Жанр: Драма
Меня создала англия
Грэм Грин
Роман Грэма Грина "Меня создала Англия" отражает социально-политическое брожение
1930-х годов.
Грэм Грин
Меня создала Англия
Раз я живу - не умирать же мне с голоду.
Уолт Дисней. "Кузнечик и муравей"
Видимо, она ждала любовника. Без малого час просидела она на высоком табурете,
вполоборота к стойке, не сводя глаз с вращающейся двери. За ее спиной под
стеклянным колпаком стопкой громоздились бутерброды с ветчиной, шипели спиртовые
чайники. Когда дверь открывалась, внутрь вползал едкий запах машинной гари. От
него сводило кожу на лице и скулы. - Еще джин. - Уже третья рюмка. Негодяй,
подумала она с нежностью, я же умираю с голоду. Научившись пить шнапс, она и
джин проглотила залпом; хорошо бы с кем за компанию, но компании не было.
Мужчина в котелке, поставив ногу на медный приступок и облокотившись на стойку,
тянул пиво, что-то говорил, опять прикладывался к кружке, вытирал усы, что-то
говорил, посматривал на нее.
Через пыльное дверное стекло она вгляделась в шумную темноту снаружи. В тусклый
прямоугольник сыпали искрами машины, сигареты, тележка выбивала искры на
асфальте. Дверь крутанулась, заглянула усталая старуха, кого-то не нашла.
Она поднялась с табурета; мужчина в котелке следил за ее движениями, официантки
бросили вытирать посуду, смотрели. Их мысли барабанили ей в спину: не дождалась,
значит? Интересно, что он из себя представляет? Поиграл и бросил? Она стояла в
дверях, искушая их любопытство: ее забавляла обступившая тишина - глубокая и
внимающая. Ее взгляд обежал пустые голубые рельсы, скользнул по платформе и
уткнулся в дальние фонари и книжные киоски; потом она вернулась к своему
табурету, чувствуя, как облепившие ее чужие мысли отлетают вместе с чайным
паром, официантки протирали стаканы, мужчина в котелке потягивал пиво. - Дальше
будет хуже. Возьмите, к примеру, шелковые чулки. - Еще джин... - Теперь она только
пригубила, опустила рюмку на стойку и стала торопливо краситься, словно
спохватившись, что в горячке ожидания пренебрегла обязанностями. Уверенная, что
он уже не придет, а еще час надо чем-то себя занимать, она про них и вспомнила:
рот, нос, щеки, брови. - Фу-ты, черт! - Сломался карандаш для бровей, и упавший
на пол грифель она растерла носком туфли. - Фу-ты, черт! - ей было наплевать,
что ее опять обступает любопытство, холодное и враждебное. А ведь это все равно,
что разбить зеркало, - плохо, не к добру. Уверенность покидала ее. Она уже
сомневалась, узнает ли брата, если он соблаговолит явиться. Но узнала сразу:
шрамик под левым глазом, круглое лицо, которое всегда казалось неожиданно
осунувшимся, лицо утомленного ребенка, и настораживающее даже посторонних
добродушие.
- Кейт, - он был весь раскаяние, - прости, что опоздал. Я не виноват. Видишь ли...
- и насупился, готовый встретить недоверие. И целуя его, обнимая, чтобы
убедиться в его реальности, в том, что он-таки пришел и они опять вместе, она
думала: а с какой стати верить ему? Он рта не откроет без того, чтобы не
соврать.
- Хочешь моего джина? - Он пил медленно, и она, как о себе самой, уверенно
поняла, что он встревожен.
- Ты не изменился.
- А ты изменилась, - сказал он. - Ты очень похорошела, Кейт. - Вот оно, думала
она, обаяние, твое проклятое пленительное обаяние. - Благополучие тебе к лицу. -
Она всматривалась в него, придирчиво разглядывала, как он одет, искала признаки,
что сам он в эти годы видел мало благополучия. Впрочем, один хороший костюм у
него всегда был. Высокий, широкий в плечах, худощавый и немного утомленного
вида, со шрамом под левым глазом, он сразу привлек внимание официанток. -
Пожалуйста, пива, - и официантка буквально распласталась на стойке: Кейт
перехватила зажегшийся в его глазах лучик обаяния.
- Куда пойдем ужинать? Где твои чемоданы? - Он чуть подался от стойки и поправил
школьный галстук.
- Дело в том, что... - начал он.
- Ты со мной не едешь, - сказала она с печальной уверенностью. Даже удивительно,
как у нее сразу опустились руки: ведь ему как дом родной эта комната, клубы дыма
за дверью, выдохшееся пиво, "Гиннес вам полезен" и "Уортингтон вас выручит" - в
нем самом та же самоуверенность и нахрапистый тон рекламы.
- Откуда ты знаешь?
- Я всегда знаю. - Действительно, она всегда знала наперед; она была на полчаса
старше; порою ее угнетала мысль, что за эти несчастные полчаса она расхватала
мужские качества - твердый характер, напористость, а ему оставила лишь обаяние,
которого так не хватает женщинам. - Тебе что же, не дают работу в Стокгольме?
Он облучил ее улыбкой; опустив обе ладони на ручку зонта (перчатки, подумала
она, нужно почистить), он привалился спиной к стойке и лучисто улыбнулся ей.
Всем своим видом он как бы предлагал: поздравьте меня, и его беспокойные глаза,
смешливые и добрые, хитрили с ней, точно фары подержанного автомобиля, который
тут подкрасили, там навели блеск - и выставили продавать. И он бы убедил кого
хотите в том, что на сей раз поступил умнее некуда, - кого угодно, только не
ее. - Я уволился.
Знакомая история. Каждый год эта роковая фраза оглушала отца, подтачивая его
последние силы. Отец боялся подходить к телефону: "Я уволился". "Я уволился..." -
и в голосе даже гордость, словно совершен похвальный поступок, а потом пошли
телеграммы с Востока, отец распечатывал их дрожащими пальцами. "Я уволился" - из
Шанхая, "Я уволился" - из Бангкока, "Я уволился" - из Адена; он безжалостно
подбирался ближе, ближе. До самой смерти отец верил буквальному смыслу этих
телеграмм, которые не фамильярничали даже с близкими и были подписаны полным
именем: Энтони Фаррант. Но Кейт - она знала больше, и за написанным слышала:
уволили. Меня уволили. Уволили.
- Давай выйдем, - предложила она. Нехорошо унижать его перед официантками. И
опять эта гулкая внимающая тишина и провожающие взгляды. В дальнем конце
платформы она начала расспросы. - Сколько у тебя денег?
- Ни гроша, - сказал он.
- Тебе же оплатили последнюю неделю. Если ты за неделю предупредил, что
увольняешься.
- Собственно говоря, - протянул он, играя на фоне дымящегося металла, посвечивая
себе зеленым огоньком семафора, ждавшего экспресс с восточного побережья, -
собственно говоря, я ушел сразу. Вопрос чести, иначе было нельзя. Ты не поймешь.
- Возможно.
- И потом, до денег хозяйка поверит мне в долг.
- А сколько это протянется?
- А-а, через недельку что-нибудь найду. - Завидная вроде бы выдержка, а на деле
полная беспомощность. Просто-напросто он уповал на то, что деньги сами
подвернутся, и они-таки подворачивались: старый однокашник узнал его на улице по
галстуку, остановил, помог с работой; он сбывал родне пылесосы; он не
постесняется обвести вокруг пальца неопытного провинциала; на крайний случай
оставался отец.
- Не забывай: отец уже не поможет.
- Как прикажешь тебя понимать? Я не нахлебник. - Он вполне искренне верил, что
никогда не был нахлебником. Брал взаймы - это да, его долги родным должны уже
составлять приличную сумму, но это долги, а не подачки; в один прекрасный день
его "проект" увенчается успехом - и он со всеми расплатится. Закрывшись от дыма
и пережидая, когда пройдет экспресс, Кейт вспомнила некоторые его проекты:
скупить в библиотеках старые романы и продавать в деревнях; грандиозная
"посылочная" идея: специальная контора упаковывает рождественские подарки, сама
разбирается с почтой - и все за два пенса; собственного изобретения рукогрейка
(в полую ручку зонта закладывается кусок раскаленного угля). Послушать его -
вполне разумные проекты, не придерешься, за исключением одного несчастного
обстоятельства: что он сам брался их осуществить. - Мне нужен только капитал, -
объявлял он, и его оптимизма не могла поколебать даже мысль о том, что больше
пяти фунтов ему никто и никогда не доверит. И тогда он пускался в предприятие
без всякого капитала; по субботам и воскресеньям в доме появлялись странные
гости: мужчины постарше, но в таких же школьных галстуках и тоже бурлившие
энергией, хотя потише. Потом дело сворачивали, и длинные и запутанные счета
выявляли поразительную истину: потерял он ровно столько, сколько занял. - Будь у
меня настоящий капитал! - сокрушался он, никого не виня и никому не возвращая
долга. Новые долги прибавлялись к старым, но "нахлебником" он никогда не был.
Для тридцати трех лет, думала она, у него слишком моложавое лицо, все еще лицо
школьника, которое чуть подсушил морозный денек. Он и казался школьником,
набегавшимся в холод за футбольным мячом. Его внешность раздражала ее, потому
что должен, наконец, человек стать взрослым, но прежде чем она решилась
высказать ему все начистоту, у нее опять защемило сердце от его нелепой
наивности. Он был безнадежно беспомощен в мире бизнеса, который она так хорошо
знала, в котором чувствовала себя как рыба в воде; он был только способный
ребенок среди способных на все взрослых людей - он обманывал, но по мелочам.
Свыше тридцати лет читала она его мысли, переживала, как свои, его страхи, и
знала, что он способен обнаружить неожиданные качества. Есть вещи, которые он
никогда не позволит себе сделать. И в этом, подытожила Кейт, они совершенно
разные. - Слушай, - сказала она. - Я не оставлю тебя здесь без денег. Поедешь со
мной. Эрик даст тебе работу.
- Я не знаю языка, а кроме того, - он налег обеими руками на зонтик и улыбнулся
беспечной улыбкой обладателя тысячи фунтов на текущем счету, - я не люблю
иностранцев.
- Дорогой мой, - взорвалась она, - твои взгляды устарели. В таком деле, как
"Крог", иностранцев нет. Мы там все интернационалисты, без родины. Это тебе не
пыльная контора в Сити, где двести лет заправляет одна семья. Нет, иногда с ним
можно говорить - все понимает с полуслова. - Сокровище мое, - ответил он, -
может, это как раз по мне. Я тоже пыльный, - уронил он, обтекаемо
предупредительный, с застывшей улыбкой на лице, в щеголеватом и единственном
приличном костюме. - Кроме всего прочего, у меня нет рекомендаций.
- Ты же сказал, что уволился.
- Ну, все не так просто.
- А то я не знаю.
Они отступили в сторону, пропуская тележку.
- Умираю с голоду, - признался Энтони. - Одолжи пять шиллингов. - Поедешь со
мной, - повторила она. - Эрик даст тебе работу. Паспорт у тебя есть?
- Где-то валяется.
- Надо забрать.
Огни прибывающего поезда залили его лицо, и она с сокрушительной нежностью
увидела на нем растерянность и испуг. Он голоден, у него нет даже пяти
шиллингов, а то бы он, конечно, никуда не поехал. Что он тоже пыльный - это
видно: столичная пыль запорошила ему глаза, все ему здесь по душе - клубы дыма и
пара, мраморные столики, шутки у пивной стойки; он был своим человеком в
случайных, на одну ночь, гостиницах, в подвальных конторах, - встревал в
сомнительные предприятия, якшался с маклерами. Если бы я не встретила Эрика,
подумала она, то и мне пылить бы по этой дорожке. - Возьмем такси, - сказала
она.
За окном тянулись велосипедные магазины на Юстон-роуд; по-осеннему зябко мерцало
электричество за клаксонами, спицами и банками с резиновым клеем; на ночь
велосипеды заводили в помещение, огни гасли, и все погружалось в зимнее
оцепенение.
- Да, - вздохнул Энтони. - Красиво, а? - Сколько осенних примет: откуда-то
прибившиеся листья на станции метро Уоррен-стрит, отблеск фонаря на мокром
асфальте, бледный огонь дешевого портвейна в старушечьих руках. - Лондон, -
вздохнул он. - Другого такого нет. - И прислонился лбом к стеклу.
- К черту, Кейт, не хочу я никуда.
По этой фразе она поняла, какой ад у него в душе. "К черту, Кейт". Она вспомнила
темный сарай, луну над стогами сена и брата, мнущего в руках школьную фуражку. У
них столько общих воспоминаний, сколько наживет разве только супружеская пара за
тридцать лет совместной жизни. "Тебе надо идти", и только когда он совсем пропал
из виду, сама вернулась в свою школу, где ее ждали забывшая про сон учительница,
двухчасовой допрос и запись в кондуите.
- Поедешь без разговоров.
- Ну, конечно, тебе лучше знать, - сказал Энтони. - Как всегда. Я сейчас
вспомнил нашу встречу в сарае. - Смотрите, он и впрямь способен иногда на
интуицию. - Я написал тебе, что убегаю из школы, и мы встретились - помнишь? -
посередке между нашими школами. Было часа два ночи. Ты погнала меня обратно.
- Скажешь, я была не права?
- Конечно, - сказал он, - конечно, права, - и посмотрел на нее таким пустым
взглядом, что впору усомниться, слышал ли он вообще ее вопрос. Глаза пустые, как
форзац после страшного или грустного конца.
- Прибыли, - сказал он. - Рад видеть вас в моих скромных апартаментах. - Ее
покоробил его заученно веселый тон, в котором не было ни смирения, ни радушия:
он просто отбарабанил азы торгового ученичества. Завидев их, хозяйка улыбнулась
и громким шепотом предупредила, что не будет беспокоить, и Кейт начал понимать,
что сделала с ним жизнь за время их разлуки.
- У тебя есть шиллинг на газ?
- Это ни к чему, - сказала она. - Не будем рассиживаться. Где твои чемоданы?
- Вообще-то говоря, я их вчера заложил.
- Ладно. Купим что-нибудь по дороге.
- Магазины уже закроются.
- Значит, будешь спать одетым. Где паспорт?
- В комоде. Я сейчас. Садись на кровать, Кейт. Присев, она увидела на столе
фотографию в плохонькой рамке: "С любовью, Аннет".
- Это кто. Тони?
- Аннет? Милая была девчушка. Пожалуй, я возьму ее с собой. - Он стал отдирать
картонку сзади.
- Оставь ее тут. В Стокгольме найдешь других.
Он взглянул на строгое глянцевое личико.
- Классная была девушка, Кейт.
- Это ее духами пахнет подушка?
- Нет, не ее. Она давно уже здесь не была. У меня кончились деньги, а девочке
надо как-то жить. Где она сейчас - один Бог ведает. Из своей трущобы ушла. Я там
был вчера.
- Когда продал чемоданы?
- Ну да. Знаешь, такую девушку теряешь раз и навсегда. Ушла - и пиши пропало.
Странная какая штука: ты привыкаешь к ней, вы любите, друг друга, еще месяц
назад она была рядом - и вдруг не знаешь, где она, жива ли вообще.
- Чьи же тогда духи? Может - этой?
- Да, - ответил он, - этой.
- Похоже, она не первой молодости?
- Ей за сорок.
- Куча денег, конечно?
- Да, в общем она богата, - ответил Энтони. Он взял в руки вторую фотографию и
невесело рассмеялся. - Ну и парочка мы, Кейт: у тебя Крог, у меня Мод. - Она
молча смотрела, как он, согнувшись, ищет в ящике паспорт; он сильно раздался в
плечах со времени их последней встречи. Она вспомнила официанток, их взгляды
поверх полотенец, тишину, обступившую их разговор. Трудно поверить, что ему
приходится покупать девушку. Но вот он повернулся лицом, и его улыбка сказала
все; он носил ее как прокаженный носит свой колокольчик; улыбка заклинала не
верить ему.
- Ну, вот. Паспорт. А он точно даст работу?
- Точно.
- У меня нет блестящих способностей...
- А то я не знаю, - сказала она, впервые за встречу выдавая голосом силу своей
горькой любви.
- Кейт, - сказал он, - глупо, конечно, но мне что-то не по себе. - Он бросил
паспорт на кровать и сел рядом. - Мне надоели новые лица. Насмотрелся. - В
глубине его глаз колыхнулись шеренги соклубников, спутников, собутыльников,
начальников.
- Кейт, - сказал он. - Ты-то не подкачаешь?
- Никогда, - ответила она. Это можно было обещать твердо. Освободиться от него
уже не получится. Он был больше, чем брат; он был духом предостерегающим:
смотри, чего ты избежала; он был жизнью, которую она упустила; он был болью, ибо
ей было дано чувствовать только его боль; еще он был страхом, отчаянием, позором
- все потому же. Он был для нее всем на свете, кроме успеха.
- Хорошо бы ты осталась со мной здесь!... - "Здесь" - это двойная шкала на газовом
счетчике, грязное окно, растеньице с длинными листьями, бумажный веер в пустом
камине; "здесь" - это пахнущая подушка, фотографии приятельниц, заложенные в
ломбард чемоданы, пустые карманы, "здесь" значит: дома.
Она сказала:
- Я не могу уйти из "Крога".
- Крог даст тебе работу в Лондоне.
- Нет, не даст. Я нужна ему там. - "Там" - это стекло и чистота без единой
пылинки, современнейшая скульптура, звуконепроницаемые полы, диктофоны,
оловянные пепельницы и Эрик, в тихой комнате принимающий сводки из Варшавы,
Амстердама, Парижа и Берлина.
- Ладно, едем. Деньжата, значит, у него водятся?
- Водятся, - ответила она, - водятся.
- И вашему преданному слуге что-нибудь перепадет?
- Перепадет.
Он рассмеялся. Он уже забыл, что боялся увидеть новые лица. Он надел шляпу,
заглянул в зеркало, поправил платок в нагрудном кармане. - Ну и парочка мы с
тобой! - Он поднял ее с кровати и поставил на пол, и она была готова петь от
радости, что они снова парочка, но его вид охладил ее: он был настораживающе
благопристоен, искушенно наивен и такой неуместный в этом старом школьном
галстуке.
- Что это за галстук? - спросила она. - У вас же... - Нет-нет, - ответил он и так
стремительно обрушил на нее правду, что она не могла устоять перед обаянием,
которое ей было неприятно в нем. - Я себя повысил в чине. Это галстук Харроу.
Компания поставила мне еще виски. Всем хотелось знать, как все произошло.
Несколько недель назад они едва разговаривали со мной, говорили - мне еще
повезло, что меня не выставили из клуба, раз я претендовал на воинское звание,
которого, кричали они, у меня не было. Тротуар под окнами нещадно накалило
солнце, в тени лежал нищий и облизывал свои руки; я до сих пор не могу понять,
зачем он лизал себе руки. Капитаны принесли виски, майоры подсели ближе,
полковники просили рассказывать не спеша. Генералов с нами не было, они,
наверное, спали в своих кабинетах, потому что время близилось к полудню. Все
успели забыть, что я никакой не капитан, все почувствовали себя коммерсантами.
Рыбацкая лодчонка с желтым фонарем, укрепленным на высоте человеческого роста,
покачивается на зыбкой волне, и в бледном свете человек, опустившись на колени,
выбирает сети; вокруг него море, темнота, мы проплываем, сверкая огнями, у нас
играет граммофон. Я рассказывал этим парням в клубе, как оказался на тротуаре,
когда кули бросил бомбу. Сломалась тележка посреди дороги, автомобиль министра
притормозил - и тут кули бросил свою бомбу, но я, если говорить честно, этого не
видел, я только услышал грохот на крыше и увидел, как задрожали сетки на окне. Я
нервничал: сколько виски они выставят? Очень это обидно - смотреть, как другие
играют в бридж, а перехватить денег не у кого. Тогда я сказал, что меня
контузило, и они заплатили за три виски, и составилась партия, и я выигрывал уже
два фунта с чем-то, но тут вошел майор Уилбер, а уж он-то знал, что меня там и
близко не было. Запах виски из курительной комнаты, вкус соли на губах. Играет
граммофон, опять новые лица.
Пришлось отправиться в Аден.
Сдирая с кролика шкурку в зарослях дрока на пустыре, я на секунду зажмурил
глаза, нож сорвался и полоснул меня под левым глазом. Мне прожужжали уши, что
надо было резать от себя, как будто я не знал, и что теперь я наверняка потеряю
глаз. Я умирал от страха, и еще отец дома болел, а потом пришла Кейт. Салатные
стены спальни, надтреснутый колокольчик звонит к чаю, я лежу с перевязанным
лицом и слышу, как по каменным ступеням спускаются ребята. Они шумят перед
комнатой экономки, берут яйцо со своим именем, написанным химическим карандашом
на скорлупе, колокольчик снова тарахтит, сейчас его зажмут рукой. И тишина, как
на небесах, и до прихода Кейт я лежу совсем один. Человек бежал по крышам, и по
нему стреляли с улиц и из окон. Он прятался за трубами, скользил в лужах,
оставшихся на плоских крышах после дождя. Руки он держал на заду, потому что
порвал штаны на этом месте, дождь заливал ему лицо. Это был первый дождь, но я
мог уверенно сказать, что он зарядил на несколько недель, потому что и небо было
такое, и парило, и на тыльной стороне рук выступал пот. - Кейт, - окликнул я - и
вот она, я знал, что она придет, и мы сидим одни в сарае.
За тридцать лет набралось о чем подумать: и что видел, и что слышал, что наврал
и что любил, и чего боялся, чем восхищался, чего желал и что бросил за мягко
вздымающимся морем и пропавшим маяком, - что промелькнуло, как маленькая станция
метро, пустая и ярко освещенная ночью: никто не выходит, поезд не
останавливается.
Я надеялся - может, там разговаривают, но гудки были длинные, и под
выжидательными взглядами очереди я набрал номер четыре раза из будки на Серкуссквер;
три раза я не забывал нажать кнопку и вернуть монету, а на четвертый,
когда стало ясно, что там никого нет, - забыл. Кому-то подарил бесплатный
звонок, а как пригодились бы мне сейчас эти два пенса. Можно, конечно, кинуть
орла или решку и выиграть на выпивку. Но на пароходе подобрались одни шведы, а
иностранцы спорта не любят, да и языка я не знаю.
Новые люди, а старые ушли, умерли или болеют и умирают; на улице вывеска:
"Сдается". Я нажал кнопку, но звонка не последовало - на площадке отключили
электричество. Стена была испещрена карандашными записями:
"Зайду позже", "Ушла в булочную", "Оставьте пиво у двери", "Вернусь в
понедельник", "Сегодня молока нет". На стене почти не было живого места, все
надписи перечеркнуты, кроме одной, которая казалась старой, но вполне могла быть
недавней, потому что написано было: "Милый, я скоро. Буду в 12:30", и тогда я
бросил ей открытку, что приду в половине первого. Я прождал два часа, сидя на
каменных ступенях возле двери на последнем этаже, но никто не пришел.
Шаги на каменных ступенях, беготня, драка и толчея у дверей спальни; Кейт уже
ушла, комната набилась битком, и старосты тушат свет. Даже ночью ни минуты
покоя, потому что за перегородкой кто-нибудь обязательно разговаривает во сне. Я
лежал, блаженно потея, без сна, забыв о боли под левым глазом, и каждую минуту
ожидал, что кто-нибудь бросит губку, шелохнутся занавески, чья-то рука сдернет
одеяло, кто-то захихикает и по полу зашлепают босые ноги.
Старые лица, лица ненавистные и любимые, еще живые или уже мертвые, больные и
умирающие, за тридцать лет голова полным-полна всякого хлама, пароход, вздымая
нос, идет в открытое море, позади маяк, играет граммофон. Вниз по каменным
ступеням, в кармане деньги, которые ради нее доставал; тридцать шиллингов в мою
пользу, раз ее нет; такие если уходят, то уходят навсегда, пиши пропало. Теперь
увешивай комнату фотографиями киноактрис, вырезай портреты из "Болтуна":
"Неизвестный поклонник рассчитывает получить ваш автограф на этом портрете.
Прилагаю шиллинг на почтовые расходы". В Голливуде до черта шлюх, но моя лучше
всех. Несчастье делает человека богаче; и шиллинги при мне, и идти никуда не
надо. Я, конечно, сразу понял, в чем дело, когда мне передали: "Вас вызывает
директор". Я ждал этого со дня на день и каждое утро надевал свой лучший костюм
и до блеска чистил зубы. Кто-то мне сказал однажды, что у меня ослепительная
улыбка, хотя я никогда не обезьянничал у зеркала, не гонялся за новейшей пастой
и не обивал пороги дорогих дантистов. Мужчина должен следить за своей внешностью
не меньше, чем женщина. Часто это его единственный шанс. Сошлюсь на Мод.
Ей даже не за тридцать, а под сорок, блондинка, с рыхловатым бюстом. - Есть
вещи, которые мужчина не сделает, - сказал я. - Например, взять у женщины
деньги, - и она прониклась уважением, дарила подарки, а я их продавал, когда
были нужны наличные. Мы встретились в метро. На всем пути от Эрлз-Корт до
Пикадилли через весь вагон присматривались друг к другу; у меня был дырявый
носок и я не решался закинуть ногу на ногу. Не торопились. Неторопливый подход.
Только на эскалаторе встали рядом. И как быстро все получилось с Аннет! Позвонил
в квартиру, ждал, что откроет другая, а открыла она, и я подумал: "Классная
девушка". Когда я открыл дверь, он сделал вид, что пишет: старый трюк, когда
хотят указать тебе твое место, и причем всегда срабатывает. - А, мистер
Фаррант, - сказал он. - Хочу поговорить с вами о жалобе, которая поступила ко
мне от грузоотправителей. Я уверен, что вы внесете полную ясность в этот
вопрос. - Он-то, может, и был уверен, только у меня такой уверенности не было.
И снова в путь, теперь в Бангкок.
Хлюпает вода, граммофон молчит. На палубе погашены огни, пусто.
Поучения! Господи, сколько можно учить! Одна Кейт человек, скажет: сделай это,
сделай то, а чтобы изводить разговорами - никогда. Еще Аннет, ровная, спокойная
и такая нежная в неурочном полумраке задернутых штор. Мод учит, отец учит,
директор учит. Боже милостивый, я - Энтони Фаррант, и я не глупее вас. Я могу
сложить в уме две колонки цифр, результат помножить на три и вычесть первое
попавшееся число. Даже директора ценили во мне эту способность. - Прекрасно, -
отзывались они поначалу, - прекрасная работа, мистер Фаррант, - потому что я
клал деньги в их карман, а стоило позаботиться о себе, как они сразу попросили
внести ясность в это дело.
Чайная афера. Триста неприкаянных мешков испорченного чая, а на улице стрельба.
Я скупил большую партию почти даром, а потом им же продал за настоящую цену. Тем
и хороша революция, что деньги валяются под ногами. Зато после на меня косились
и уже ни в чем не доверяли. В спальне шепот:
- Жилет был в раздевалке. Честь пансиона, - порка связанными в узлы полотенцами,
грохот по крыше, шелест бумажных занавесок на окнах, испорченный чай, на улицах
стрельба, - честь фирмы. Пришлось отправиться в Аден.
Все улеглись: ночь холодная, под белесой пеной, словно срезаемой ножом, не видно
воды. На нижней койке кто-то всю ночь бормочет на незнакомом языке, наступает
новый день, серый и ветреный, хлопают парусиной шезлонги, к завтраку сходится
совсем мало народу; колючий подбородок, унылая жизнерадостность коридорных,
девушка с волосами Греты Гарбо прогуливается в одиночестве, запах машинного
масла и пропасть времени до обеда. Кейт думает о Кроге.
Откуда, спрашивается, я знаю, что она думает о Кроге? А вот знаю, как знал
тогда, что она придет в сарай.
Она сказала:
- В Гетеборге переночуем, - а я почувствовал, что она чем-то обеспокоена.
Я высколь
...Закладка в соц.сетях
