Жанр: Драма
Псалом
...И да будет с тем человеком, что с городами, которые
разрушил Господь; да услышит он утром вопль и в полдень рыдания. За то, что он
не убил меня в самой утробе, так чтоб мать моя была мне гробом и чрево ее
оставалось вечно беременным".
Впервые через национальный плач ощутил вдруг Иволгин-Кац свою подлинную душу, до
того только дрожал он и пугался по-еврейски безбожно, но смеялся и плакал он
безбожно по-русски. У каждого свой плач, и свой смех, и свой страх... Русский в
страхе религиозен, еврей в страхе - атеист. Широко смеется русский человек, обо
всем позабыв смеется, хмельно, ребячески, антирелигиозно, и плачет от души,
свободно... Но нет в подлинно еврейском национальном смехе и подлинно еврейском
национальном плаче русской безбожной свободы... И смех его для Бога, и плач его
для Бога... Ни в плаче, ни в смехе нет у еврея самозабвения, глядит он при том
всегда на себя со стороны... Ироничен смех, разумен плач... Только в страхе еврей
впадает в самозабвение, в атеизм, нарушая обет Авраама Господу...
С того осеннего рассвета, когда впервые по-еврейски заплакал Алексей Иосифович,
что-то случилось с душой его, слег он и в постели стал ждать ареста... Однако
кончился стальной гвардейский 1952 год, наступил год 1953-й, особый,
бронированный, а ареста все не было. "Не может быть, - с беспокойством думает
Алексей Иосифович, - в январе арестуют, в мерных числах".
Ярко по вечерам блестит планета Венера. Не она ли та самая Вифлеемская звезда?
Не с Венерой ли Рождество связано?
Вот чистит снег во дворе и рядом с домом на тротуаре Дан, Аспид, Антихрист,
вспоминает, как холодны и звездны в декабре и январе вечера вблизи Вифлеема, где
Руфь, моавитянка, сошлась с Воозом, продолжив колено Иудино. В созвездии
Стрельца блестит чувственная сочная Венера... С середины января навалило много
снегу, и не мог сам управиться Антихрист, дочь помогала ему, пророчица Пелагея...
Венера к тому времени уже в созвездие Козерога переместилась, а к концу месяца,
в оттепель и гололед, перешла Венера в созвездие Водолея...
"В феврале арестуют, - думает Алексей Иосифович, - в первых числах февраля
врачи-убийцы в белых халатах окончательно подтвердили рассудительные
железнодорожные раздумья Достоевского... Не про, а контра..."
Весь февраль был гололед, и март начался с ветров и гололеда... В созвездии Овна
блестела теперь Венера, Рождественская звезда... Второго марта арестовали наконец
Алексея Иосифовича. Подняли прямо из постели, где он лежал, обложенный
горчичниками, - и на холодный гриппозный ветер.
Следователем был украинец по фамилии Сердюк. Военная фамилия, казацкая. И
старшина Сердюк возможен, и генерал Сердюк возможен, и отставник-литератор
возможен... В данном случае капитан был Сердюк... Молодой парень из Винницы,
местности, где хорошо знают, что такое евреи.
Жил на свете Хаим,
Всеми обожаем...
Составляет Сердюк протокол, отмахиваясь от назойливого мотивчика, как от мухи.
Говорит он:
- Ну, морда, а теперь скажи, куда ты золото прячешь?
И вдруг с перепугу огрызнулся Алексей Иосифович:
- Вы, советский следователь, еще б "жидовская морда" мне сказали...
Тогда Сердюк на "вы" переходит, вежливый становится и говорит:
- Будьте добры, ознакомьтесь с этим материалом, - и какую-то папку протягивает.
Привстал Алексей Иосифович, обрадованный своей маленькой победой, чтоб папку
взять, и в этот момент Сердюк его казацким кулаком-кувалдой в зубы... Пошел
Алексей Иосифович на полусогнутых ногах, спиной вперед... Пошел, пошел, пошел...
Кабинет не большой, но и не малый... Пошел, пошел, пошел... Дальше некуда... Об стену
затылком...
Так неправильно построил данный допрос капитан Сердюк, и вменилось это ему при
восстановлении законности. Уволили его из органов, и поступил он в
стоматологический институт, поскольку был еще молод и мог избрать иную, хоть и
родственную карьеру. Раньше он зубы выбивал, а теперь учился вставлять их. То
есть исправлял совершенные ошибки. А Алексей Иосифович Иволгин из колена Рувима,
убитый на допросе, наконец приложился к народу своему.
В тот год длинны были сосульки, свисающие с крыш, к долгой это весне. И
перелетные гуси высоко летели, много это воды будет, реки разольются. И в
березах много соку накопилось, значит, к дождливому лету... Среди весенних вод,
среди летних дождем размыло и унесло особый, бронированный 1953 год. Обмякло
все, отсырело, серьез потеряло. И жирный, круглолицый зажиточный мужик с
народными прибаутками вдруг взялся объяснять России вековечную ее загадку. Но
это чуть позже. А до этого самые неинтересные начались времена, и жил народ
неинтересно года два, так что Антихристу и пророчице Пелагее дел никаких не
было, и к новому их Господь не посылал... Разок только употребила свое пророчица,
покарав Савелия, который из ванны в туалет подглядывал, мучаемый третьей казнью
Господней... По молодости лет слишком сильно покарала пророчица, и свезли Савелия
в психиатрическую лечебницу. Тогда начала ходить к дворнику в гости Клавдия,
одинокая женщина, безутешная вдова и страдающая мать... Как все злые по натуре
своей люди, пережившие тяжкое горе, она не подобрела, а поглупела. Но и глупость
бывает разная, злой человек и в глупости суетлив. Легко и по всякому поводу
льются из него слезы, легко и болтливо делится он своими печалями со всяким. И
внезапно как-то из сварливой, способной постоять за себя женщины стала Клавдия
беспомощной, глупой, навязчивой старухой...
В таком состоянии ее и застала Ниночка Кухаренко, приехавшая проведать тетку.
Несмотря на все горести, Ниночка Кухаренко выросла в красивую, сильную, не очень
умную девушку и вследствие этого легко вышла недавно замуж... Встретившись после
долгого перерыва, племян-ница и тетка понравились друг другу. Ниночка потом
рассказывала Антихристу и пророчице Пелагее о встрече.
- Мы бросились друг другу в объятия и, обнявшись, плакали криком.
Часто с тех пор пивали вместе чай тетка и племянница в семье дворника Дана
Яковлевича. Рассказывала Ниночка, словоохотливая молодая женщина:
- В сорок девятом году репрессировали моих родителей, мать и отца, а с ними по
одному делу семью Ярнутовских. Я, конечно, малая была тогда, но многое помню
даже из того времени, когда меня таскали на руках.
Тут Клавдия обычно плакала и говорила:
- Молодец. Ты себя вывела в люди и не пустила на плохой путь. Ах, как ты похожа
на мою сестру Валю.
- Родителей искала я два года, - рассказывала Антихристу и пророчице Пелагее
Ниночка, - сначала я нашла мать Ярнутовских, Василину Матвеевну. Она тоже долго
и упорно искала по Белоруссии, а на всесоюзный розыск не подавала, так как
больна и безграмотна. Но она очень переживала о своем сыне Николае. Помог нам в
розыске бывший министр юстиции БССР товарищ Ветров.
В этом месте Клавдия снова заплакала, вспомнив о муже своем Алексее Иосифовиче и
о дурной болезни сына Савелия.
- Пойдемте, тетя, - сказала Ниночка, - а то вы расстроились.
- Нет, говори, говори. Дан Яковлевич человек добрый. Ух, как приятно
рассказывать свое горе доброму человеку, какое это удовольствие, по себе знаю.
Продолжала Ниночка:
- Отца не смогли найти, видно, нет в живых, и Ярнутовских - тоже, а мать свою
Валентину я нашла... Но, разыскав мать и встретившись с ней, я, конечно,
разочаровалась в ней, так как увидела совершенно спившуюся женщину, и мне было
очень больно, что она не смогла выстоять в этот тяжелый период своей жизни и
сдалась. Но, найдя меня, она уже не могла оставаться такой и покончила с собой,
утопилась в Волге...
Замолчала Ниночка, притихла, не плакала по своему обыкновению Клавдия, а ведь
место для плача было как будто самое подходящее... Молчал и Антихрист с дочерью
своей, пророчицей Пелагеей. "Вот оно, налицо то самое страдание, - думал
Антихрист, - которое у христианских философов есть мерило всего. Однако только
хороший человек от страдания умнеет, человек же дурной и безликий от страдания
глупеет. Поэтому в мире наиболее распространены страдания и глупость".
- Мой отец Кухаренко Александр Семенович, - продолжала Ниночка, - сидел в
Буреполомских лагерях, а где делся после, неизвестно, но мать моя говорила, что
он писал ей письма до тех самых пор, пока ей не приснился сон, будто он умер.
- Красивая была сестра у меня, - сказала Клавдия, приложив платок к глазам.
- Да, - сказала Ниночка, - мама у меня была крепкая в телосложении, симпатичная
на красоту. Летом она ходила в белой блузке и серой юбке, в белой косынке, а
зимой - в хромовых сапогах, юбке в мелкую клеточку, в жакете с рыже-серым
воротником... Помню, возле дома нашего были желтые цветы... Иногда обидно
становится, особенно вечерами... Но ничего... Я ведь, как и муж мой Федя, шофер, на
грузовике работаю. Не зря выбрала эту специальность. В случае войны первая уйду
на фронт, сяду в танк и буду мстить всем империалистам за всех нас. Я понимаю,
что не будь империалистического окружения, все бы было иначе.
Ниночка приехала ненадолго и на следующий день после этого вечернего разговора
опять должна была уезжать к себе, на Дальний Восток, где выросла в детском доме.
- Родина не забыла, приютила и воспитала меня, - говорила Ниночка, - я вышла
замуж, попалась в надежные руки... А брат мой Мишенька умер в Тобольске от
брюшного тифа. Только я живу из нашей семьи Кухаренко. И вдруг иногда мне
начинает казаться, что я одна на всем белом свете, конечно, в своем огромном
дружном коллективе...
Сказав это, она ушла спать вместе с заботливой теткой своей, дабы не опоздать на
утренний поезд.
Аристотель, современник поздних библейских пророков, за триста лет до Рождества
Христова и до вырождения великого библейского характера писал, что без действия
не могла бы существовать трагедия, а без характеров могла бы. Например, в новых
трагедиях большая часть не изображает характеров, так как трагедия есть
подражание не людям, но действию и жизни, счастью и злосчастью, а счастье и
злосчастье заключаются в действии.
После 1953 года наступил в России тот период, когда, согласно Аристотелю,
историческое действие продолжалось, а характеры исчезли. Трагедия завершает
жизнь или период жизни человека и нации, комедия - возрождает. Через мучительную
коллективизацию, губительную войну и послевоенные надежды прошел характер перед
Антихристом, посланцем Господа, через вторую казнь Господню - голод, первую
казнь - меч и третью казнь - прелюбодеяние... Но к четвертой казни - болезни -
моровой язве духа не стало почти окончательно характера, уменьшился он и
опростился, хоть сила злосчастия не уменьшилась, а возросла. Впрочем, если
глянуть с большой высоты, то и ранее как в России, так и во всем мире являлись
великие губи-тели с неинтересным, обыденным, мелким характером и великие
страдальцы с мелкими душами. Вряд ли Пушкин или Шекспир заинтересовались бы
характером Гитлера-Шикльгрубера или Сталина-Джугашвили. Вряд ли интересны как
характеры и мученики их зверств, особенно в предельный изуверский период.
Безысходная трагедия утрачивает характер, но длительное бытие без характера
невозможно. Тут плодоносит комедия, через комический характер начинается
возрождение. И верно. Множество комических характеров явилось в конце
пятидесятых - начале шестидесятых годов. Как всегда в комедии, явились они в
странных сочетаниях, со странными стремлениями и часто без всяких объяснений,
крайне хаотично, ибо комедия - это наиболее удаленный от Господа жанр, а значит,
наиболее человеческий.
Вернулся из психиатрической лечебницы Савелий, превратившийся из подростка с
дурными наклонностями в неопасного лирического мечтателя. Прямая дорога ему,
разумеется, была в самое комическое из всех когда-либо существовавших на свете
учебных заведений - Литературный институт при Союзе советских писателей. Здесь
встретился он с волжанами, земляками из города Бор Горьковской области, лирикомюношей
Андрюшей Копосовым и сатириком Сомовым. Был здесь и Вася Коробков,
человек странный, таинственной биографии, переросток, похоже, из бывших воров,
как о том говорили, черноглазый, восточный, чуть ли не еврейской внешности, но
притом шумный известный антисемит. Общался с этой группой и неряшливый старик
Иловайский, литератор-эрудит, начавший говорить о русском христианстве задолго
до того, как религиозные разговоры стали уважаемы в обществе и ценимы женщинами
с запросами.
Следует отметить, что в начальных разговорах этот Иловайский показывал себя с
лучшей стороны, как умный человек и умелый популяризатор. Но только в первые
полчаса знакомства с ним. За первые полчаса обычно выкладывал он много умного с
тем, чтоб в последующие годы говорить сплошные глупости.
То же случилось при знакомстве Иловайского с Антихристом и названой дочерью
Антихриста, пророчицей Пелагеей. Знакомство это, разумеется, состоялось через
Савелия, который, конечно, давно любил Руфину-Пелагею, любил тайно, как привык
тайно наслаждаться подобным. Иловайский был на манер русских спорщиков
всклокочен, но глаз имел хоть и свет-лый, но не русский, не открытый, к тому же
он был в свое время реабилитирован и ежедневно пьян. Иногда создавалось
впечатление, что ему нравилась вдова Алексея Иосифовича Иволгина Клавдия, мать
Савелия. Во всяком случае, Клавдия всегда при его появлении подкрашивала губы, и
там, где висел раньше портрет - Сталин за рабочим столом в кремлевском
кабинете, - она повесила икону Христа Спасителя.
Однажды пили чай и вели очередной нудный русский спор о Христе. Вообще-то
русские люди умеют многие дела делать весело и поговорить умеют весело. А о
Христе они говорят всегда удивительно нудно и спорят всегда беспорядочно, но
убедительно. Попробуй поспорь с русским идейным христианином о Христе. С первых
слов всегда начинает казаться, что ты легко его переговоришь и переубедишь.
Слишком скучны и наивны кажутся поначалу его аргументы. Однако чем дольше длится
спор, тем более ты ловишь себя на странном впечатлении: ты чувствуешь себя умнее
его, а он говорит умнее тебя... Дан, Аспид, Антихрист, всегда в таких случаях
думал, что если б явился брат из его колена Иудина, дома Давидова, Иисус,
приемный сын Иосифа, ученый фарисей, то и он ничего не мог бы доказать сам о
себе русскому идейному христианину, как умело доказывал он свое членам своей
собственной секты фарисеев, ибо то были люди хоть и враждебные по взглядам, но
общего мироощущения и общей веры в Моисеев Закон... Здесь же взгляды были как
будто общие, его, Христовы взгляды, изученные по Евангелию, но мироощущение
совершенно враждебное, чужое делало каждое собственное слово неузнаваемым и тебя
самого бессильным перед твоим же словом. Отсюда и возникла по сути атеистическая
теория о том, что Бог, сотворив мир, более не вмешивается в его дела, ибо такой
Бог как бы не существует ныне, хоть и существовал некогда. В этом существовании
Бога в прошлом - единственное внешнее отличие теологического материализма от
обычного материализма.
Но особенно неуловимым по смыслу становился спор, когда русские идейные
христиане начали спорить меж собой об одном и том же, то есть говорить одно и то
же, но такими разными словами, что спор казался совершенно непримиримым. До того
уж бессмысленным все становилось, что начинало казаться: вот-вот да мелькнет
наконец искомое, невозможное в спорах толковых, интересных... Сам себя не
сознавая, скажет неразумный Слово... То самое Слово, которое во главе угла в самом
нееврейском из всех четырех Евангелий, Евангелии от Иоанна... Наиболее это любимое
для русского декаденствующего интеллигента Евангелие... И тянутся неразумные от
этого Евангелия к Апокалипсису... Апокалипсис от Иоанна тоже ими любим. Однако тот
ли это Иоанн? Самое нееврейское творение в евангельской литературе - четвертое
Евангелие. Самое еврейское - Апокалипсис, книга ненависти и надежды. Той самой
ненависти к Римской империи, которой наполнялось и сердце Христа. В Апокалипсисе
явно дано то, что в Евангелии от Матфея дано мягко и осторожно: ненависть
строителей Храма к строителям Вавилонской башни, которой является всякая
империя. Евангелие от Матфея, впрочем, как и Евангелие от Марка и Луки, но
особенно от Матфея, писали с Иоанном, создателем Апокалипсиса, братья по духу,
тогда как Евангелие от Иоанна писал талантливый умелый недруг, причем чисто
литературно, а не духовно талантливый. В четвертом Евангелии первоначально
родилось слово, а уж затем стал ясен смысл его. Это по-гречески пластично,
однако здесь чувствуется попытка придать Божьему образ, чувствуется то самое, с
чего начинается раздел между библейским и греческим, между иудео-христианством и
языческим христианством. Как раз наоборот, Господь иногда дает неразумный смысл,
но не Слово, смысл через бессловесный Божий плач, каким плакала в 1933 году
возле станции Андреевка малолетняя мученица Мария.
Весь дух четвертого Евангелия - греческий и антибиблейский. И все же в космосе
нет низких высот. Великое величественно и в декадансе, в мистицизме, в падении
своем. Только в ничтожном нет падения и декаданса. Акмеист Гумилев заявил: "И в
Евангелии от Иоанна сказано, что Слово - это Бог..." Это, конечно, не так, это не
по-библейски... Слово всегда унижает смысл. В диалоге между Богом и пророком
унижается Божье, в диалоге между пророком и народом унижается пророческое.
Пророки знали, что в великом Слове Бог унижен, а в ничтожном Слове вовсе нет
Бога... Однако давно уже нет пророков, и давно уж многократно унижено Божье,
прежде чем приблизилось оно к народу через ничтожное.
Потому так ценно сегодня даже и случайное Слово, даже не библейское, греческое
Слово из четвертого Евангелия. Даже человеческое Слово, опережающее Божий смысл...
Сказал Иловайский в последней, уже горячей стадии русского спора о Христе, когда
все, даже самые житейски глупые, даже Клавдия, вдова Алексея Иосифовича, - все
говорили умно, и потому не было возможности что-либо понять и на чем-либо
остановиться, - сказал Иловайский, облапив пальцами ревматика чайную
ширпотребовскую чашку, белую с голубым ободком, от которой попахивало водкой,
сказал:
- Посмотрите на эту чашу, - он употребил слово "чаша" вместо "чашка", поскольку
считал себя ученым-античником, - посмотрите на эту чашу... Сейчас она проста... Но
вот я ударю ее об пол, и она сразу станет сложной...
И верно, он ударил по-русски безжалостно, антимещански чужую вещь об пол,
хрустнуло, заскользили осколки, и умолкли все, ибо верно, сложной стала
ширпотребовская чашка. Тогда понял Дан, Аспид, Антихрист, что через этого
неразумного Господь дает Знамение, позволив сперва сказать Слово, а уж потом
определить его смысл. И приемная дочь Антихриста Руфь, она же пророчица Пелагея,
поняла.
Вот с 1933 года минуло четыре Господних притчи, и каждая притча имела в себе все
четыре казни Господни, обнаруженные через пророка Иезекииля. И в каждой притче
какая-либо из казней возвышалась над остальными и была во главе угла. То вторая
казнь возвышалась - голод, то первая - меч, то третья казнь - дикий зверь,
прелюбодеяние, то четвертая казнь - болезнь, моровая язва. Вот среди этих казней
Господних завершается жизнь поколения, и надобно ее подытожить пятой притчей.
Кровью Завета подытожил пророк Моисей Божье, и влил он эту кровь Завета в чашу,
чтоб затем этой кровью окропить народ. Не речной водой, а кровью кропил Моисей
народ. Но разбита теперь чаша, и о том пятая притча, ради которой послан на
землю Антихрист.
Когда осиротевший младенец - христианство - потерял свою еврейскую мать в силу
вечного соперничества меж теми, кто строит Храм, и теми, кто строит Вавилонскую
башню, он попал вначале в руки тех, кто знал о матери его все или многое, но был
этому враждебен. Опекун-грек, а это был главным образом грек, представитель
совершенно иной духовной основы, постарался сделать так, чтоб младенец не знал
сам о себе правды. Для этого опекун-грек ввел затворничество не как временный
творческий прием, которым пользовались и Моисей, и Иисус, а как постоянное
бытовое монашество, которое создало идейную основу для того, чтобы окончательно
оторвать младенца от его иудео-христианской матери, заставить забыть ее
подлинный облик, ее подлинные надежды, ее подлинные горести и страдания среди
собственного погибающего народа. В монашеском затворничестве родился даже новый
физический облик Христа. Нет, это не был облик ученого фарисея, уже в юные годы
поражавшего убеленную сединой профессуру, знатоков Библии, не тот, кто понял
практический смысл и силу учения пророка Иеремии о непротивлении нечестивцу, от
которого в качестве добычи своей, в слабости своей можно взять душу свою. Не был
это и облик мудреца, понявшего, что глас пророка - это глас, вопиющий в пустыне.
Пророк предсказывает будущее, но народ осознает его правоту, лишь когда будущее
становится прошлым. Потому пророку нужна власть, какая была у Моисея. ЦарьХристос
- вот кто ныне Спаситель народа... Он знает, как тяжел крест царя
Иудейского... Самые отважные и бескорыстные - невежественны, самые разумные и
ученые - трусливы и корыстолюбивы. Так бывает всегда, когда народ в долгом
угнетении, и ему, знатоку Библии и пророков, это ясно. Он помнит слова Моисея,
он знает, что Спаситель и Патриот должен обладать также и хитростью, поскольку
мир - это волчье логово. С людьми учеными он говорит острым, гневным языком
опытного полемиста, с людьми темными он говорит иносказаниями, поскольку путь во
тьму лежит через мистицизм и доверие невежд завоевывается лишь в случае полного
непонимания ими происходящего. Если невежде понятны частности, он отвергает
недоступное ему целое. Значит, чудеса должны быть и в целом, и в частном. И в
главной идее спасительного людского добра, и в мелких исцелениях. Для ученой
верхушки коллаборационистов, усевшихся на Моисеевом седалище, он - беспокойный
молодой самозванец, кем, кстати, он и был в действительности. Они понимают его и
оттого ненавидят. Для римских оккупантов он - разрушитель Моисеева Закона,
соперника их язычес-кой идеологии. Они не понимают его и оттого стремятся
использовать как коллаборациониста. Тем самым и Иисус почти в точности повторяет
судьбу своего духовного предшественника, пророка Иеремии, посаженного в темницу
своим горячо любимым народом и вырученного из темницы ненавистными врагами -
ассирийцами. Ибо пророк может предвидеть и осознать судьбу народа, но он
бессилен перед собственной судьбой. Так бессилен перед своей судьбой и
Спаситель. Истина была в словах насмехавшихся над ним, распятым: "Других спасал,
а самого себя спасти не можешь". Он удивительно одинок не только на кресте, но и
до креста. Апостолы, которых он всегда внутренне презирал, к концу его жизни все
больше разочаруются в нем, будут искать способ избавиться от него. Невежды от
общения с великой личностью начинают понимать частности и потому отвергают
недоступное им целое.
Незадолго до Пасхи в доме Симона-прокаженного, в Вифании, назрел прямой конфликт
меж Иисусом и апостолами. Вот Евангелие от Матфея, самое достоверное Евангелие:
"Приступила к Нему женщина с алавастровым сосудом мира драгоценного и возливала
Ему, возлежащему, на голову. Увидевши это, ученики Его вознегодовали и говорили:
к чему такая трата? Ибо можно было бы продать это миро за большую цену и дать
нищим".
Здесь апостолы явно намекают Иисусу, что он сам не соблюдает собственное учение
о том, что все следует раздавать нищим. Уразумев их упреки, Иисус и ответил:
- Нищих всегда имеете с собою, а меня не всегда имеете.
Он помнил слова Моисея: бедному не потворствуй в тяжбе его... Он знал: бедность -
болезнь и беда, но не заслуга... Именно после этого препирательства Иуда Искариот
решил предать Иисуса первосвященнику. Но что значит подлинно предать в условиях
соблюдения буквы Закона? Это значит доказать его вину на суде. "Первосвященники
и старейшины, и весь синедрион, верховное судилище искали лжесвидетельства
против Иисуса, чтобы предать его смерти, и не находили, и хотя много
лжесвидетелей приходило, не нашли. Но наконец пришли два лжесвидетеля и сказали:
"Он говорил: "Могу разрушить храм Божий и в три дня создать Его". Кому же
говорит это Иисус? Согласно Евангелию, говорил он это только апостолам, а
значит, два неизвестных лжесвидетеля были из апостолов. Все дальнейшее поведение
Иуды Искариота, который в христианской литературе и Евангелии от Иоанна
представлен как исчадие ада, в действительности и говорит о том, что человек
этот был лишь оружием в руках наиболее опасных и хитрых врагов Иисуса среди
апостолов, которые так и остались неизвестными. Иуда же был просто наиболее
наивный и прямодушный, менее всего умевший скрывать свои чувства, и Иисус,
подозревавший среди апостолов заговор, указал на Иуду просто потому, что Иуда,
безусловно, по чьему-то хитрому умыслу, более других бросался в глаза. Указав на
Иуду, Иисус не доверял и остальным. На горе Елеонской Иисус говорил им: "Все вы
соблазнитесь о Мне в эту ночь, ибо написано: поражу пастыря, и рассеются овцы
стада".
В провинции, в Галилее, Иисус был личность известная, но в столице его мало кто
знал, и когда пришла иерусалимская "золотая рота" брать его, то потребовался
поцелуй Иуды, чтобы указать, который из двенадцати чужих пришельцев -
богохульник. И далее: "Сие же все было, да сбудутся писания пророков. Тогда все
ученики, оставив его, бежали".
Так пал Иисус жертвой не только внешней ненависти сотрудничавших с римлянами
коллаборационистов, но и внутреннего заговора апостолов, научивших Иуду и
выставивших его напоказ. О том, что Иуда Искариот был человек наивный,
недалекий, но совестливый, свидетельствует его поведение после суда. "Тогда
Иуда, увидев, что он осужден, и раскаявшись, возвратил тридцать сребреников
первосвященникам и старейшинам, говоря: согрешил я, предав кровь невинную. Они
же сказали ему: что нам до того, смотри сам. И бросив сребреники в храме, он
вышел, пошел и удавился". Здесь угадывается личность честная, но неразумная,
даже не осознавшая смысла происходящего, удивленная
...Поділитися у соцмережах
