Жанр: Драма
Псалом
...сне она была
дома, и плакать ей никто запретить не мог, но наяву плакала Аннушка тихо,
поскольку наяву была она в немецком рабстве. Это был тот самый Божий плач от
сердца, которым Господь изредка награждает неразумных и которым в поле у станции
Андреевка в 1933 году плакала Мария, малолетняя блудница. Через этот Божий плач
возвысилась тогда Мария, без слов прочла она наставление Господа и без разума
поняла то, что дано было через разум пророку Исайе.
- Как утешает кого-либо мать его, так утешу Я вас... И увидите это, и возрадуется
сердце ваше, и кости ваши расцветут, как молодая зелень.
Когда услышала Аннушка без слов это наставление Господа и поняла его без разума,
вышла она из утепленного немецкого свинарника под дождь и пошла тропкой по
нечестивой земле, которую ей надлежало проклясть. Пока шла Аннушка, дождь
кончился, и нечестивая земля, убежденная в своей вечности, наслаждалась
германской луной, при виде которой жестокие немецкие сердца пролили столько
нежных слез...
Невысокие однообразные немецкие горы поднимаются кое-где с присохшей к ним
вулканической магмой, среди гор этих холодные влажные пастбища... На северовостоке
от реки сплошной лес... Сама река в живописной долине течет среди
скалистых берегов, спят по берегам чистые, крытые черепицей средневековые
селения... И все это будет проклято Господом через посланца своего Дана, Аспида,
Антихриста, и исполнить проклятие суждено Аннушке Емелья-новой из города Ржева,
нечестивой мученице, угнанной в рабство. Подошла Аннушка к самому берегу,
уселась на поросший мхом камень и вытащила из подкладки бумаги, которые дал ей
Антихрист и о которых она вспомнила. Бумаги эти исписаны были на двух языках: на
неведо-мом и непонятном, точно следы на снегу или на песке птичьих лап, и на
привычном, которому ее обучали в школе. Как ни старалась укрыться в тучи
германская луна, а все же принудили ее небесные силы светить Аннушке, и в
добротном немецком свете прочла Аннушка по складам. Поскольку уж начала
разучиваться в рабстве грамоте, прочла Аннушка проклятие библейских пророков,
ныне обращенное против нечестивой земли и нечестивого народа. Проклятиями этими
пророки предостерегали свой народ от греха. Но семижды проклят тот, чьей злобой
этот грех карается. Ибо для исполнения гнева Господь всегда избирает отчаянных
злодеев:
"Обращу лицо мое на вас и падете пред врагами вашими и побежите, когда никто не
гонится за вами. И небо ваше сделаю как железо, а землю вашу как медь. И уменьшу
вас так, что опус-теют дороги ваши. И напрасно будет истощаться сила ваша, и
земля ваша не даст произрастаний своих, и дерева земли вашей не дадут плодов
своих. Хлеб, подкрепляющий человека, истреблю у вас, десять женщин будут печь
хлеб ваш в одной печи, вы будете есть и не будете сыты. Оставшимся из вас пошлю
в сердце робость, и шум колеблющейся листвы погонит их". Вот проклятие из
пророка изгнания Иезекииля: "Я Господь, Я говорю: это придет, и Я сделаю. Не
отменю, не пощажу и не помилую. По путям твоим, по делам твоим буду судить тебя,
но уже не найду тебя вовеки". Вот проклятие из пророка Исайи, повторенное потом
в Апокалипсисе от Иоанна: "Небо твое точно свиток книжный свернется над тобой".
И в гневе первый пророк библейский, пастух фекийский Амос, глядя на нечестивую
землю, воскликнул и записал проклятия в рукописи, завещанной пророком Иеремией:
"Ненавижу, отвергаю праздники ваши... удали от меня шум песен твоих, - в самом же
конце пророк Амос приписал: - Пусть как вода течет суд и правда - как сильный
поток..."
На этом окончила чтение рукописи проклятия Аннушка Емельянова. Царский
постельничий Сераия окончил перед рассветом чтение рукописи проклятия на
Вавилон, и Аннушка окончила чтение рукописи проклятия перед рассветом, когда
пора уже было назад, в немецкий свинарник, таскать тяжелые чаны со свиным
кормом, дабы не быть побитой за опоздание и нерадивость. Потому торопливо нашла
Аннушка на берегу камень, оторвала от платья своего лоскут и, привя-зав этот
камень к рукописи проклятия, бросила рукопись в воду национальной немецкой реки.
Ненависть как постоянное чувство слишком иссушает душу, но постоянная ненависть
к немцу, к немецкому отныне должна была стать национальной чертой Господнего
народа, в предостережение иным историческим врагам, менее умелым. И если
нынешние и близлежащие поколения, уйдя, унесут с собой эту неприязнь, то уж
недоверие должно остаться навек; то разумное национальное недоверие, которое, по
мере возможности, делает ненависть как постоянное чувство ненужной,
неповоротливой и грубой формой национальной самозащиты. Национально-мистический
гуманизм нацистов обожествлял нордического человека и использовал его как меру
всех вещей. Расовая и иерархическая лестница вели от нордического человека вниз,
и на нижней ступеньке стоял обесчеловеченный, отлученный от гуманизма еврей. И
это естественно. Евреи как люди так же дурны, как все иное человечество. Но как
историчес-кое образование, как библейское явление это народ близкий Богу, а
человек по сути своей ненавидит Бога, поэтому он ненавидит и евреев, и поэтому
многие евреи как люди ненавидят себя и свою библейскую судьбу. Это так важно,
что хочется повторить это еще раз несколько иными словами. Конечно, еврей как
человек так же дурен, как и все люди, но еврей как еврей есть, согласно Библии,
часть народа Божия, а поскольку человек - враг Бога и, чтоб верить в Бога, ему
надо преодолеть свою, проклятую Богом, человеческую природу и лишь немногим это
удается, то его ненависть к еврею вполне естественна. И чем далее на нынешнем
своем историческом развитии тот или иной народ от Бога, тем сильней ненависть,
тем естественнее антисемитизм как национальный признак. Да и сама многовековая
судьба еврейского народа показывает человеку, что он, человек, не есть на земле
хозяин, а лишь Божий работник и скиталец. И от этого народы, особенно большие,
сильные, воображающие Божий виноградник своим собственным и отвергающие
евангельскую притчу о виноградарях, ненавидят еврейский народ, своей судьбой
постоянно, хоть часто и бессознательно, насмехающийся над людскими притязаниями
быть хозяевами Божьего виноградника. И так же, как в евангельской притче
нерадивые работники постоянно убивали посланцев Господа, напоминавших им об
обязаннос-тях перед подлинным Хозяином виноградника, так же на протяжении веков
часто пытались решить и еврейский вопрос. Но немец сделал это дело основой своей
государственной идеи в переломный момент своей исторической судьбы и во имя
исполнения своего исторического долга перед человечеством. Ибо, как сказано уже,
большинство людей ненавидят Бога, тайно ли, явно ли. Они ненавидят его за то,
что тот силен, а человек слаб, за то, что тот бессмертен, а человек
недолговечен. И в молитвах своих они больше клянчат, чем славят, и в мифах своих
они прославляют таких титанов, как Прометей, Божий враг и людской мученик,
страдалец за людей. Только немногие люди любят Бога, и потому немец в
окончательном научном решении еврейского вопроса выступал от имени большинства,
которое согласно евангельской притче стремится стать хозяевами Божьего
виноградника, а не его работниками...
Как только узнал Господь, что свершила Аннушка Емельянова из Ржева проклятие за
три дня до своей смерти от лихорадки, позвал Он посланца Божьего Антихриста и
говорит:
- Иди в город Бор на Волгу и живи там, пока не понадобишься...
- Господи, - отвечает Антихрист, - не один я теперь... Славянское дитя при мне,
девочка, которую просила меня мать спасти... Матери уж нет в живых, умерла она в
товарном вагоне по дороге в немецкое рабство...
- Иди с дитем, - говорит Господь.
Так пошел Дан, Аспид, Антихрист, со славянской девочкой в город Бор на Волге.
Девочке этой, приемной дочери своей, Антихрист дал имя Руфь, по имени
моавитянки, приставшей к народу его у Вифлеема, не зная, что деревенское имя у
нее иное и названа она была в деревне по-гречески - Пелагея... Ибо и Антихристу не
все дано знать. Даже то, что Антихристу предстояло на сей раз, не знал он. Скрыл
это от него Господь... Знал он только, что в городе Бор на Волге живет Вера
Копосова с двумя дочерьми, старшей Тасей и младшей Устей. Муж Веры Андрей ныне
на фронте, однако скоро должен был возвратиться к семье, поскольку кончилась
первая казнь Господня от меча. Хоть и достоин падший мир казни, однако понимал
Господь - не выдержать первой казни слишком долго человеку... Вторую казнь - голод
- человек дольше терпит, к четвертой казни - болезни - еще умелее
приспосабливается, а с третьей казнью - зверем-прелюбодеянием - человек и вовсе
сжился...
Зная это, послал Господь Аннушке, нечестивой мученице, перед смертью награду,
удоволь-ствие за совершенное ею проклятие - счастливый сон, и из этого
счастливого сна не вернулась уже Аннушка к злому, не Божьему, бытию своему.
Опять в том счастливом сне схватил Аннуш-ку курский парень, повалил на теплую
землю возле избы в деревне Нефедово, где Аннушка когда-то родилась, и добром
сотворил он с ней то, что от испуга сотворил он с Аннушкой насилием в немецком
рабстве.
Когда на рассвете другие работники-брахицефалы услышали предсмертные Аннушкины
стоны и подошли поближе, то увидели на лице Аннушки счастливую неразумную
страсть, какая возможна лишь в разгар брачной ночи. Такие случаи известны,
описаны в медицине, и так иногда умирают от лихорадки в юные годы, когда
измученное тело уносит с собой нерастраченные страсти.
Для того, чтобы принудить человека совершать необходимое, нужна чрезмерность.
Чтобы существовало обычное, нужно стремление к великому. Но чтобы человек понял
великое, нужно это великое унизить... В городе Бор Горьковской области, бывшей
Нижегородской губернии, свершилась эта казнь Господа - дикого зверяпрелюбодеяние...
Жила в городе Бор семья Копосовых: отец - Андрей Копосов, мать -
Вера Копосова и дочери их Тася и Устя... И вот в какую притчу сложилась их жизнь...
ПРИТЧА О ПРЕЛЮБОДЕЯНИИ
Был 1948 год, время, когда все уже миновало. Миновали тяжелые военные страдания,
миновали и светлые послевоенные радости. Это представление, что все уже позади,
придавало тогда что-то старческое, степенное и чувствам и облику. Даже надежды
на будущее были какие-то старческие, все тогда стремились достичь довоенного,
ибо военные разрушения вынудили мечтать о небогатом довоенном прошлом, как о
богатом послевоенном будущем. Если в госуда-рственных планах о том было прямо
указано, то в человеческих душах это стремление в своем будущем достичь
прошлого, конечно, не было ясно спланировано, однако оно существовало и
угнетало, ибо душа человеческая - не разрушенный завод и не пониженное, по
сравнению с довоенным, производство тракторов.
Впрочем, в войну город Бор был тылом, хоть и тылом не далеким, однако разрушений
в нем не было и гибели мирных жителей не было, в остальном он полной мерой
хлебнул ото всех четырех казней Господних. Немало было похоронных вестей, немало
голода, немало болезней, немало и прелюбодеяний у оставленных женщин и подросшей
молодежи. Славянская лихость тоже тут свое сказала. Махнет иная рукой на чужие
упреки или на собственную совесть, как на надоедливую собачонку:
- А, война все спишет...
Однако Вера Копосова дождалась мужа и была верна ему. Трудилась на швейной
фабрике, шила солдатские телогрейки, солдатские ватные штаны и на свои заработки
и на денежный аттестат мужа растила дочерей - Тасю и Устю... Бывали случаи,
приставали к Вере. Пристал к ней как-то даже сам Павлов, на которого и верные
мужьям жены невольно поглядывали, что уж о тех говорить, которые решились
вкусить наслаждений и не хотели себе более отказать. "Что раз, что десять... Война
все спишет... Они-то там не теряются..."
Павлов этот был инвалид войны, но без внешнего увечья, с руками и ногами и со
скрытыми под одеждой ранами. Лицом же был красив, глазами голубыми завораживал,
усиками тоненьки-ми возбуждал... Видела Вера, торопливо шли с ним всегда по улице
женщины, быстрей хотели к себе затащить... А Павлов по матросской привычке никем
не брезговал: ни несмышленой девочкой, которую соблазнил, ни сорокалетней
вдовой, которая его соблазнила... Но к Вере Павлов пристал не оттого, что Вера
была красивая и даже война не сумела ее сильно состарить... Не сам по себе пристал
к Вере Павлов, как приставал он обычно к женщинам, а с гостинцами - платочком
шелковым и свиной тушенкой в количестве двух банок, полученных, кстати, от
сорокалетней вдовы, работника общепита.
- Вот, - говорит, - тебе... В часы досуга вспомни друга...
Случилось это вечером на улице Державина, неподалеку от дома №2, где Вера
проживала. И до войны фонари там не густо светили, а в войну вовсе темно. Тьма,
как известно, мужчину возбуждает, и захотел Павлов воспользоваться этой тьмой
сполна, тем более что лето было и неподалеку располагался заросший травой
пустырь, где пригородные козы днем паслись.
Тогда, в войну, не в моде было давать настойчивому насильнику пощечину, и потому
ударила Павлова Вера кулаком в нос, не по-женски это получилось, и, может, это
отсутствие женского отбило у Павлова охоту повторить попытку. Только обругал он
Веру матерно курвой, прижал к носу платок и ушел, растратив мужские накопления,
к вдове сорока лет, что в его 23 года было даже интереснее. И Вера пошла к себе
в дом №2, и радостная Тася подала ей долгожданный солдатский треугольник -
конверт от Андрея... Так в радости и забылось это происшествие... Тася тогда
подрастала и становилась все более на мать похожа, Вера начала уже ей и волосы,
как себе, в одну косу заплетать. Устя же была еще маленькая. Но к осени 1945
года, когда вернулся с войны Андрей Копосов в орденах и медалях, Устя его уже
самостоятельно встретила, не на руках у матери или сестры.
Все в целости застал Андрей Копосов. Жену в целости и без изменений, дочерей в
целости и с приятными изменениями и даже деревянный верстак в углу большой
комнаты застал в сохран-ности - и довоенная стружка под ним, умышленно не
убранная Верой как напоминание о муже и отце дочерей. Помнил Андрей, что Тася
любила играть этими стружками, теперь видит - и Устя, незнакомая дочь его, тоже
играет стружками. И прослезился Андрей от радости. Каких еще удовольствий может
пожелать себе солдат, провоевавший четыре года. Так в радостях минул остаток 45го
года, в 46-м радость продолжалась, но уже начали замечать голод, в 47-м голод
усилился, и начали мечтать о предвоенной сытости, которая тогда сменила голодные
годы коллективизации... Чем более уходило времени, тем более мечтали о прошлом
предвоенном... В 48-м голод несколько минул, но одновременно минули и последние
послевоенные радости и установилось то старческое в чувствах и облике, о котором
уже говорилось... Спокойней и скучнее стало жить. На танцплощадке в городском саду
заиграли отечественные лирические вальсы, и трофейные немецкие аккордеоны больше
не надрывались в низкопоклонстве перед фокстротами Запада. Молодежь подовоенному
играла в фанты, но без поцелуев. И даже пьянство, которое испокон
веков по славянской традиции было свободным, уличным, ныне в большой степени
стало квартирным.
Тася Копосова к тому времени почти в невесты выросла, полностью обрела
материнскую довоенную красоту и тяжестью русой косы уже матери не уступала, хотя
и мать ей тоже косой своей, из пахучих золотистых волос сплетенной, не уступала.
И мать, и дочь были в расцвете. Мать в женском, дочь - в девичьем. Глядя на
жену, еще более любил Андрей Копосов дочь, а глядя на дочь, еще более тянуло его
к жене, к сбереженному для него в войну телу ее.
Однако тут и начинается притча, ради которой, по велению Господа, явился в город
Бор Горьковской области Антихрист. Всюду присутствует третья казнь Господня, ибо
даже сам Господь не волен отменить се, как может он отменить самую страшную
первую казнь свою - меч, или вторую - голод, или четвертую - болезнь... Третья
казнь Господа - прелюбодеяние - тенью следует за человеком, и лишь убрав
предмет, можно убрать тень его... Но если везде присутствует третья казнь Господа,
то в этой притче она поставлена во главу угла...
Всю войну берегла себя ради мужа Вера, а прожила с ним послевоенный год и
невзлюбила... Может, и общее старчество сказалось, общее невысказанное чувство,
что все позади - дурное и хорошее. Даже великий человек - раб своего времени, а
Вера Копосова тем более была простая женщина, в прошлом очень красивая, сейчас
тоже красивая, однако посторонний прохожий на нее б не обязательно оглянулся,
как прежде. Оглянулся бы на нее обязательно один лишь Андрей Копосов, если б он
был посторонний прохожий. А Вера его невзлюбила. Причем была у Веры к Андрею,
мужу своему, чисто женская неприязнь, которой даже не поделишься, и стыдно
порядочной женщине рассказать кому-либо...
Андрей, как и до войны, работал в горкоме плотником, а вечерами и в выходной
день у верстака строгал, делал из дерева квашонки, лагушки для масла
растительного, маслобойки, ложки, солонки... В доме хорошо свежей стружкой пахнет.
И обе дочери возле отца стружкой играют - младшая Устя и старшая Тася, хоть Тася
уже в невесты годилась. Любили дочери отца, и звали они его "тятя", как он их
обучил... Ибо он был из тех мест, где отца "тятей" называют... Наделает во множестве
деревянных изделий Андрей и понесет их на местный рынок продавать или даже в
Горький ездит... Оттуда муку привозит и прочие продукты. Вера его всегда проводит
и встретит, и вкусно накормит, и в квартире приберет, и постирает... А как вечером
спать с ним ложится, чувствует, хоть убей, не может... Когда начинается промеж них
ночное дело мужа с женой, как будто насилуют ее... Про женское удовольствие уж шут
с ним, но хоть бы не так противно было... Хоть бы полежать в безразличии, пока
Андрей мужское свое удовлетворит и уснет... Как уснет Андрей, всегда старалась
Вера на лежанку перебраться к дочерям. Лежанка дочерей была широкой, на троих
хватит... И почувствовал Андрей ее женское отвращение к себе, хоть она ему ни разу
даже словом не намекала. Но в таком деле слова лишние... Начал Андрей сперва
грубить, а потом бить жену. Первый раз побил, когда вернулся из Горького без
муки и других продуктов, однако сильно выпивший.
- Мне, - кричит, - добрые люди рассказали... Ты, курва, здесь в войну с Павловым...
И сказал при дочерях откровенно матерно, что она тут с Павловым в войну делала...
И забушевал после этого, как в городе или пригородной слободе выходцы из деревни
бушуют.
В деревне, особенно в прежние времена, крестьянин по-иному бушевал, он живое
смертным боем бил, а имущество берег, поскольку живое само себя возродить может,
а имущество рожать не умеет... Но Андрей по-слободскому бушевал, по-пригородному.
И Веру за косу потащит, и по посуде пройдется, и лежанку плотницким топором
ударит... Был случай, Устю до смерти напугал - гонялся за ней.
- Это от Павлова, - кричит, - я ее убью...
С тех пор, как забушует Андрей, Вера сразу дочерей хватает - и из дома к соседям
ночевать. Была семья хохлов Морозенко по Державина, восемь, к которым чаще всего
Вера с дочерьми уходила. Правда, верстак свой, которым хлеб и водку зарабатывал,
Андрей не трогал, не бил, перед верстаком помнил себя. И перед старшей дочкой
Тасей помнил себя. Потому Тася перестала уходить с матерью, когда отец бушевал,
а оставалась с ним и успокаивала.
- Прилягте, - говорит, - тятя, выпейте рассольнику, легче станет.
Буян в России всегда горазд плакать, когда дело свое закончит, покалечит коголибо
или убьет. Тогда сердце его стразу распускается от напряжения, ребятеночком
становится - пожалейте меня, люди добрые... И жалели. Один знаменитый русский
литератор увидел в этом вообще ценнейшее национальное качество. Однако Андрей в
присутствии старшей дочери мог, и не выполнив дела, впасть в умиление подобного
рода.
- Ты, - говорит, - моя кровушка, ради тебя я с войны вернулся, а не ради подлой
матери твоей. Ради тебя в Польше мне мина только небольшое ранение причинила. -
Начинает он Тасе косу расплетать и сплетать. Плачет и целует ей косу. - Такая, -
говорит, - коса у твоей матери была, когда мы поженились...
Но в присутствии Веры Тасе никогда пьяного отца успокоить не удавалось. Видит
Веру - звереет. И Устеньку не любил.
- Это не моя кровь, - кричит. - Это на стороне прижитое...
"О Господи, - думает Вера, - хотя бы сам на стороне он себе бабу завел... Я б уж
как-нибудь ради детей рядом мучилась, только бы не трогал меня". Прислушивалась
с надеждой Вера, что соседи говорят. Но хоть неодобрительно они об Андрее
отзывались, ни разу не слышала Вера, чтобы кто-нибудь сказал о его распутстве. И
это несмотря на то, что уж давно он с Верой как с женой не жил. Про ее, Веры,
распутство были слухи, что она, мол, с Павловым, а про Андрея говорили только,
что он пьет и бьет жену, измывается над детьми...
Так и шло время, и привыкли все к такому положению. Андрей привык к тому, что
жена у него распутная, Вера - что муж ее пьяница и буян, а соседи - что семья
Копосовых несчастная и непутевая. До того привыкли, что Вера даже приметы знала,
когда Андрей сильно забушует, а когда успокоится. Перед новолунием сильно
бушует, а в новолуние передышка. Потому молила она Бога, ибо как началась у нее
эта адская жизнь, начала она вспоминать Бога, хотя в церковь не ходила, молила
Бога, чтоб выходные дни перед новолунием выпадали. Тогда отвозил в Горький
Андрей деревянные изделия и выручку там со знакомыми пропивал, на день-другой
задерживался. Возвращался он оттуда угрюмый, тихий. Если через какое-то время и
начинал буянить, то буянил не беспредельно. Веру пробовал бить, но Устеньку не
пугал и имущества не трогал. Одно было у Веры теперь удовольствие, кроме
дочерей, конечно. В хороших местах она жила и любила свою родину, город Бор...
Место рыбное, грибное, ягодное... Даже и при женской ее беде возможен здесь повод
для радости... Замечала она, что Тася последнее время с осуждением на нее
посматривает и к отцу привязывается, зато Устенька, которую отец не любил и не
разрешал теперь играть возле верстака стружками, тесней к матери липла. Вера попрежне-му
на швейной фабрике работала, шила не солдатские ватники, а
хлопчатобумажные, безликие тужурки синего и серого цвета для всеобщего
пользования. А как выходной, Вера с Устенькой в лес... Сколько там удовольствий
разных. И на вкус можно попробовать удовольствия, и послу-шать, и посмотреть...
Лесным воздухом Вера была вспоена, лесным воздухом Устеньку, свою любимицу,
думала вспоить. Недаром же город называется Бор, что по-славянски значит - лес...
"Тася меня осуждает, - думает Вера, - она отцова дочка, а Устенька - мой
единственный родственник теперь..." Однако боялась она, чтоб Андрей в буйном
пьянстве с Устенькой чего не сотворил, как грозил он...
Однажды в воскресенье - начало было зимы, и в лесу особенно пахуче - решила Вера
Устеньку с собой забрать на лесной воздух, а ее нету... Звала, звала - нету...
Кинулась в дом, Андрей у верстака работает, угрюмый, но не пьяный. Тася с ним
рядом сидит, стружку подбирает.
- Устю не видели? - с волнением спрашивает Вера.
- Не видели твоей Усти, - угрюмо отвечает Андрей, - не нанялся я за твоими
грехами бегать, стеречь их. А Тася говорит:
- Она к старухе Чесноковой пошла.
- Какой еще Чесноковой? - продолжает волноваться Вера.
- Той, у которой евреи живут, - нехорошо улыбается Андрей, - так что, может, ты
не от Павлова, а от еврея ее прижила...
Тут вспомнила Вера, что действительно в тридцатых номерах живет старуха
Чеснокова, про которую говорят, что у нее евреи на квартире, отец и дочь...
В городе Бор, как при нахождении его в составе Горьковской области, по улице
Державина и по другим улицам и по иным городам иных областей, прежних губерний,
сидели и сидят на завалинках, на скамеечках у маленьких домиков или у подъездов
многоэтажных домов часовые нации, корявые корни народа, широкоплечие, крытые до
лба пуховыми платками старухи, быв-шие роженицы ширококостных сыновей. Крепки их
азиатские скулы, кверху подняты ноздри коротких носов, давно уж нет материнской
ласки в бесцветных глазах, да и сентиментальное ли дело - караулить... "Мы, -
говорят они безмолвно, одним лишь видом своим скуластым, коротконосым, - мы
русские... А вы откель будете?"
Таким образом и стало известно всей улице имени Державина, великого российского
поэта, некогда благословившего Пушкина, что у старухи Чесноковой, староверки,
проживают евреи, отец лет тридцати и дочь лет восьми. Причем дочь не сразу
определишь, приглядеться надо, а по отцу с первого взгляда видно - еврей... Вера
тоже о том слышала, однако не придала тому значения и забыла в горестях. Теперь
же подумала об Усте: "Я ей дам шляться без спросу куда попало, мало, что ли, и
так о нашей семье дурного говорят".
Старуха Чеснокова жила в маленьком домике одиноко, после двух убитых на фронте
сыновей и умершего старика. Про нее сообщалось, то ли она староверка, то ли
субботница. Вера ее изредка видела, но не кланялись они друг другу. Приходит
Вера к дому номер тридцать по улице Державина, стучит. Отпирает старуха.
- Устя моя у вас? - сердито спрашивает Вера, точно старуха перед ней в чем-то
виновата.
А старуха Чеснокова отвечает не в тон ей, наоборот, ласково:
- У нас, милая, у нас... Патефон слушает. Ты проходи...
- Чего мне проходить, - говорит Вера, - позовите Устю, домой пора. - И не
выдержала, невольно вырвалось: - Нашла себе подружку. Точно среди русских мало
подружек...
- Чем же плохая? - говорит Чеснокова. - Руфа девочка с воспитанием, старших
почитает, отец у нее непьющий...
И вдруг, сама почему не знает, захотелось Вере глянуть на евреев, к которым ее
Устенька повадилась. Отряхнула она снег с полушубка.
- Ладно, - говорит и полушубок в передней сняла.
Заходит Вера в комнату, где патефон играет, и видит, сидит за столом ее Устя
рядом с белесой девочкой, на которую никогда не подумаешь, что еврейка, если б
не сказали. А отец
...Закладка в соц.сетях
