Жанр: Драма
Псалом
...ивали.
К вечеру на постой пришли немцы, и среди них был один, похожий на Ганса. Мать
шепнула Аннушке, чтоб та поговорила в немцем на их языке, которому ее обучил
Ганс, поскольку прошлую неделю, покуда жил Ганс, они чувствовали себя под
защитой и кое-что из немецкой еды им перепадало.
- Юдише швайн, - сказала Аннушка. - Анна мит гроссфатер гейн шпацирен... Хаус -
дом, фогель - птица...
Немец засмеялся и так же, как и Ганс, сказал:
- Гут, гут...
Сразу же мать, чтоб еще больше завоевать его расположение, принесла ему в миске
теплой воды умыться и чистое полотенце утереться. Немец умылся, потом утерся,
потом посмотрел на мать и вдруг схватил ее за юбку ниже живота. Мать испуганно
взвизгнула раз, затем еще раз, поскольку Митя ударил немца головой в бок так,
что тот покачнулся. И Аннушка сильно испугалась, поскольку она знала, как бьют
немцы. Однако, прежде чем немец ударил Митю, мать сама ударила Митю, правда, не
в голову, куда целился немец, а по заднице. Она била Митю и при этом
отгораживала его спиной от разозлившегося немца. И потому немец не ударил Митю,
лишь выгнал их на улицу, как делали до дяди Ганса другие немцы.
Пришли они опять к доброй старушке, но не спали, боялись, что придут за Митей.
Утром мать говорит:
- Дети, будьте здесь, а я пойду к нашему дому, подожду, пока немцы уйдут, и
возьму что можно из вещей... Пойдем в деревню Агарково, там у меня двоюродная
сестра, может, пристроимся.
Пошла мать к дому, помолилась Богу, чтоб немцы ушли, поскольку как не стало
советской власти, не к кому стало обращаться с просьбами о помощи, кроме как к
Богу. И исполнилась просьба, вышли немцы, сели в грузовик, поехали. Мать сразу в
комнату. Там, конечно, побитое все, нахламлено, намочено, но среди койки чистое
полотенце, которое мать немцу подала, так и лежит. Схватила мать это чистое
полотенце, а оно тяжелое. Куча крепкого здорового арийского дерьма в нем, по
которому, наряду с измерениями черепа, можно арийскую расу определить. Со
славянским, а тем более с еврейским не спутаешь. Однако сейчас немец свое
немецкое дерьмо завернул в русское полотенце не ради анализа на чистоту расы, а
ради немецкого свиномясного юмора, полнокровного юмора, который отличается, по
его мнению, от еврейской курино-туберкулезиой иронии. Только самые способные из
славян могут ощутить немецкий дух. Мать Аннушки, тоже Аннушка, не принадлежала к
лучшим элементам своей расы, не чувствовала себя арийкой и в отличие от одного
известного русского литератора XIX века не стремилась к арийскому единству от
Урала до Рейна. Она жила своими низменными интересами и сейчас схватила из вещей
что под руку попало...
Вскоре она с Аннушкой и Митей уже тащилась заснеженным полем в деревню Агарково.
Не шли, а тащились, поскольку несли вещи. Но сперва они пришли не в деревню
Агарково, а опять в деревню Клешнево, и опять им никто здесь рад не был. Пустили
переночевать, а накормить не накормили, у самих ничего нет. Утром пошли дальше и
пришли в деревню Григорьевну. Здесь выпросила мать немного мерзлой отварной
картошки. В избу не пустили, поскольку боялись тифозных, а картошку вынесли во
двор в газете. К вечеру только следующего дня пришли в деревню Агарково. Деревня
Агарково маленькая, домов десять, не более, зато тихо здесь, немцы лишь раз
были, и то проездом.
Двоюродная сестра матери хоть и не очень рада была, но пустила и накормила.
Начала Аннушка с матерью и Митей жить в деревне Агарково. Прожили зиму, прожили
весну, а летом, уже август был, освободили деревню Агарково советские войска.
То-то радости было. Деревня Агарково маленькая, и в каждую избу битком набилось
советских солдат на постой и ночлег.
Свой солдат тоже воняет, но вонь от него привычная, не враждебная. К тому же
надо помнить, что русские и прочие жители России едят мало мяса, а больше злаки
и квасное. Поэтому вонь хоть и густая, но не едкая. У немца же в основе горох с
салом, и вонь у немца калорийная, устойчивая...
Но вот беда, едва освободили советские войска деревню Агарково, как Митька
заболел чем-то... Посадила его мать на мимо проезжавшую телегу, повезла к военным
в санчасть, рассказала, что она вдова погибшего в финскую войну солдата, и
сжалились над ней, оставили Митьку лечиться. Несколько дней прошло, начал Митька
поправляться и даже сам выходил к матери и Аннушке на крыльцо, хлеб выносил,
которым его вдоволь кормили.
- Ешьте, - говорит, - а то подохнете...
Опять вроде бы радость, и опять эта радость - с бедой пополам. Вдруг ночью
налетело на деревню Агарково много немецких самолетов, и к утру от деревни
Агарково ничего не осталось. Народ, кто мог, спасся и, что мог, с собой в лес
унес. В трех километрах лес этот был, и там теперь советские войска
располагались. Но жили в лесу отдельно от военных, своей деревней, а Аннушка с
матерью и Митей жили отдельно от деревни, поскольку их в деревне своими так и не
считали.
Жила Аннушка с матерью в блиндаже у маленькой речушки, на горке. Митя лежал в
этом блиндаже, подстилка у него была мягкая, все, что было с собой из вещей,
мать под него подложила, лишь бы выздоровел. И висела в этом блиндаже клетка с
птичкой, которую Аннушка нашла на улице, когда бомбили. Какая бы стрельба вокруг
ни была, крики, дети плачут, а птичка поет, только солнышко покажется. Полюбила
Аннушка эту птичку, и мать птичку полюбила, а Митя в ней души не чаял. Травки ей
подложить старается, семечек от подсолнухов, свежую водичку поставит... Однажды
Аннушка и мать жали рожь неподалеку, а Митя лежал в блиндаже и слушал, как поет
птичка. Вдруг прилетел снаряд, тут же второй, и прямо около блиндажа. Дым пошел,
но мать не стала ждать, пока дым ветром унесет, и в этот дым побежала к
блиндажу, где Митя лежал. А Аннушка следом побежала. Смотрят - Митя целый
вылезает. А но блиндажу словно плугом проехали, и деревья вокруг обгорели.
Смотрят еще - клетка на земле, и птичка в ней убитая... Жалко, если вспомнить, как
она пела, а что сделаешь? Митя говорит:
- Чувствую, ко мне летит, и влез в блиндаж, уткнулся в угол, думаю, все, сейчас
обвалится...
Вскоре приехала военная повозка и повезла Аннушку с матерью и Митей дальше в
лес. Здесь, в лесу, Митя совсем поправился. Но сразу заболели Аннушка и мать...
Жили в шалаше из еловых веток, только плохой был шалаш, строить некому было.
Мать в первый день заболела, еще пробовала, пока на ногах, побольше веток
натаскать вместе с Митей, чтоб сухо было, когда дожди пойдут. Однако Аннушка
ничем помочь им не могла, голова у нее стала горячая, тяжелая - не поднять, и
руки-ноги стали горячие и тяжелые... Так лежали мать и Аннушка несколько дней.
Митя, чем мог, поддерживал их: воды принесет, колосков ржаных натрет, семечек
подсолнечных налузгает, подаст...
Как- то утром слышат, едет повозка с красным крестом от санчасти. Начали среди
мирных жителей ходить две военные женщины и делать всем прививки, а больных
санитары уносили и укладывали на повозку. Взяли и мать с Аннушкой, а брата Митю
не взяли.
- Он здоров, - говорят.
Мать, как взяли ее санитары нести, говорит Мите:
- Сынок, никуда не уходи, будь с людьми. Я скоро приеду домой, сюда в шалаш...
Эти слова матери еще слышала Аннушка, но больше ничего не слышала и не помнила.
Когда опомнилась Аннушка, видит, лежит она в большой палатке на носилках. И
только опомнилась, сразу начала кричать и звать мать. Кто-то говорит:
- Не кричи, вот мать твоя рядом с тобой лежит.
- Поверните меня на бок, я видеть мать хочу.
И эти слова слышала Аннушка, а больше уже не слышала, пока не увидела себя на
полу, застеленном соломой, где рядом с ней тесно лежали незнакомые мужчины и
женщины, и мужчина, в нее твердо упиравший, был синий, с открытым ртом... Аннушка
закричала, но без слов, просто криком. Кто-то сказал:
- Санитар, вынесите, которые умерли, ведь просим давно...
И опять забылась Аннушка. Как начала себя в следующий раз узнавать, лежали попрежнему
в этой же комнате, но не на полу, а на кроватях. Сразу заплакала
Аннушка и плакала, пока не увидела свою мать, лежавшую у противоположной стены...
И так всякий раз, очнется Аннушка - пока не увидит мать - плачет, увидит -
успокоится. Но раз видит Аннушка - укладывают ее мать на носилки и куда-то
несут. Заплакала Аннушка, а ей объясняют:
- Твою мать в соседнюю палату переводят... Здесь только тифозные лежат, а с
дизентерией здесь лежать не полагается...
- Где я? - спрашивает Аннушка.
- Это больница, - поясняют ей.
- А деревня какая?
- Это не деревня, а город, - поясняют ей, - Погорелое Городище называется.
Услышала Аннушка название и с этим названием уснула или забылась, понять ей
трудно было. Пришла она в себя от того, что ее на носилки укладывают.
- Куда меня? - спрашивает Аннушка.
- В другую больницу тебя переводим, - говорит санитар, - неподалеку,
восемнадцать километров.
И понесли Аннушку через палату, где мать лежала. Увидела Аннушка мать, заплакала
и просить начала:
- Положите меня вместе с мамой... Мать отвечает:
- Не бойся, доченька, я скоро приду за тобой.
Унесли Аннушку.
Болела Аннушка в той, другой больнице долго, и как болела, помнит плохо. Помнит
только, как выписали ее. Уже осень была, и в тени иней. Одета была Аннушка в
зимнее пальто на вате, но босиком. Чтоб босые ноги согрелись, идти быстро надо
было, а быстро идти нет сил. Пошла Аннушка по улице и пристала к какому-то
мальчику.
- Ты куда идешь?
- В Погорелое Городище, - отвечает. - Я оттуда родом.
Обрадовалась Аннушка.
- Я с тобой хочу, мне туда надо...
- Пойдем, - говорит мальчик, - я дорогу знаю... До лесу шесть километров, а от
леса еще двенадцать километров.
Целый день шли и дошли к лесу, который в шести километрах. Через лес дорога
проложена, на дороге этой бревнышки, поверх бревнышек - грязная, холодная жижа...
Ступила Аннушка босыми ногами в эту холодную жижу поверх бревнышек и думает - не
дойду. Однако же все идет. "До того разбитого дерева дойду, а дальше уж не
смогу", - думает Аннушка. Доходит до разбитого дерева и дальше идет. Идет и все
ж понимает: "Еще немного пройду, и задубеет тело окончательно, хоть и в зимнем
пальто, а ноги уже все ж равно чужие, как несут, непонятно". И тут слышит
Аннушка - подвода идет. Увидел дяденька с подводы, что Аннушка босая, остановил
лошадей, сам слез, а Аннушку посадил. И мальчика, Аннушкиного спутника, хоть и
не посадил, поскольку вся подвода в ящиках была, однако помог ему идти. И так к
ночи добрались они в Погорелое Городище.
В Погорелом Городище подошла Аннушка к военным патрулям, и указали они ей
больницу. Пришла Аннушка в больницу, спрашивает у людей, что там были:
- Мне Емельянова нужна... Я дочь ей...
Говорит одна женщина другой:
- Плоха очень Емельянова...
Однако Аннушка как-то не поняла, что мать плоха, а что жива, поняла. Приходит
Аннушка в палату и видит: мать ее лежит все там же и так же, в пальто и платке...
Подошла Аннушка ближе, и не узнала она мать. Издали узнала, а вблизи - нет.
Вроде бы она и не она. А мать Аннушку сразу узнала и говорит:
- Не смогла я к тебе прийти, доченька, как обещала, но скоро приду... Медсестра
говорит:
- Иди, девочка, до утра в Дом крестьянина, там переночуешь.
Военные патрули показали Аннушке Дом крестьянина, пришла она туда, и ее пустили
ночевать. Так устала Аннушка, что уснула она сразу, на полу возле печки.
Проснулась уже утром. Стоит над ней солдат какой-то и спрашивает:
- Ты откуда, девочка?
- Из деревни Агарково, - отвечает Аннушка.
- Сходи тогда к коменданту, - говорит солдат, - он даст бумажку на любую
попутную машину.
Дал этот солдат Аннушке хлеба. Поела Аннушка хлеба и пошла, куда ей патрули
указали. Вошла в дом к военным. Военных Аннушка не боялась, поскольку, живя в
Ржеве возле аэродрома, она привыкла, что там всегда поенные. Пошла Аннушка к
военным, какой-то начальник дал ей бумажку на любую попутную машину. Потом
пришла Аннушка в больницу, и люди говорят:
- Получше Емельяновой.
Показала Аннушка матери бумажку, та говорит:
- Умница, доченька... Езжай домой, в лес, ведь Митька там один... Скоро я
поправлюсь, тоже схожу к коменданту за бумажкой на попутную машину и приеду...
Пошла Аннушка на дорогу, однако долго не брали ее в машину, пока не нашла она
регулировщиков, показала им бумажку, и они Аннушку посадили. Приехала Аннушка,
разыскала место в лесу, где живут деревенские... Видит, шалаш их еловый совсем
осыпался, вещи лежат мокрые, и никто к ним не подходит.
- Вещи ваши тифозные, - пояснили ей, - их и караулить не надо, их вошь караулит.
- А брат мой где? - спрашивает Аннушка.
- Брат твой, - говорят, - плакал три дня, потом пошел к военным.
Так и не нашла Аннушка брата.
Меж тем весь народ на зиму опять к блиндажам своим перебрался, которые при
разрушенной деревне Агарково располагались. И пошла Аннушка жить в блиндаж к
двоюродной сестре матери. Та хоть и без охоты, но приняла. Думает Аннушка:
"Приедет мать, скорей меня здесь найдет". Однако двоюродная сестра говорит вдруг
как-то Аннушке:
- Твоя мать умерла...
"Почему она такое говорит, - думает Аннушка, - ведь ни почты, ни телефона здесь
нет". Но все же пошла Аннушка, нашла, где дорога в город, и поехала в Погорелое
Городище.
В больницу еще не пускали - рано. Села Аннушка на крыльцо, калачиком свернулась
от утреннего холода, дождалась. Медсестра Аннушку обнадежила.
- Емельянова, - говорит, - такая должна быть, - и роется в ящике, где бумаги.
Находит медсестра бумагу и говорит: - Твоя мать умерла седьмого октября 1942
года.
А было уже тринадцатое октября... Ни с чем вернулась Аннушка домой в лес... В лесу
уже снега навалило, и из мирных жителей - никого. С горя забыла Аннушка, что
деревня из лесу в блиндажи перебралась. Долго блуждала она по лесу, но не
кричала и не звала на помощь, шла тихо, без слов. Какой-то солдат сам нашел ее и
привел к блиндажам. Поместилась Аннушка в блиндаже кое-как, поскольку тесно
было, по две-три семьи в каждом, и заснула от сильной усталости и горя. Утром от
разговоров проснулась. Вышла из блиндажа. Холод, снег, ветер. Однако на Аннушке
теперь ботинки были, которые от матери остались. Хоть и великоваты, но греют,
если тряпок намотать. Смотрит Аннушка - неподалеку повозка военная стоит и всех
жителей подбирают. Кто-то говорит:
- Это в Погорелое Городище на поезд, в эвакуацию, поскольку немец опять
наступает.
Подобрали и Аннушку. Привезли в Погорелое Городище и посадили на поезд. Далеко
ли, долго ли ехала, она не знает, в забытьи находилась, так умершую мать ей было
жалко. Вдруг, как во сне, началась бомбежка. Вокруг все горело и стреляло. Народ
куда-то бежал. И Аннушка бежала... Ночью от пожаров было светло как днем, и легко
было находить дорогу, если б здесь были родные места. Однако места были чужие, и
всюду Аннушка находила только чужое. Она вбежала в какой-то дом, который был
совсем целый, но без потолка. В доме этом была целая печь, а в ней икона. Потом
Аннушка выбежала, и шла по дороге, и пришла в большую комнату, где было много
женщин. Хорошо ходить самостоятельно в родных местах, а в чужих местах лучше,
когда тебя ведут. Одна женщина повела Аннушку и привела ее куда-то. Было уже
утро и тихо, только снег падал. Из дома вышел какой-то мужчина, который испугал
Аннушку, потому что у него правая рука была все время зажата в кулак. Она лишь
потом узнала, что это был директор детдома Кузьмин, инвалид войны, пальцы правой
руки у которого были скрючены взрывом и навек зажаты в кулак. Кузьмин взял
Аннушку за руку левой своей рукой, привел ее в комнату, где было тепло и
толпилось много мальчиков и девочек, одетых по-детдомовски одинаково. Причем
многие мальчики, особенно поменьше, одеты были, как и девочки, в платьица,
поскольку костюмчиков не хватало. Только увидела их Аннушка, сразу поняла, что
здесь будут дразнить, ибо все дети смотрели на нее весело, как в Ржеве до войны.
В каждом детдоме, подобно каждой семье, свои порядки. Здесь уж так заведено было
издавна, что дразнили и старались быть веселыми. Аннушке быстро придумали
дразнилку - "нюня", потому что Аннушка иногда плакала, забившись в угол, по
матери и брату Мите... Однако за ней подследила однажды черненькая девочка по
имени Суламифь и придумала ей дразнилку - "нюня", после которой Аннушке не стало
жизни.
Девочка эта так старалась придумать дразнилку Аннушке, поскольку до Аннушки
девочку эту и взрослые, и дети дразнили "еврейкой". Сначала ее дразнили
"москвичка, в попе спичка", поскольку она была из Москвы, потом начали дразнить
"еврейкой", потому что она картавила. Девочка эта Мифа, или Суламифь, сначала,
как потерялась от родителей, попала в другой детдом, и там ее никто не дразнил
"еврейкой", а здесь сразу дразнить начали. Конечно, Кузьмин не дразнил, но
Кузьмин вообще был недавно, считался чужим, и дети его не уважали, а любили
бывшую заведующую, ныне воспитательницу тетю Катечку, тоже увечную,
горбатенькую... дети ее матерью своей считали за то, что она веселая. Когда
Суламифь, разозленная от дразнилок, плакала и кричала, что убежит отсюда и
найдет свою маму, тетя Катечка с улыбкой отвечала ей:
- Куда ты побежишь? Если б твои родители были живы, они б тебя нашли. Евреи
своих детей не бросают...
И Суламифь понимала, что ей деться некуда. Не любили дети Суламифь еще и потому,
что она вечно ходила, искала что-то на земле и часто находила. То яблочко
найдет, то денежку, и за эту денежку ей на кухне дадут съестное, то солдатика
оловянного нашла.
- Счастливая эта еврейка, - говорили про нее, - вечно ей везет, что-нибудь да
находит.
Была, правда, девочка, беленькая такая, Глашенька, которая хотела с Суламифью
дружить. Девочку эту, Глашеньку, мать сама привела в детдом. Глашенька очень не
хотела оставаться, хоть ей и дали большое яблоко. Она плакала и порвала матери
платье. Тогда ее завели в зал, начали играть на пианино, Глашенька заслушалась,
а ее мать в это время ушла.
Так вот эта девочка, Глашенька, хотела дружить с Суламифью, но Суламифь с ней
дружить не хотела. Глашенька обнимала Суламифь, целовала и говорила:
- Я хочу быть твоей сестрой... Почему ты не хочешь со мной играть, ведь мы обе
сироты... Суламифь отвечала:
- Моя мама никогда б меня не бросила. Она очень добрая, кудрявая и носила
соломенные шляпки и другие шляпки. В Москве она в детском саду раздавала всем
детям конфеты поровну. И я ее очень люблю, хоть ее дразнили "мадам", потому что
она была кудрявая, красила губы и носила шляпки...
- У меня мама злая, - соглашалась Глашенька и плакала.
Только Глашенька и Кузьмин не дразнили Суламифь "еврейкой". Но Суламифь
Глашеньку не любила, а Кузьмина боялась, как боялись и не любили его все. Потому
обрадовалась Суламифь, когда в детдом привели Аннушку. И подследила Суламифь за
Аннушкой, назвала ее "нюня". С тех пор начали Суламифь реже дразнить еврейкой, а
больше смеялись над Аннушкой. Но однажды пошли наиболее влиятельные, веселые и
злые дети дразнить по обыкновению соседку Феклу.
Фекла эта, сухая и сердитая старушка, одиноко жила в маленьком домике неподалеку
от детдома и испокон веков, может, даже еще до войны, все наиболее влиятельные
дети ходили ее дразнить.
- Свекла! - кричали они. - Бабушка Свекла...
В ответ сердито лаяла рыжая собачонка бабушки Свеклы, и сама Фекла выскакивала с
руганью и угрозами, отчего особенно весело становилось. В этот раз, чтобы
угодить влиятельным детям, Суламифь тоже захотела пойти дразнить Феклу.
- Не ходи, - просила ее Глашенька.
Но Суламифь пошла. И Аннушка пошла. Чтоб угодить влиятельным детям, подбежала
Суламифь вплотную к забору, где рыжая собачка от полного ненависти лая чуть не
трясется. Подбежала и как крикнет:
- Бабушка Свекла...
Тут злая старушка выскочила, вплотную Суламифь увидела и говорит:
- А ты еврейская жидовка...
И все влиятельные дети перестали смеяться над Феклой и опять начали смеяться над
Суламифью. А Аннушка, за которой Суламифь подследила, сказала:
- Юдише швайн - это по-немецки еврейская свинья.
- Ты, значит, по-немецки умеешь? - спрашивает у Аннушки Костя, которому каждый
от своей порции отдавал хлеб, чтоб не бил.
- Могу, - говорит Аннушка, желая угодить, - Анна мит гроссфатер гейен шпацирен...
Анна и дедушка идут гулять...
- Фашистка, фашистка! - закричал Костя. - Немка, немка...
И все влиятельные дети закричали:
- Немка, немка... Фашистка, фашистка...
С тех пор особенно сильно стали Суламифь дразнить "еврейкой", а Аннушку
"немкой", "фашисткой", и оттого, что их обеих дразнили, они друг друга очень
возненавидели.
Меж тем Кузьмин куда-то уехал и вернулся озабоченный.
- Немцы близко, - говорит он, - я договорился насчет машин, пора готовиться к
эвакуации.
Однако прошел день, другой, машины нет, и стала ясно слышна бомбежка. До сих пор
бомбили только станцию, здесь же спокойно было. Вызвал тетю Катечку Кузьмин и
говорит:
- Больше оставаться нельзя, будем пешком уходить... Списки детей принесите мне для
уничтожения, поскольку немцы ищут еврейских детей...
Тетя Катечка говорит:
- Что ж, из-за одной еврейки все будут страдать... Списки уничтожишь, потом детей
не разыщешь... Кузьмин говорит:
- Я вам приказываю. Тетя Катечка говорит:
- Здесь не армия и не фронт, чтоб приказывать.
Тут Кузьмин кулаком, который никогда у него не разжимался, ударил по столу, и
тетя Катечка принесла списки.
Велел Кузьмин построить детей в пары и взять друг друга за руки. Аннушка попала
в пару с Суламифью, поскольку так получилось и обе они боялись ослушаться
Кузьмина. Пошли дети по направлению к станции. Но вдруг вдали машины идут от
станции.
- Это немецкие машины, - говорит Кузьмин, - я их по фронту помню... Давайте менять
маршрут, идти будем в глухие села.
Долго шли. Детей поменьше Кузьмин и тетя Катечка несли на руках. Понесут сначала
одного, потом другого, и так дошли к селу Брусяны.
В село Брусяны обычно съезжались из окрестных сел на базар. И сегодня как раз
был базарный день. Обрадовался Кузьмин, выяснил, что немцев здесь нет, выстроил
детей в одну шеренгу на базарной площади среди телег и говорит:
- Товарищи крестьяне... Тут перед вами братья и сестры по детдому. Просьба к вам,
разберите детей, какой ребенок кому по нраву, иначе они погибнут.
И подошли крестьяне и начали детей осматривать и разбирать. Сперва самых крепких
и бойких, поскольку по дому подсобление, в работе использовать можно. Потом, как
мелочь одна осталась или хилые, уже просто кто кому понравится. Когда забирали
Глашеньку, она очень просила хозяйку, чтоб Суламифь тоже взяла. Однако хозяйка
видела, что Суламифь еврейка, и не взяла ее. Заплакала Глашенька, обняла
Суламифь и сказала, что никогда ее не забудет. А Суламифь не о Глашеньке сейчас
думала, беспокоилась она, кто ж ее возьмет. Уже почти всех детей разобрали.
Осталась только Суламифь, осталась Аннушка, и остался маленький слабенький
мальчик, и при них остался Кузьмин, поскольку тетя Катечка, всех своих любимых
влиятельных детей раздавшая в хорошие руки и успокоившись, сама нанялась в
работницы к какому-то старику крестьянину. Да и хороших рук оставалось все
меньше, одна рвань уже вокруг вертелась, может, сама бездомная и из одного
любопытства. Вдруг видит Аннушка, идет к ней приемная мать, о которой любой
сирота мечтать может. Одета чисто, глаза добрые, крестьянский платок аккуратно
повязан. Иная родная мать хуже. Думает Аннушка: "Это ко мне. Мальчика не
возьмут, он хилый и невзрачный, а Суламифь - еврейка". Подходит приемная мать
вплотную, смотрит на детей, потом вдруг снимает с себя медный нательный крестик
и надевает его Суламифи на шею. Обняла Суламифь добрую мать свою, которая ее
выбрала.
- Мамочка, - говорит, - спасибо, что вы меня взяли в дети...
И защемило у Аннушки сердце от ревности и тоски. Материнскую любовь родной
матери отняла у Аннушки болезнь, а материнскую любовь приемной матери отняла у
Аннушки еврейка, которая подследила за Аннушкой в детдоме во время слез по
умершей матери и придумала ей обидную дразнилку. Сильно щемило у Аннушки сердце,
тот же, кто в своих горестях сохраняет практичный рассудок детства, способен на
большие злодейства. И пожелала Аннушка смерти Суламифи, чтоб ей, Аннушке,
досталась добрая приемная мать.
Но трудного ли она пожелала? Трудно ли добиться смерти еврейской девочки в 1942
году при немецкой власти? Стоило лишь только Аннушке от души пожелать, мигом
явилась на базарной площади села Брусяны немецкая власть. И узнала в оном
властелине Аннушка дядю Ганса, который давал ей хлеб и гороховый концентрат,
поскольку славяне не подлежали пока полностью искоренению.
- Дядя Ганс, - радостно крикнула она, - Анна мит гроссфатер гейен шпацирен...
Фогель - птица, хунд - собака...
Дядя Ганс тоже узнал в Аннушке девочку, у которой жил в Ржеве, и узнал в
Суламифи еврейку, которой, согласно последним немецким правилам жизни на данной
планете, не следовало жить нигде. Немецкая национальная машина работала четко и
дифференцированно. Кузьмина увели в лагерь для пленных, крестьянку ударили
прикладом и разбили ей в кровь лицо, Суламифь вывели из зоны, отведенной для
славянской расы села Брусяны, отняли у нее жизнь и бросили тело в канаву, а
Аннушку погрузили в товарный вагон, чтоб она в Германии научилась немецкой
культуре и немецкому труду.
Все это видел Дан, Аспид, Антихрист, который много ходил по земле кровей,
попираемой земле, и в тот день оказался на базарной площади села Брусяны. Видел
Дан, Антихрист, и свежую кровь, видел и прошлогодние сухие кости. И за два года
поседел Антихрист, еврейский юноша из колена Данова. Не как исполнитель он был
послан, но лишь как свидетель Господень...
Он шел среди безропотных и среди возмущенных, среди в плаче скучающих заранее по
жизни, из которой их гнали, и тех, кому еще до смерти посчастливилось забыть
жизнь. Но раз под Минском он шел рядом с неким из колена Ефремова, ибо он знал,
кто из какого колена, хоть они сами не знали. И сказал некто, человек ученый и
философ, идущий к могиле со стыдом и торопливо:
- Надо бы давно уй
...Закладка в соц.сетях
