошлось. Тут на таких тарелках едят - ты за весь
год на одну не заработаешь. Он носит брильянтовые запонки.
- Брильянтовые?
- С каждой сорочкой другие.
Старший Андерссон часто заводил разговор о заработной плате, только сын не
прислушивался - старые песни. Но сейчас он почувствовал беспокойство; он
посмотрел на свои темные от масла руки, потом на зубоскала вахтера. Он вспомнил
рабочего из ночной смены, который сошел с ума и убил жену и себя, потому что та
ждала еще одного ребенка. - Какая у вас красивая форма, - сказал молодой
Андерссон. - "Дорогая Анна, - написал тот на клочке туалетной бумаги, - прости
меня. Я извелся от страха. Ничего не поделаешь. Я был счастлив с тобой.
Поблагодари от меня свою сестру за помощь". Убить жену он, видно, надумал позже
- чтобы не мучилась без него. Всему этому должно быть какое-то объяснение, думал
молодой Андерссон, уводя глаза под самую крышу стеклянного здания.
- У меня, видишь ли, ответственная работа, - пояснил вахтер. - Я должен знать,
что говорить посетителям. Мне каждые полгода выдают новую пару обуви. В "Кроге"
нужно иметь приличный вид.
- Дома у меня есть новый костюм, - сказал молодой Андерссон. - Только я спешил.
Мне нужно сказать герру Крогу об отце. - Тогда тебе нужно отправляться в
Салтшебаден, - сказал вахтер. - Они все укатили туда ужинать. - Вахтер, видно,
решил разделаться с молодым Андерссоном, как с кровным врагом. - Тебе нужен
смокинг. - Это далеко?
- Километров двадцать.
- Тогда я пошел, - сказал молодой Андерссон. - Не спеши, - сказал вахтер. -
Вполне успеешь переодеться. Поезда идут каждые полчаса.
- У меня нет денег на поезд, - сказал молодой Андерссон. - Я пойду пешком.
- Тогда ты явишься только к полуночи.
- Попрошу кого-нибудь подвезти, - пробормотал он, отходя. Он слышал, как за
воротами веселится вахтер, и вера в мужское товарищество заколебалась в нем.
Они не взяли шофера, за руль сел Энтони. Ему и принадлежала эти идея. По шоферу,
сказал он, машину сразу опознают. Крог не возражал. Он вообще вел себя образцово
во время всей поездки. Когда Энтони останавливал машину около ресторана, Крог
пил наравне с ним. Кейт с тревогой следила за ним. Крог с важным видом сидел
перед своим стаканом и не произносил ни единого слова.
В третьем ресторане Крог разбил стакан. Энтони только что сказал:
- Завтра мы с Эриком отправимся по магазинам, Надо его одеть. В конце концов, мы
теперь почти братья.
До этого она не задумывалась, что Крог уже много выпил. Ведь он ничего не ел
днем, все утро ушло на междугородные разговоры. - Походим по магазинам, Эрик? -
не отставал Энтони. В ответ Крог высказал пожелание, чтобы их вечер удался. Он
благодарен Энтони за вчерашнее. - Еще по одной? - спросил Энтони. Но Крог не
кончил свою мысль. - Все утро, - продолжал он, - я работал с удивительно ясной
головой, потому что не тревожился за вечер. Порвал билеты на концерт. Я думал:
сегодня нам будет так же хорошо, как вчера в Тиволи. - Он вскинул руку: "Skal!"
- стакан выскользнул, рука упала на осколки. - Я думал: пошлем все к черту. -
Едем дальше, - скомандовал Энтони, и все трое вернулись в автомобиль. Было уже
совсем темно, но сильные фары струили перед собой бледно-зеленый рассвет.
Получалась зримая картина времени: день и по обе стороны от него - ночь. В день
выскочил из ночи кролик и опять вернулся в ночь, метнувшись вверх по склону
холма. И сами они, выходя из ресторана, после навеса с яркими гирляндами
лампочек окунулись в ночь и пустились вдогонку за днем по ровной голубой дороге,
отливавшей металлическим блеском. - Ты порезался, - сказала Кейт, но Крог спал,
кровь сочилась на сиденье между ним и Энтони.
- Слава богу, - воскликнул Энтони, - хоть раз в жизни повезло вести приличную
машину! - Он нажал педаль газа. Чувства скорости у него не было, и автомобиль
стремительно разминулся с каменным забором, скользнул мимо освещенного домика,
на мгновение залив его зеленым подводным светом, и удивительно было это тусклопризрачное
видение, а свет фар уже сунулся под занавески, обшарил сад.
- Эрик порезался.
- Пустяки, - отозвался Энтони. - Кровь уже не идет. Зачем ты его будишь, Кейт?
Так мы будто одни. - Стрелка спидометра дрожала на 170. Энтони напевал:
- Я с тобой, и ты со мной, - они были одни в огромном сером автомобиле.
- Может, оставим его у кого-нибудь? - сказал Энтони. - Пусть наконец проведет
интересную ночку. - Он насвистывал меланхолический мотив; из автомобильного
чрева тонкий звук струился на дорогу, словно шелковая паучья нить.
- Тогда ты не получишь своих комиссионных.
- Верно.
Некоторое время они ехали рядом с железнодорожным полотном; навстречу бесшумно
вылетела электричка, вильнула в сторону, полыхнув по рельсам голубой молнией;
впереди помигивал красный свет фонаря. За возвышением светлело небо, хотя для их
фар это было далеко, и действительно: когда дорога свернула, они увидели два
подъемных крана по обе стороны полотна и огромную ферму трехпролетного моста
через пути. Рабочую площадку освещали дуговые лампы; на перекрытиях, свесив
ноги, сидели рабочие и затягивали гайки. В тридцати футах под ними на земле
валялись ломы, винты, ржавые кронштейны. Энтони притормозил, и Крог проснулся. -
Остановитесь, - сказал он. - Это новый мост. Хочу посмотреть.
Среди наваленного железа осторожно пробирался коренастый человек в потрепанном
коричневом костюме и с перебитым носом. - Кронштейны 145, 141 и 137, - крикнул
он; рабочий бросил сверху конец веревки и, перебирая руками, спустился вниз.
Подъемный кран качнулся, в клубах пара повис захват, и рабочий стал грузить
заржавленные металлические прямоугольники. Раскачиваясь, связка повисла над
автомобилем Крога.
- Они еще пользуются английскими кронштейнами, - сказал Крог. - Видите марку?
Чепстоу.
Люди работали спокойно, без спешки, тихо переговариваясь. Их связывали веревки,
стальные перекладины, общая задача; за шеренгой дуговых прожекторов тускло
светились фары серого автомобиля. Энтони выключил двигатель, и в машине сразу
похолодало. Их не замечали, их присутствие никому не мешало. - Подойди на
минутку, Эрик, - позвал мастер; рабочий в рваных штанах шагнул с ним в темноту
за прожекторами, и, перебирая болты, они принялись что-то разыскивать в железной
свалке. - Какие, ты сказал, кронштейны? - крикнул рабочий с дальней
перекладины. - 145, 141 и 137, - ответил мастер. - Подними зад, там же
написано, - и все добродушно рассмеялись, празднуя свою сплоченность против
холода, темноты и смерти, которая таилась в упавшем болте, в ржавом металле, в
перетершейся веревке.
- Я когда-то сам работал на мосту, - сказал Крог и открыл дверцу. - Хочу
поговорить с мастером. - И неуклюже застыл у автомобиля - в вечернем костюме, с
меховым пальто на руке. - Мой мост был побольше этого, - обронил он.
- Помоги мне тут, Эрик, - проходя перед машиной, сказал мастер; карманы его
жилета распухли от бумаг. Он сдвинул назад мягкую шляпу, открыв запачканный лоб,
и высморкался. - Куда ты девал пятьдесят седьмые болты? - Не пятьдесят седьмые.
Сорок третьи, ты хочешь сказать, - возразил рабочий.
Мастер вынул из нагрудного кармана бумажку.
- Ошибаешься. Как раз пятьдесят седьмые.
- Так эти там.
Шагая по шпалам, мастер направился в сторону Крога. Во рту у него была сигарета.
Он шарил глазами по сторонам и в ярком свете ламп казался маленьким и щуплым. За
ним неотступно следовал рабочий в рваных серых штанах, а с фермы подсказывали,
что болты не там, а подальше, еще немного пройти.
- Дай спичку, друг. - Крог переложил пальто на другую руку и ощупал карманы
белого жилета. - Простите, - сказал он, - кажется, я... - Возьми, - сказал задний
рабочий. - Лови. - Мастер поймал коробку, зажег спичку, оберегая огонь в
сложенных ладонях. В ночной темноте яркие прожекторы крупным планом выхватили
его руки: тупые, искривленные ревматизмом пальцы, на левой руке одного
недостает. К таким рукам полагалось иметь не моложавую замызганную физиономию с
перебитым носом, а что-нибудь жестче, старше и суше.
- Добрый вечер, - сказал Крог.
- Добрый вечер, - обронил мастер, продолжая с напарником искать пятьдесят
седьмые болты.
Крог вернулся к машине, вошел и сел. - Я содрал руку, - сказал он. - Поедем
дальше. Маленький все-таки мост. - Топыря белый галстук, он глубоко уселся рядом
с Энтони. - Они работают ночью из-за поездов, - объяснил он. - Кронштейны у них
те же, из Чепстоу. Как мало все меняется. - Но сам он переменился, думала Кейт.
Ее расстроила эта сцена: и как его захватила работа, и как не оказалось спичек,
когда попросили, и как не нашлось слов объясниться. Они медленно объехали
рабочую площадку, но Крог не оглянулся: там все по-старому, а он давно другой.
- Продолжим семейный вечер, - объявил Энтони.
Кейт рассмеялась. - Совершенно верно, - сказала она, - семейный вечер. Такая же
зеленая скука. - Она думала: он наш, он вроде нас ищет для себя прочного
положения, он никакое не будущее и сам по себе ничего особенного, он в точности,
как все мы, и тоже не на своем месте. - Ну, держись! - выжав до предела газ,
Энтони чуть не вскинул автомобиль на дымы. - Гулять так гулять. Скучный вечер,
говоришь? Ты еще не знаешь, какой я заказал ужин.
- Это, наверное, когда я стакан разбил, - сказал Крог, осторожно трогая ладонь.
Кейт склонилась над его плечом (у нас семейный вечер, он такой же, как все мы, я
им пользовалась, теперь он мною пользуется, а вообще он наш, тоже из последних
сил цепляется) и попросила:
- Милый, покажи мне руку. - Она разорвала носовой платок, вымазала его кольдкремом.
Потом бережно подняла его руку, приложила к ней платок - бедный, как
долго он шел, как он устал, а они его не замечали, не желали признать своим,
унизили. Она крепко перевязала ему руку и обняла за шею: семейный вечер, не грех
побыть и доброй, теперь мы все трое связаны одной веревочкой, свой своего не
выдаст.
Подминая под себя воздух, самолет датской королевской компании оторвался от
земли; в окошко было видно, как огромное резиновое колесо дважды подскочило на
косматой траве и неподвижно повисло над ярким, сверкающим зданием аэровокзала,
над белыми крышами; словно пуговицы на светло-зеленом пиджаке, выстроились
неподалеку от моря нефтяные цистерны. Фред Холл запихал в уши вату, летчик
сменил фуражку с золотым шитьем на маленькую черную пилотку. Все это напоминало
приготовления к какому-то важному делу. Дверь в летную кабину была открыта. На
уровне глаз пассажира виднелись ноги пилота, еще выше - голубая полусфера
безоблачного неба. Воздушные потоки разом поднимали самолет на пятьдесят футов,
словно толчком гигантского кулака. Фред Холл раскрыл "Bagatelle" ""Мелочи"
(фр.)". Внизу неторопливым червяком уползал Зюдер-Зее; скорости не
чувствовалось; залив казался серой лужей в чернильных пятнах, и только какой-то
островок сиротливо белел в этом унылом киселе. Самолет набирал высоту. С
подъемом теплело, солнце лезло в окна, Фред Холл снял пальто, аккуратно сложил
его. Пальто было коричневое, с бархатными лацканами. Узкое загорелое лицо,
часовая цепочка с брелком, серебряные браслеты, подбиравшие рукава сорочки,
делали Фреда похожим на преуспевающего маклера.
Самолет вошел в облака; море пропало, только изредка проглядывало внизу что-то
похожее на озеро в Альпах. "Pilules Orientates" ""Восточные пилюли" (фр.)",
прочел Фред Холл, просматривая рекламы. На высоте 1200 метров они попали в
грозу, струи дождя, точно стрелы, протянулись параллельно самолету; через
полминуты буря отстала, облака расступились, и, внизу почти плашмя легла радуга;
она долго провожала самолет, скрывая под своими блеклыми красками целую деревню.
"La Timidite est vaincue en quelques jours" ""За несколько дней преодолеваем
застенчивость" (фр.)", - бесконечно поражаясь, читал Холл. Просто не верилось,
что целые отрасли промышленности работают исключительно на баб - художественная
фотография, эти восточные пилюли, стимулирующие средства. Опять вокруг
сгустились облака; самолет словно попал в плотный снегопад. Сверкающий,
искристый свет лег на страницы "Bagatelle", но самолет поднялся на высоту 1800
метров, и облака остались внизу; их слепящая белизна разлилась до самого
горизонта, и ощущение полета пропало; огромное резиновое колесо и тяжелое крыло
чуть Подрагивали над бескрайней застывшей равниной. Фред Холл расстегнул жилет -
очень донимало солнце; под жилетом была полосатая сорочка. "L'Amour au Zoo",
"L'Amour au Djcbel-Drusc", "Amours et hantises d'Edgar Рое", "La Dame de Coeur"
""Любовь в зоопарке", "Любовь в Джэбсл-Дрю", "Любовь и наваждение в жизни Эдгара
По", "Дама сердца" (фр.)". Сколько шуму из-за баб, подумал Фред Холл, жестом
загрустившего моралиста опуская журнал на колени. 2700 метров, машинально
отметил он, ощупал правый карман, вспомнил, что он в пальто, и только тогда
успокоился. Надо быть ко всему готовым. В Амстердаме пронесло, осталось
подготовить отчет, и все-таки спокойнее, когда с тобой кастет. Если из тебя не
вышел хороший боксер, то умей устраиваться иначе.
Самолет накренился, колени Холла уперлись в спинку переднего кресла: трясясь,
как на ухабах, самолет наискось рассекал толщу облаков, пока не показалась
земля. До самого горизонта протянулись клеточки полей, точно окна лежащего
навзничь небоскреба. Самолет несся прямо на какую-то тонкую мачту, торчавшую
вертикально, и вот она упала: это была дорога. Радист, определяя направление
ветра, спускал через отверстие в полу нагруженный шнур. Казалось, они застыли на
месте: чуть не целую минуту мозолил глаза хуторок, строгий квадрат белых
строений под соломенными крышами. Уточнив курс, самолет набрал высоту и снова
потерялся в облаках. Фред Холл заснул. Раскрылся рот, показав черный сломанный
зуб; вздрагивал никелированный клубный медальон, когда встречный ветер ударял в
самолет, - вид Фреда Холла воскрешал обстановку пульмановского третьего класса:
воскресная поездка в Брайтон, виски с содовой, крашеная блондинка. Мягкая
коричневая шляпа соскользнула на лоб, и во сне Фреду Холлу показалось, что его
гладят по голове. Он кашлянул и громко сказал:
- Элси. - Ему снилось, что Крог хочет ему что-то сказать, но тут встревает Элси,
отвлекает, гонит в ванну. А Крог стоит под окном и что-то кричит. - Ты забыл
мочалку, - "говорит Элси и добавляет, что "Лайфбой" плохо мылится. Она никак не
могла понять, что ему не хочется лезть в ванну, а хочется поговорить с Крогом.
Раскачиваясь в лад с бурей, свирепствовавшей над Данией, Фред Холл крикнул
вслух:
- Я не люблю ароматические ванны! - Самолет скандинавской авиалинии забирался
все выше, уходя от грозы. 3200 метров. - Бабы, - выругался Фред Холл и
проснулся. Спросонья он не сразу понял, откуда эта болтанка и рев моторов. Сзади
клубился ливень. И снова чистое небо и месиво облаков между самолетом и землей.
Он снова закрыл глаза. Перелет из Амстердама потерял для него всякий интерес.
Европейские аэропорты он знал так же хорошо, как в свое время знал все станции
на брайтонском направлении. Неопрятный Ле-Бурже; алый прямоугольник Темпльхофа,
когда в сумерках едешь из Лондона, поливая светом фар асфальтированное шоссе;
вихри белого песка вокруг ангара в Таллинне; аэропорт в Риге, где делает посадку
самолет "Берлин - Ленинград" и в здании под жестяной крышей продают ярко-розовую
газировку; громадный аэродром в Москве, на котором машины стоят гуськом и, ища,
где приткнуться, летчики по указке регулировщика в лихо заломленной фуражке
крутятся по полю, вылезая вперед и пятясь; аэродром на краю обрыва в
Копенгагене. Удобное и скучное средство передвижения - временами Фред Холл
тосковал по брайтонскому пульману, где случайный попутчик может сообщить дельные
сведения о предстоящих бегах.
Проснувшись во второй раз, он пробрался в уборную и тайком выкурил сигарету (в
самолетах скандинавской авиалинии курить не разрешалось); примостившись на
судне, он пускал кольца едкого дыма. Смешная поза придавала ему выражение
полнейшего наплевательства; повиноваться человеку, который ему платил, хранить
верность тому, кого он обожал, и удовлетворять известные слабости, как-то:
выкурить сигарету, раз в месяц напиться и, наконец, по его собственному
выражению, "разрядиться" - вот все, что умещалось в его плоском и узком черепе.
Как раз сейчас ему хотелось "разрядиться"; ему было страшно вспомнить, какими
деньгами он ворочал в Амстердаме. А ведь они начинали вместе, он и Крог.
Пожалуй, он был единственным человеком, который мог оценить путь Крога от тесной
квартирки в Барселоне до дворца в Стокгольме. Покуривая на стульчике, Фред Холл
не удивлялся такой карьере, но с любовью, подобно любви к женщине, выражавшейся
в безвкусных подарках (в заднем кармане у него лежали брильянтовые запонки),
думал: "Я всегда знал, что у парня есть голова на плечах". Он поболтал ногами и
одно за другим выпустил несколько идеальных колечек, поставив на карту жизнь
двенадцати пассажиров, пилота, радиста и несколько тысяч фунтов багажа. Впрочем,
такие мелочи не тревожили Фреда Холла.
А тревожил его Лаурин и то, что Лаурин директор. Он с ним встречался и составил
о нем самое невыгодное мнение; сам того не подозревая, он судил о людях по
внешности (еще вопрос, стал бы он думать, что у Крога есть голова на плечах,
будь эти плечи чуть поуже) - а Лаурин вечно болел. И первое время Фред Холл
просто сходил с ума от зависти: как-никак он старый приятель Крога, он ни разу
его не подвел, но директор кто-то другой, а он только человек, на которого Крог
может положиться как на самого себя. Платили ему не меньше, чем Лаурину или
другим директорам, но иногда Фреду Холлу до смерти хотелось увидеть свое имя в
печати. Он не замахивался ни на что особенное, не помышлял, к примеру, сидеть
директором в ИГС, но можно бы ввести его в правление какого-нибудь филиала вроде
амстердамского.
Он растер ногами окурок и встал. Нет, он не доверял Лаурину и никому из
окружения Крога, исключая себя самого, и сейчас ему хотелось "разрядиться",
хорошенько вздуть кого-нибудь. С пронзительной нежностью он вспомнил утренний
телефонный разговор с Крогом. - Фред, - сказал тот, совсем как в добрые старые
времена, когда они еще не были друг для друга хозяином и подчиненным; велел
возвращаться, как только уладятся дела, потому что он может понадобиться.
Расставив ноги, Фред Холл раскачивался в уборной; в ноги ему передавались толчки
воздушных потоков и дрожь напряженно работающего двигателя. Ну погоди, думал
Фред Холл, если кто-то в самом деле портит кровь мистеру Крогу, то я устрою себе
такую разрядку, что не приведи Господь. Он не доверял Лаурину, он даже Кейт не
доверял. Не нашей она породы, думал он. Баба, и живет с Крогом только из-за
денег, в этом он совершенно не сомневался. Его не смущало, что сам он получает
три тысячи фунтов в год: деньги не главное, он, например, не задумываясь
истратил двухнедельный заработок на вещицу для Крога, которую будет дарить в
ужасном замешательстве; буквально навязывать, если Крог откажется, будет
объяснять, что вообще-то он купил ее для одного человека, а тому она не нужна, и
надо куда-то девать вещь. Такие приличные запонки, не выбрасывать же.
Он вразвалку направился к своему креслу; кривоватые ноги увеличивали его
сходство с завсегдатаем скачек. Его разбирали тревога и нетерпение. Из
Амстердама он вылетел в 12:30. Продажу акций удалось остановить, цена даже
немного подскочила, и из своих источников он узнал, что закулисных сделок не
ожидается. Он рассчитывал попасть на ночной поезд из Мальме в Стокгольм. Но
сейчас ему уже хотелось застать Крога на ногах. В Копенгаген самолет прилетает в
5:25, в Мальме - в 5:40. Он решил, что раз Крог велел возвращаться сразу по
окончании дел в Амстердаме, то стоимость авиатакси можно будет поставить в счет
компании.
Радист нацепил наушники, пилот надел фуражку с золотым шитьем, моторы замолкли,
и через вату в ушах тишина сдавила барабанные перепонки. Прорезая толстый слой
облаков, самолет спускался к темно-зеленому морю, к сверканию вечерних огней на
водной ряби, к желтому пятну посадочного поля на плоской вершине утеса. Дания
была похожа на искромсанную и в беспорядке перетасованную картинку. Опустив нос,
самолет описал широкий круг над морем, утесом, опять над морем, потом
выровнялся, сбрасывая сопротивление ветра, включил двигатели и поднялся чуть
выше, пошел на посадку, коснулся блеклой травы и подскочил, дал "козла" и замер.
Десять минут в Копенгагене показались Фреду Холлу целым часом, он буквально рвал
и метал, вразвалку вышагивая по летному полю.
В Мальме снова задержка - в порту ни одного свободного гидросамолета; сказали,
что вызовут из Стокгольма, надо ждать. Он прошел в буфет и взял несколько
пирожных с кремом и чашку крепкого кофе с каплей коньяку. Море потемнело, на
стеньгах зажглись фонари. От нечего делать Фред Холл стал писать матери в
Доркинг. Он достал химический карандаш, вырвал листок из блокнота.
"Дорогая мама, - писал он, - я возвращаюсь на пару дней в Стокгольм. В
Амстердаме видел Джека, но поговорить не удалось. Как наша кошка - еще не
окотилась? Не мучайся приучать ее к этому ящику: если ей хочется котиться в
уборной, она все равно сделает по-своему. На Рождество надеюсь выбраться к тебе
на несколько дней. Дела идут превосходно. На твоем месте я бы попридержал акции
еще неделю-другую. Когда нужно, я тебе телеграфирую. Ты поставила пять фунтов на
Серую Леди, как я советовал? Не слушай священника, я с ним сам переговорю на
Рождество, долго будет помнить. Я таких людей не выношу. Будь я посвободнее, я
бы сейчас приехал и как следует разрядился". Поверх изуродованных пирожных (он
съедал только крем) Холл бросил беспокойный взгляд на пустое синее небо,
посмотрел на часы и продолжал писать, свирепея от мысли, что время уходит даром;
зажгли свет, он заиграл на стеклах буфетной стойки, раскололся в зеркалах. "Не
понимаю, кто тянул священника за язык. Лихорадка на бирже - дело обычное". Он
отложил карандаш в сторону. С неба упал свет, по воде скользнула тень. Он взял
чемодан и направился к выходу. - Как же вы говорили, что в порту нет ни одного
гидроплана? - спросил он дежурного в мундире с галунами (внизу хлюпала вода). -
А это? - Он ткнул рукой в сторону зеленого фонаря, который приближался, прыгая
на волнах как поплавок. - Ваш будет позже, - ответил чиновник. Отвернувшись, он
что-то прокричал, но Фред Холл схватил его за локоть и повернул к себе. - Я
полечу на этом, - сказал Холл. - Понятно? На этом. Я спешу. - Это невозможно.
Его заказал "Крог". Летит какой-то директор. - И Фред Холл увидел степенную
процессию, подходившую к лестнице: двух лакеев в черных пальто с чемоданами в
руках, худощавую пожилую даму с густо накрашенным морщинистым лицом, зябко
кутающуюся в меха, администратора станции гидросамолетов, повторявшего на ходу:
- Герр Бергстен... герр Бергстен, - и, наконец, самого директора с усталым
скучающим взглядом, замотавшего шелковым кашне сморщенную шею. - Благодарю,
благодарю, - бубнил он, опираясь на руку администратора и нащупывая ступеньки
блестящими лакированными туфлями; дежурный приложил пальцы к козырьку, Фред Холл
отступил, распаляемый завистью; старое чучело, как с королем обращаются,
директор Бергстен, он обо мне даже не слышал, не знает про вечера в Барселоне,
когда я платил за выпивку; обижаясь и обожая, он думал: Эрик не может на них
положиться, он им платит, дает известность, но когда нужно что-то сделать - он
доверяет только Фреду Холлу. - Ваш самолет будет через полчаса, - сказал
дежурный, обернулся, не получив ответа, и поразился, с какой стремительностью
метнулся от него в темноту этот злющий скелет.
За широкими окнами отеля лежала темная полоска моря, она плавно скользила,
переливая огни маленького частного катера, на котором спешили к домашнему очагу
какие-то бизнесмены.
- Все-таки это его праздник, а не твой, - говорила Кейт, танцуя с Энтони. Прошли
годы с того времени, как они последний раз танцевали вместе. Слаженная точность
движений была, как общее детство; они несли в объятьях Морнингтон-Креснт,
отцовское порицание, тесную прихожую с цветными стеклами.
- Не важно, раз он все равно на тебе женится, - и, слившись под приглушенные
пьянящие звуки, они возвращались друг к другу издалека. Кейт возразила:
- Это ничего не изменит, - коснулась его щеки, услышала:
- Он тебя не стоит, - уловила в голосе ревнивые нотки; ясно, у него это
несерьезно - с Лу.
- Господи, твоя воля, - воскликнул Энтони, - да это наш профессор! - Музыка
смолкла. Она захлопала в ладоши, требуя продолжения, от него пахло вином, руки
его были влажны, он весь дышал такой свободой, какая ей и не снилась: он ничем
не чувствовал себя связанным - за него всегда похлопочут другие. Они вернулись к
столику, Энтони был навеселе и насвистывал фронтовую песенку о девушке, которую
когда-то где-то пел отставникам хриплый граммофон; как и его жаргон, любимые
песенки у него не отличались новизной; он жил жизнью старшего поколения, на
скорую руку, по-отпускному устраивая свои романы. "Если я люблю, если любишь
ты..." - Эх, сюда бы Лу, - вздохнул он
...Закладка в соц.сетях
