Жанр: Драма
Сага о Форсайдах. Конец главы.
...нулся:
- Думаю, что нам так и следует поступить: это вполне невинная ложь. Я
сам вверну, что знаком с Ферзами так же давно, как и ты, Эдриен. Мы
встретились с Дианой впервые, когда она была еще подростком, на пикнике
в Лендз Энд, который устроил Лоренс, а с Ферзом - на ее свадьбе. Словом,
дружили домами. Так?
- Посещение мною психиатрической лечебницы неминуемо выплывет наружу,
- заметил Эдриен. - Главный врач вызван свидетелем.
- Что в этом особенного? - возразила Динни. - Вы ездили туда как друг
Ферза и человек, интересующийся психическими расстройствами. В конце
концов, дядя, предполагается, что вы - ученый.
Братья улыбнулись, Хилери сказал:
- Ладно, Динни. Мы потолкуем с судебным приставом - он очень приличный
парень - и попросим вызвать тебя пораньше, если можно.
С этими словами он вышел.
- Спокойной ночи, маленькая змея, - попрощался Эдриен.
- Спокойной ночи, милый дядя. У вас ужасно усталый вид. Вы запаслись
грелкой?
Эдриен покачал головой:
- У меня нет ничего, кроме зубной щетки, - сегодня купил.
Динни вытащила из постели свою грелку и заставила дядю взять ее.
- Значит, мне поговорить с Дианой обо всем, что мы решили?
- Если можешь, поговори, Динни.
- Послезавтра солнце взойдет для вас.
- Взойдет ли? - усомнился Эдриен.
Когда дверь закрылась, Динни вздохнула. Взойдет ли? Диана, видимо,
мертва для чувства. А впереди еще дело Хьюберта!
XXX
Когда на другой день Эдриен с племянницей входили в здание следственного
суда, они рассуждали примерно так.
Слушать дело в следственном суде - это все равно что есть в воскресенье
йоркширский пудинг, ростбиф или иную будничную пищу. Раз уж люди
стали тратить дни отдыха на спорт и такие забавы, как присутствие при
разборе несчастных дел о насильственной смерти или о самоубийстве, жертв
которого давно уже не хоронят на перекрестках дорог, вне кладбищенской
ограды, значит все обычаи утратили свой первоначальный мудрый смысл. В
старину правосудие и его слуги почитались врагами рода человеческого, и
поэтому было естественно рассматривать такие дела в суде присяжных -
этом гражданском средостении между законом и смертью. Но не противоестественно
ли предполагать в век, именующий полицию "оплотом порядка",
что она неспособна к здравому суждению в тот момент, когда ей нужно безотлагательно
действовать? Итак, ее некомпетентность не может явиться
основанием для сохранения устарелого обычая. Этим основанием является
другое - боязнь публики остаться в неведении. Каждый читатель и каждая
читательница газет убеждены, что чем больше они услышат сомнительного,
сенсационного, грязного, тем будет лучше для души. Между тем известно,
что там, где нет разбирательства в следственном суде, подробности
чьей-то нашумевшей смерти могут не получить огласки и доследование вряд
ли состоится. Когда же вместо этого молчания производится судебное
следствие, а иногда и доследование, публике гораздо приятнее! Каждому
индивидууму в отдельности свойственна неприязнь к людям, всюду сующим
нос; но как только индивидуумы соединяются в толпу, оно исчезает. Ясно,
что таким людям в толпе особенно привольно. Поэтому чем чаще им достаются
места в следственном суде, тем горячее они благодарят господа. Псалом
"Хвала всевышнему творцу, подателю всех благ" нигде не звучит так громко,
как в сердцах тех, кто имел счастье получить доступ туда, где расследуются
обстоятельства чьей-то смерти. Последнее всегда означает пытку
для живых, а значит, как раз и рассчитано на то, чтобы доставлять публике
наивысшее наслаждение.
Тот факт, что зал суда был полон, подтверждал эти выводы. Дядя с племянницей
прошли в тесную комнату для свидетелей. Эдриен на ходу бросил:
- Ты пойдешь пятой, Динни, - после меня и Хилери. Не входи в зал, пока
тебя не вызовут - иначе скажут, что мы сговорились и повторяем друг
друга.
Они сидели в тесной пустой комнате и молчали. Полицейских, врача, Диану
и Хилери должны были допрашивать раньше.
- Мы словно двенадцать негритят из песенки, - пробормотала Динни.
Глаза ее были устремлены на противоположную стену. Там висел календарь.
Девушка не могла разобрать букв, но ей почему-то казалось страшно необходимым
это сделать.
Эдриен вытащил из внутреннего кармана пиджака бутылочку и предложил:
- Дорогая моя, отпей пару глотков - не больше. Это пятидесятипроцентный
раствор летучих солей - он тебя подкрепит. Только осторожно!
Динни глотнула. Жидкость обожгла ей горло, но не сильно.
- Выпейте и вы, дядя.
Эдриен тоже сделал осторожный глоток.
- Ничто так не взбадривает, когда попадаешь в передрягу, - прибавил
он.
Они снова замолчали, выжидая, пока организм усвоит снадобье. Наконец
Эдриен заговорил:
- Если душа бессмертна, во что я не верю, каково сейчас бедному Ферзу
смотреть на этот фарс? Мы все еще варвары. У Мопассана есть рассказ о
клубе самоубийц, который обеспечивал легкую смерть тем, кто испытывал в
ней потребность. - Я не верю, что нормальный человек может покончить с
собой - кроме разве редчайших случаев. Мы обязаны держаться, Динни, но я
хотел бы, чтобы у нас устроили такой клуб для тех, кто страдает умственным
расстройством, или тех, кому оно угрожает. Ну как, подбодрила тебя
эта штука?
Динни кивнула.
- Порции тебе хватит примерно на час.
Эдриен встал:
- Кажется, подходит моя очередь. До свидания, дорогая, желаю удачи.
Не забывай иногда вворачивать "сэр", обращаясь к судье.
Увидев, как выпрямился дядя, входя в двери зала, Динни почувствовала
душевный подъем. Она восхищалась Эдриеном больше, чем любым из тех, кто
ей был знаком. Девушка помолилась за него - коротко и нелогично. Снадобье,
несомненно, подкрепило ее: прежняя подавленность и неуверенность
исчезли. Она вынула зеркальце и пуховку. По крайней мере, нос не будет
блестеть, когда она встанет у барьера.
Однако прошло еще четверть часа, прежде чем ее вызвали. Она провела
их, по-прежнему устремив взгляд на календарь, думая о Кондафорде и воскрешая
в памяти лучшие дни, проведенные там, далекую невозвратную пору
детства - уборку сена, пикники в лесу, сбор лаванды, катание верхом на
охотничьей собаке, пони, подаренного ей после отъезда Хьюберта в школу,
веселое новоселье в перестроенном доме: девушка хоть и родилась в Кондафорде,
но до четырех лет кочевала - то Олдершот, то Гибралтар. С особенной
нежностью она вспоминала, как сматывала золотистый шелк с коконов
своих шелковичных червей, которые пахли так странно и почемуто наводили
ее на мысль о беззвучно крадущихся слонах.
- Элизабет Черруэл.
Как скучно носить имя, которое все произносят неправильно! Девушка
встала, чуть слышно бормоча:
Один из негритят пошел купаться в море,
Попался там судье и был утоплен вскоре.
Она вошла. Кто-то взял ее под свое покровительство и, проводив через
зал, поместил в ложу, отдаленно напоминавшую клетку. К счастью, Динни
незадолго до того побывала в таком же месте. Присяжные, сидевшие прямо
перед нею, выглядели так, словно их извлекли из архива; вид у судьи был
забавно торжественный. Слева от ложи, у ног Динни сидели остальные негритята;
за ними, до голой задней стены - десятки и сотни лиц, словно головы
сардин, напиханных хвостами вниз в огромную консервную банку. Затем
девушка поняла, что к ней обращаются, и сосредоточила внимание на лице
судьи.
- Ваше имя Элизабет Черрел? Вы дочь генерал-лейтенанта сэра Конуэя
Черрела, кавалера орденов Бани, Святого Михаила и Святого Георгия, и его
супруги леди Черрел?
Динни поклонилась и подумала: "По-моему, он ко мне за это благоволит".
- И проживаете с ними в поместье Кондафорд, в Оксфордшире?
- Да.
- Мисс Черрел, вы гостили у капитана и миссис Ферз до того дня, когда
капитан Ферз покинул свой дом?
- Да, гостила.
- Вы их близкий друг?
- Я друг миссис Ферз. Капитана Ферза до его возвращения я видела, если
не ошибаюсь, всего один раз.
- Кстати, о его возвращении. Вы уже находились у миссис Ферз, когда
он вернулся?
- Я приехала к ней как раз в этот день.
- То есть в день его возвращения из психиатрической лечебницы?
- Да. Фактически же я поселилась у нее на другой день.
- И оставались там до тех пор, пока капитан не ушел из дома?
- Да.
- Как он вел себя в течение этого времени?
При этом вопросе Динни впервые осознала, как невыгодно не иметь
представления о том, что говорилось до вас. Кажется, ей придется выложить
все, что она знает и чувствует на самом деле.
- Он производил на меня впечатление абсолютно нормального человека,
если не считать одного - он не желал выходить и видеться с людьми. Он
выглядел совершенно здоровым, только глаза были какие-то особенные: увидишь
их и сразу чувствуешь себя несчастным.
- Точнее, пожалуйста. Что вы имеете в виду?
- Они... они были как пламя за решеткой - то вспыхивали, то гасли.
Динни заметила, что при этих словах вид у присяжных стал менее архивный.
- Вы говорите, он не желал выходить? И так было все время, пока вы
там находились?
- Нет, один раз он вышел - накануне ухода из дома. По-моему, его не
было целый день.
- По-вашему? Разве вы отсутствовали?
- Да. В этот день я отвезла обоих детей к моей матери в Кондафорд и
возвратилась вечером, перед самым обедом. Капитана Ферза еще не было.
- Что побудило вас увезти детей?
- Меня попросила миссис Ферз. Она заметила в капитане Ферзе перемену
и решила, что детей лучше удалить.
- Можете вы утверждать, что и сами заметили эту перемену?
- Да. Мне показалось, что он стал беспокойнее и, вероятно, подозрительнее.
Он больше пил за обедом.
- Кроме этого - ничего особенного?
- Нет. Я...
- Да, мисс Черрел?
- Я хотела рассказать о том, чего не видела лично.
- То есть о том, что вам рассказала миссис Ферз?
- Да.
- Вы можете этого не рассказывать.
- Благодарю вас, сэр.
- Вернемся к тому, что вы обнаружили, после того как отвезли детей и
вернулись. Вы говорите, капитана Ферза не было дома. А миссис Ферз?
- Она была дома и одета к обеду. Я тоже быстро переоделась, и мы пообедали
вдвоем. Мы очень беспокоились.
- Дальше.
- После обеда мы поднялись в гостиную и я, чтобы отвлечь миссис Ферз,
попросила ее спеть. Она очень нервничала и волновалась. Спустя некоторое
время мы услышали, как хлопнула входная дверь. Потом капитан Ферз вошел
и сел.
- Он что-нибудь сказал?
- Ничего.
- Как он выглядел?
- Мне показалось, что ужасно. Он весь был такой странный и напряженный,
словно у него в голове засела какая-то страшная мысль.
- Продолжайте.
- Миссис Ферз спросила, обедал ли он и не пора ли ему лечь. Но он не
отвечал и сидел с закрытыми глазами, как будто спал. Наконец я шепотом
спросила: "Он в самом деле заснул?" Тогда он внезапно закричал: "Где уж
там заснуть! Опять начинается, и я этого не вынесу, видит бог, не вынесу!"
Когда Динни повторила эти слова Ферза, она впервые по-настоящему поняла,
что означает фраза: "Оживление в зале суда". По какому-то таинственному
наитию девушка восполнила нечто, чего не хватало в показаниях
предыдущих свидетелей. Динни никак не могла решить, разумно поступила
она или нет, и взгляд ее отыскал лицо Эдриена. Тот кивнул ей - еле заметно,
но одобрительно.
- Продолжайте, мисс Черрел.
- Миссис Ферз подошла к нему, и он закричал: "Оставьте меня в покое!
Убирайтесь отсюда!" Потом она, кажется, сказала: "Роналд, не вызвать ли
врача? Он даст тебе снотворное и сразу уйдет". Но капитан вскочил и неистово
закричал: "Никого мне не надо! Убирайтесь!"
- Так, мисс Черрел. И что же дальше?
- Нам стало страшно. Мы поднялись ко мне в комнату и стали советоваться,
что предпринять, и я сказала, что нужно позвонить по телефону.
- Кому?
- Врачу миссис Ферз. Она хотела пойти сама, но я опередила ее и побежала
вниз. Телефон находился в маленьком кабинете на первом этаже. Я уже
назвала номер, как вдруг почувствовала, что меня схватили за руку. Капитан
Ферз стоял позади меня. Он перерезал шнур ножом. Он все еще не отпускал
мою руку, и я сказала ему: "Глупо, капитан Ферз! Вы знаете, что
мы не причиним вам вреда". Он выпустил меня, спрятал нож и велел мне надеть
туфли, потому что я держала их в другой руке.
- Вы хотите сказать, что сняли их?
- Да, чтобы сойти вниз без шума. Я их надела. Он сказал: "Я не позволю
мне мешать. Я сделаю с собою что захочу". А я сказала: "Вы же знаете,
мы желаем вам только добра". Тогда он сказал: "Знаю я это добро! Хватит
с меня". Потом посмотрел в окно и сказал: "Льет как из ведра, - повернулся
ко мне и закричал: - Убирайтесь из комнаты, живо! Убирайтесь!" И я
снова побежала наверх.
Динни остановилась и перевела дух. Она вторично пережила сейчас эти
минуты, и сердце ее отчаянно колотилось. Она закрыла глаза.
- Дальше, мисс Черрел.
Она открыла глаза. Перед нею снова были судьи и присяжные, рты которых,
казалось, слегка приоткрылись.
- Я все рассказала миссис Ферз. Мы не знали, что делать и чего ждать.
Я предложила загородить дверь кроватью и попытаться уснуть.
- И вы это сделали?
- Да, но мы долго не спали. Миссис Ферз была так измучена, что, наконец,
заснула. Я тоже, кажется, задремала под утро. Во всяком случае,
разбудила меня горничная, когда постучалась.
- Вы больше не говорили ночью с капитаном Ферзом?
Старая школьная поговорка: "Если уж врать, то всерьез", - мелькнула в
голове Динни, и она решительно отрезала:
- Нет.
- Когда постучалась горничная?
- В восемь утра. Я разбудила миссис Ферз, и мы сейчас же спустились
вниз. Комната капитана Ферза была в беспорядке, - он, видимо, лежал на
кровати не раздеваясь, но в доме его не оказалось, его пальто и шляпа
исчезли со стула, на который он их бросил в холле.
- Что вы предприняли тогда?
- Мы посовещались. Миссис Ферз хотела обратиться к своему врачу и еще
к нашему общему родственнику мистеру Майклу Монту, члену парламента. Но
я подумала, что, если застану дома двух моих дядей, они скорее помогут
нам разыскать капитана Ферза. Я убедила ее отправиться со мной к моему
дяде Эдриену, попросить его съездить к моему дяде
Хилери и выяснить, не могут ли они вдвоем разыскать капитана Ферза. Я
знала, что оба они очень умные и тактичные люди...
Динни заметила, что судья сделал легкий поклон в сторону ее дядей, и
заторопилась:
- ...и старые друзья семьи Ферзов. Я подумала, что если уж они не сумеют
разыскать его без лишнего шума, то другие и подавно. Мы отправились
к моему дяде Эдриену" тот согласился позвать на помощь дядю Хилери, и
тогда я отвезла миссис Ферз в Кондафорд к детям. Это все, что мне известно,
сэр.
Следственный судья поклонился ей и сказал:
- Благодарю вас, мисс Черрел. Вы дали чрезвычайно ценные показания.
Присяжные неуклюже задвигались, словно намереваясь тоже отдать поклон;
Динни сделала над собой усилие, вышла из клетки и заняла место рядом
с Хилери, который положил на ее руку свою. Девушка сидела не шевелясь.
Она чувствовала, как слеза, словно последняя капля летучей смеси,
медленно скатывается у нее по щеке. Апатично слушая дальнейшее - допрос
главного врача психиатрической лечебницы и обращение судьи к присяжным,
Динни страдала от мысли, что, желая быть честной по отношению к живым,
казалась нечестной по отношению к мертвому. Как это ужасно! Она дала показания
о ненормальности человека, который не мог ни оправдаться, ни
объясниться. Со страхом и любопытством увидела она, что присяжные вновь
занимают места, а их старшина встает, готовясь огласить вердикт.
- Мы полагаем, что покойный скончался вследствие падения в меловой
карьер.
- Это означает смерть от несчастного случая, - пояснил судья.
- Мы выражаем наше соболезнование вдове.
Динни чуть не захлопала в ладоши. Итак, эти извлеченные из архива люди
оправдали его за недостатком улик. Она подняла голову и с неожиданной,
почти задушевной теплотой улыбнулась им.
XXXI
Динни наконец опомнилась, подавила улыбку и заметила, что Хилери лукаво
смотрит на нее.
- Нам можно идти, дядя Хилери?
- Пожалуй, даже нужно, пока ты окончательно не соблазнила старшину
присяжных.
Выйдя на улицу и глотнув сырого октябрьского воздуха - был типичный
английский осенний день, девушка предложила:
- Пройдемся немного, дядя. Передохнем и дадим выветриться запаху суда.
Они повернули и быстро пошли вниз, к видневшемуся вдали морю.
- Дядя, мне страшно интересно, что говорилось до меня. Я ни с кем не
впала в противоречие?
- Нет. Из показаний Дианы сразу стало ясно, что Ферз вернулся из психиатрической
лечебницы, и судья обошелся с ней очень деликатно. Меня, к
счастью, вызвали раньше Эдриена, так что его показания лишь повторили
мои, и он не привлек к себе особого внимания. Жаль мне журналистов: присяжные
не любят констатировать самоубийство и смерть в припадке безумия.
В конце концов, никто не знает, что произошло с Ферзом. Там было глухо,
темно - он легко мог оступиться.
- Вы действительно так считаете, дядя?
Хилери покачал головой:
- Нет, Динни, он задумал это с самого начала и выбрал место поближе к
своему прежнему дому. И, хоть не следовало бы, скажу: слава богу, что он
это сделал и обрел покой.
- О да! А что теперь будет с Дианой и дядей Эдриеном?
Хилери набил трубку и остановился, чтобы прикурить.
- Видишь ли, моя дорогая, я дал Эдриену один совет. Не знаю, воспользуется
ли он им, но ты поддержи меня при случае. Все эти годы он
ждал. Пусть подождет еще один.
- Дядя, я с вами целиком согласна.
- Неужели? - удивился Хилери.
- Диана просто не способна ни о ком думать - даже о нем. Ей нужно пожить
одной с детьми.
- Интересно, - протянул Хилери, - не готовится ли сейчас какая-нибудь
экспедиция за костями? Его надо бы на год удалить из Англии.
- Халлорсен! - воскликнула Динни, всплеснув руками. - Он же опять
едет. Дядя Эдриен ему нравится.
- Чудно! А он его возьмет?
- Возьмет, если я попрошу, - просто ответила Динни.
Хилери опять бросил на нее лукавый взгляд:
- Какая опасная девица! Не сомневаюсь, что кураторы предоставят Эдриену
отпуск. Я напущу на них старика Шропшира и Лоренса. А теперь мне пора
обратно, Динни: тороплюсь на поезд. Это огорчительно - воздух здесь
хороший. Но Луга чахнут без меня.
Динни взяла его руку:
- Восхищаюсь вами, дядя Хилери.
Хилери воззрился на девушку:
- Я что-то не улавливаю ход твоих мыслей, дорогая.
- Вы знаете, что я имею в виду. Вы сохранили старые традиции - служение
долгу и все такое, - и в то же время вы ужасно современный, терпимый
и свободомыслящий.
- Гм-м! - промычал Хилери, выпуская клуб дыма.
- Я даже уверена, что вы одобряете противозачаточные меры.
- Видишь ли, по этой части мы, священники, - в смешном положении. Было
время, когда мысль ограничить рождаемость считалась непатриотичной.
Но боюсь, что теперь, когда самолеты и газы ликвидировали нужду в пушечном
мясе, а число безработных неудержимо растет, непатриотичным становится
скорее отказ от противозачаточных мер. Что же касается христианской
догмы, то во время войны мы, как патриоты, уже не соблюдали одну заповедь:
"Не убий". Сейчас, оставаясь патриотами, мы логически не можем
соблюдать другую: "Плодитесь и размножайтесь". Противозачаточные меры -
большое дело, по крайней мере для трущоб.
- И вы не верите в ад?
- Нет, верю: он как раз там и находится.
- Вы стоите за спорт в воскресные дни, верно?
Хилери кивнул.
- И за солнечные ванны в голом виде?
- Стоял бы, будь у нас солнце.
- И за пижамы, и за курящих женщин?
- Нет, с сигаретами я не примирюсь - не люблю дешевки и вони.
- По-моему, это недемократично.
- Ничего не могу с собой поделать. На, понюхай!
Динни вдохнула дым трубки.
- Пахнет хорошо - сразу чувствуется латакия. Но женщинам нельзя курить
трубку. Впрочем, у каждого свой конек, о котором человек не умеет
судить здраво. Ваш - отвращение к сигаретам. За этим исключением вы поразительно
современны, дядя. В суде я разглядывала присутствующих, и мне
показалось, что единственное современное лицо - у вас.
- Не забывай, дорогая: Чичестер держится древним своим собором.
- По-моему, мы преувеличиваем степень современности в людях.
- Ты живешь не в Лондоне, Динни. Впрочем, в известной мере ты права.
Мы стали откровеннее в некоторых вещах, но это еще не означает серьезной
перемены. Вся разница между годами моей юности и сегодняшним днем - в
степени сдержанности. Сомнения, любопытство, желания были и у нас, но мы
их не показывали. А теперь показывают. Я сталкиваюсь с кучей молодых
универсантов: они приезжают работать в Лугах. Так вот, их с колыбели
приучили выкладывать все, что им взбредет в голову. Они и выкладывают.
Мы этого не делали, но в голову нам взбредало то же самое. Вся разница -
в этом. В этом и в автомобилях.
- Значит, я старомодна, - совершенно не умею выкладывать разные вещи.
- Это у тебя от чувства юмора, Динни. Оно служит сдерживающим началом
и порождает в тебе застенчивость. В наши дни молодежь редко обладает им,
хотя часто наделена остроумием, но это не одно и то же. Разве наши молодые
писатели, художники, музыканты стали бы делать то, что они делают
сейчас, будь у них способность посмеяться над собой? А ведь она и есть
мерило юмора.
- Я подумаю над этим.
- Подумай, Динни, но все-таки юмора не теряй. Для человека он то же,
что аромат для розы. Ты едешь обратно в Кондафорд?
- Собираюсь. Дело Хьюберта назначат к вторичному слушанию не раньше,
чем прибудет пароходом почта, а до этого еще дней десять.
- Передай привет Кондафорду. Вряд ли для меня снова наступят такие же
славные дни, как те, что мы прожили там детьми.
- Я как раз думала об этом, когда ожидала своей очереди в качестве
последнего из негритят.
- Динни, ты молода для такого вывода. Подожди, влюбишься.
- Я уже.
- Что, влюбилась?
- Кет, жду.
- Жуткое занятие быть влюбленным, - сказал Хилери. - Впрочем, никогда
не раскаиваюсь, что предавался ему.
Динни искоса взглянула на него и выпустила коготки:
- Не предаться ли вам ему снова, дядя?
- Куда уж мне! - ответил Хилери, выколачивая трубку о почтовый ящик.
- Я вышел из игры. При моей профессии не до этого. К тому же первого раза
мне хватает до сих пор.
- Да, - с раскаянием в голосе согласилась Динни, - тетя Мэй такая милочка.
- Замечательно верно сказано! Вот и вокзал! До свидания, и будь здорова.
Вещи я отправил утром.
Хилери помахал девушке рукой и скрылся.
Динни вернулась в гостиницу и поднялась к Эдриену, но его в номере не
оказалось. Несколько расстроенная этим, девушка отправилась в собор. Она
уже собиралась присесть на скамью и насладиться успокоительной красотой
здания, как вдруг увидела своего дядю. Он прислонился к колонне и разглядывал
витраж круглого окна.
- Любите цветное стекло, дядя?
- Если оно хорошее - очень. Бывала ты в Йоркском соборе, Динни?
Динни покачала головой и, видя, что навести разговор на нужную тему
не удастся, спросила напрямик:
- Что вы теперь будете делать, милый дядя?
- Ты говорила с Хилери?
- Да.
- Он хочет, чтобы я убрался куда-нибудь на год.
- Я тоже.
- Это большой срок, Динни, а я старею.
- Поедете с Халлорсеном в экспедицию, если он вас возьмет?
- Он меня не возьмет.
- Нет, возьмет.
- Я поеду, если Диана скажет мне, что ей так угодно.
- Она этого никогда не скажет, но я совершенно уверена, что ей на какое-то
время нужен полный покой.
- Когда поклоняешься солнцу, трудно уйти туда, где оно не сияет, -
чуть слышно произнес Эдриен.
Динни пожала ему руку.
- Знаю. Но можно жить мыслями о нем. Экспедиция на этот раз приятная
и полезная для здоровья - всего лишь в Новую Мексику. Вы вернетесь обратно
помолодев, с волосами до пят, как полагается в фильмах. Вы будете
неотразимы, дядя, а я так этого хочу. Требуется только одно - дать
улечься суматохе.
- А моя работа?
- Ну, это уладить просто. Если Диана сможет целый год ни о чем не думать,
она станет другим человеком, и вы начнете казаться ей землей обетованной.
Эдриен улыбнулся своей обычной сумрачной улыбкой:
- Ты - маленькая змея-искусительница!
- Диана тяжело ранена.
- Иногда мне кажется, что рана смертельна, Динни.
- Нет, нет!
- Зачем ей думать обо мне, раз я уйду?
- Затем, что все женщины так устроены.
- Что ты в твои годы знаешь о женщинах! Много лет назад я вот так же
ушел, и она начала думать о Ферзе. Наверно, я сделан не из того теста.
- Тогда Новая Мексика тем более вам подходит. Вы вернетесь оттуда
"мужчиной с большой буквы". Подумайте об этом. Я обещаю последить за Дианой,
да и дети не дадут ей вас забыть. Они только о вас и говорят. А я
уж постараюсь, чтобы так было и впредь.
- Все это очень заманчиво, - уныло согласился Эдриен, - но я
чувствую, что сейчас она еще дальше от меня, чем при жизни Ферза.
- Так будет некоторое и даже довольно длительное время. Нов конце
концов это пройдет, дядя. Честное слово!
Эдриен долго молчал, затем объявил:
- Динни, если Халлорсен согласится, я еду.
- Он согласится. Дядя, нагнитесь, я должна вас расцеловать.
Эдриен нагнулся. Поцелуй пришелся ему в нос. Привратник кашлянул...
Возвращение в Кондафорд состоялось после полудня. Отъезжающие расселись
в прежнем порядке, машину снова вел Ален. Все эти сутки он держался
чрезвычайно тактично, ни разу не сделал Динни предложения, и она была
ему за это соответственно благодарна. Покоя хотелось не только Диане, но
и ей, Ален уехал в тот же вечер, Диана с детьми - на другой день, и в
Кондафорде, куда после длительного пребывания в Шотландии вернулась
Клер, остались только свои. И все-таки Динни не обрела покоя. Теперь,
когда забота о несчастном Ферзе свалилась с нее, девушку угнетала и мучила
мысль о Хьюберте. Поразительно, каким неиссякаемым источником тревог
была эта нависшая над семьей угроза! Хьюберт и Джин писали с Ист
Кост жизнерадостные письма. По их словам, они нисколько не волновались.
Зато Динни волновалась. И она зн
...Поділитися у соцмережах
