Жанр: Драма
Побеждённые
...Я вам повторяю: здесь
должно быть ранение почки.
- Я вовсе не его словам верю, а собственным глазам. Почки расположены ниже, эти рубцы
не могут относиться к ним.
- Ага! Ниже! - и следователь опять повернулся к Олегу. - А ну! Снимай пояс!
- Вы третьего ранения не найдете. С меня и двух вполне достаточно! - выговорил Олег, но
револьвер опять щелкнул перед его носом.
Пришлось раздеваться. Заметно было, что следователь очень удивился, не обнаружив более
рубцов и выслушав уверения врача, что цвет волос натуральный. Он попросил врача
зафиксировать, на бумаге результаты осмотра, а сам тоже сел к столу, сказав Олегу:
- Можете одеваться.
"Ордер на арест выписывает", - думал, одеваясь, Олег, и какое-то безразличие вмиг нашло
на него.
- Скажите, гражданин Казаринов, лежали вы в больнице Водников в феврале этого года? -
спросил следователь.
- Нет, - мгновенно настораживаясь, ответил Олег.
- Предупреждаю, что врать вам смысла нет: мы пошлем в больницу запрос.
- Запрашивайте сколько хотите, - ответил Олег и уже хотел прибавить: "Лежал в
больнице Жертв революции", но какое-то неясное чувство удержало его: чем меньше сообщать
о себе, тем лучше! К тому же есть еще непонятная связь между его болезнью и вопросом о
больнице.
- Скажите еще, каковы у вас отношения с гражданкой Бычковой Екатериной Фоминичной?
- Никаких отношений нет, живем в одной квартире и только.
- Нет у нее каких-либо оснований быть недовольной вами?
- Насколько мне известно - никаких, - сухо ответил Олег и почувствовал, что даже
угроза ареста не может заставить его изменить тем правилам, в которых он был воспитан.
- Подойдите сюда и подпишите свои показания, - сказал следователь.
Олег внимательно прочел протокол: записано было более или менее точно. Он подписал.
Следователь отпустил врача и начал ходить по кабинету, поскрипывая крагами.
- Вот что, Казаринов, - сказал он, останавливаясь перед Олегом. - В вопросе о гибели
Дмитрия Дашкова есть странные противоречия. Вы здесь чего-то недосказываете. Вы у меня на
подозрении, и положение ваше очень шаткое. Вполне возможно, что вы не пролетарий и не
рядовой, а такой же гвардеец, как и Дашков, а может быть, даже... - Он не договорил.
- Весьма странно! - сказал Олег. - Такие документы, как у меня, ни один человек не
пожелал бы выдать за свои! Наведите справки в Соловецком концлагере - нас там проверяли и
фотографировали сотни раз. Вам вышлют самые точные сведения, что то был я собственной
персоной.
- Это все ничего не значит, - ответил следователь, закуривая. - То будут сведения,
начиная с двадцать второго года, а я говорю о том, что было до этого.
- Не могу запретить вам подозревать себя, - возразил Олег, - но моя вина была
установлена по свежим следам боевыми отрядами чека, и мне было инкриминировано только то,
что я не выдал властям белогвардейского полковника. Наказание за эту вину я уже отбыл. Разве
в Советском Союзе могут что-либо значить подозрения, основанные на личной неприязни?
- Могут, если тут затронуты интересы рабочего класса. Вы - махровая контра. Я это чую
носом. Лагерь ничему вас не научил, и вы напрасно принимаете такой независимый вид -
приказ о вашем аресте уже готов. - Он подошел к столу и помахал какой-то бумагой, однако
Олегу ее не показал. - Поймите, что отсюда два выхода - в тюрьму и на волю!.. - И, подойдя
к Олегу, как бы невзначай прижег папиросой его руку. Олег не шевельнулся. - Однако у вас
все-таки есть один шанс сохранить свободу, но это будет зависеть от вас.
- Как от меня?
- Да очень просто. Если вы согласитесь приносить нам пользу, мы могли бы с вами
договориться.
- Я приношу уже пользу там, где я работаю. Какая же еще польза?
- Может быть и другая, если вы захотите.
Олег молча смотрел на следователя ОГПУ.
- Могли бы уже понять. Я предлагаю вам заключить с нами некоторое условие, помочь нам
кое в чем. У нас есть несколько лиц, за которыми нам необходимо установить наблюдение.
Ваши давние знакомства и симпатии в бывших дворянских кругах, ваше умение себя держать с
бывшими господами могли бы нам пригодиться. Желаете вы сотрудничать с нами?
- Нет, не желаю.
- Почему же это, Казаринов? Напоминаю вам, что положение ваше весьма шаткое. Ваша
готовность служить интересам Советской власти изменила бы к лучшему ваше положение во
всех отношениях. Знать об этом никто не будет. Тайну мы вам гарантируем - это в наших
интересах столько же, сколько в ваших.
Олег молчал.
- Вы, очевидно, предполагаете, что мы попросим вас наблюдать за гражданкой Дашковой?
Это было бы очень желательно, особенно ввиду неясности в конечной судьбе ее мужа, но если в
вас еще так сильны прежние привязанности, мы можем вас освободить от этой, обязанности и
дать вам список других лиц.
- Не трудитесь! У меня к этому делу нет ни навыка, ни способностей. Хитрить и изворачиваться
я не умею. Короче говоря, я не желаю.
Следователь подошел к нему совсем близко.
- А дрова в гавани по пояс в воде грузить желаете? - прошипел он почти над его ухом и
вновь прижег папиросой руку Олега.
- Я семь лет грузил - привык. Этим вы меня не запугаете.
- Показалось мало? Еще захотели?
Олег не отвечал.
- Ну так как же, Казаринов, в тюрьму или на волю?
- Агента гепеу вы из меня не сделаете! А запрятать в тюрьму, конечно, в вашей власти.
Следователь опять схватил револьвер и приставил его к виску Олега. Сохраняя бесстрастное
выражение, Олег смотрел в окно.
- Вам, что ли, жизнь надоела?
- Да, пожалуй, что и так.
Следователь положил револьвер и подошел к столу.
- Вот вам пропуск, чтобы выйти из здания, а вот ваше удостоверение личности.
Подпишите, что разговор наш останется в тайне. На днях я вас вызову еще раз. На досуге
обдумайте мое предложение. А теперь вы пока свободны.
Когда Олег вышел, то удивился, что все еще был день и светило солнце. Странно было опять
увидеть залитую солнцем улицу, воробьев и детей, радовавшихся жизни. Он остановился у
подъезда и, охваченный внезапной усталостью, прислонился к стене, но тотчас мелькнула
мысль, что лучше скорей уйти от этого здания. Он побежал за трамваем и вскочил на ходу, лишь
бы убраться скорей от проклятого места.
Глядя, как в окнах трамвая сменяются улицы, он пытался вспомнить, кого напоминал ему
этот следователь. Напоминал кого-то, знакомого с детства... И вдруг вспомнил... Когда
восьмилетним мальчиком он поправлялся после скарлатины, мать читала ему вслух Киплинга. И
он, и маленькая сестричка особенно любили "Рики-тики-тави", который охотился за Нагом -
страшной коброй с зелеными глазами и гипнотизирующим взглядом. Наг этот казался Олегу
необыкновенно отвратительным, особенно когда он обвил шеей кувшин и заснул. Образ этого
Нага настолько прочно завладел тогда его воображением, что позднее стал олицетворением
нечистого духа, с которым ассоциировалась мысль о загробных мучениях. Если жизнь его будет
греховна, он будет отдан после смерти во власть этому Нагу, и тот обовьется вокруг его груди и
станет медленно душить. Это не описано в дантовском "Аде", но мог ли Данте предвидеть
следователей большевистских карательных органов!
Боже! Неужто еще полтысячелетия пройдет, и вновь Наг будет гипнотизировать кого-то
холодным и злым взором? Следователь так и стоял перед глазами Дашкова, задавал и задавал
свои вопросы, ерзая на стуле, будто примериваясь прыгнуть на свою жертву. Это ерзанье, повидимому,
распаляло Нага, помогало привести самого себя в ярость.
"Нет, больше я туда не пойду! Плохую услугу оказала мне Нина, выбросив мой револьвер.
Он бы теперь пригодился! Но где же это я?" Он сошел с трамвая и огляделся - он оказался
почему-то около греческой церкви. Куда идти? Что делать с собой? Он знал, что тоска пойдет за
ним, куда бы он ни пошел. Эта тоска только стала расходиться, светлеть, а вот теперь опять
сгустилась и сплошным мраком встала перед ним, словно стена, и почти физически давила
грудь.
Тело матери, брошенное на кучу мусора, и воющая рядом собака...
Был уже седьмой час. В семь он должен быть у Елочки - у нее какое-то дело, придется
идти. Он вспомнил, что небрит, и завернул в первую попавшуюся парикмахерскую, потом
позвонил Нине из автомата. Усталость все усиливалась, он чувствовал, что еле идет. Со
вчерашнего дня он ничего не ел, так как утром и у него, и у Нины кусок останавливался в горле.
"Войду ненадолго, извинюсь и уйду", - думал он, нажимая кнопку звонка.
Ему отворила женщина в платочке, две другие в этом же роде стояли здесь же, в кухне, куда
он попал прямо с лестницы. Все три в упор уставились на него и продолжали пялиться, пока он
кланялся выбежавшей навстречу Елочке и проходил следом за ней. Оживленный говор
послышался тотчас за ними.
- У вас здесь, кажется, любопытная публика, - сказал Олег. - Может быть, я своим
появлением скомпрометировал вас?
- Было бы перед кем! - с невыразимым презрением отчеканила Елочка. И пропустила его
в дверь.
- Как у вас хорошо! - сказал он, озираясь. - А вот этот образ - Нерукотворный Лик -
наверное, еще византийского письма?
- Да, он старинный, - ответила Елочка. - Мы вывезли его из поместья. Там почти тотчас
сгорел дом, и между крестьянами пошла молва: "Все потому, что Спас ушел". Садитесь,
пожалуйста.
Едва они перекинулись несколькими словами, как в двери послышался стук. Это был
политический акт, разработанный экстренным собранием кумушек в кухне. Они были уверены,
что Елочка появится на пороге в накинутом наскоро халатике. Было очень заманчиво
пристыдить гордячку. Елочка, однако, предчувствуя что-либо в этом роде, выросла на пороге в
ту же минуту.
- В чем дело?
Женщина замялась:
- Одолжите стопочку маслица.
Елочка извинилась перед Олегом и вышла. На ней были мягкие туфельки - возвращаясь,
она подошла к своей двери неслышно и с порога увидела, что Олег припал лицом к бархатной
спинке дивана. Это была секунда! Услышав стук двери, он мгновенно принял подобающее
положение.
- Что с вами? - очень мягко спросила она, подходя. - У вас вид совершенно измученный.
Что-нибудь случилось?
- Ничего, уверяю вас. Устал немного.
Но она пристально и тревожно всматривалась в него:
- Скажите, скажите мне правду! - И видя, что он колебался, прибавила: - Вас не
вызывали ли в гепеу?
- Елизавета Георгиевна, - сказал он тогда, - вы не только умны, вы очень проницательны.
Да, я как раз оттуда, но вы не беспокойтесь, я не привел за собой никакого шпика - есть
один безошибочный способ...
Она перебила:
- Ах, это неважно! Я вовсе не так пуглива. Мне можно сказать все, уверяю вас.
Он начал рассказывать, коротко, как всегда, когда говорил о себе. После нескольких фраз он
все же распалился:
- Это возмутительно! Нигде ни при какой власти так не было! Для них не существует
разницы между политическим и уголовником. Они третировали меня, как вора или убийцу.
Щелкнуть револьвером у самого лица: "Молчи! Раздевайся! А ну, раздевайся!.."
- Ах, вот что! Раздеваться заставляли, - сказала она.
- Да, осматривали следы ранения, очевидно, в качестве особых примет. В этом пункте мне
кое-что неясно: я ожидал, что тут-то меня и уличат, но сведения из госпиталя, по-видимому,
перепутаны - меня отпустили.
Елочка молчала. Невеликодушно было бы рассказывать, что это она спутала следы. Она бы
точно напрашивалась на благодарность.
- Подлецы! - продолжал взволнованно Олег и стал ходить по комнате. - Они осмелились
мне предложить стать их агентом и бегать к ним с доносами... Что за люди?! Люди ли это? Им
кажется диким, что я не принял этого гнусного предложения! Я еще не арестован, а они уже
приставляют револьвер к виску. Безнаказанно убить, задушить - им все нипочем! Ответ один: в
интересах рабочего класса! Они еще во время гражданской войны показали свою жестокость! В
Ростове они подожгли госпиталь с ранеными и оставили их погибать в огне. В Харькове
пленным офицерам вырезали глаза и уши, прежде чем расстрелять. В Киеве... Киев они и вовсе
затопили кровью. Когда мы его отбили, все городские сады оказались полны казненными, на
площадях красовались десятки виселиц... В Липках, где в одном из особняков обосновалась
чрезвычайка, были обнаружены горы трупов и все стены забрызганы мозгами и кровью. Это
рассказывает вам очевидец! Тела свозили потом день и ночь в анатомический театр для
массовых захоронений, сколько было девушек, дам! По всему городу шли непрестанные
панихиды... А в Петербурге после взятия Зимнего? А в Ярославле? В Крыму цвет русской
интеллигенции расстреливали по приговору чека китайцы, и Европа допустила это! Ну а теперь?
Ведь теперь нет военных действий; нет сопротивления, никакой остроты момента и однако же
эта недопустимая, неслыханная, небывалая жестокость продолжается. В ней есть что-то не
русское, не наше. Русские жестокостью никогда не отличались. Наша толпа может рассвирепеть,
и тогда она страшна, как и всякая толпа, но жестокость толпы - нечто стихийное, проходящее,
а ведь здесь жестокость преднамеренная, входящая в систему. Эти сети лагерей, эти пытки в
подпольях, где оборудована вся аппаратура вплоть до глушителей... Во всем этом что-то
несвойственное нам, что-то чужое!
- Чье же? - спросила Елочка. Его волнение передалось ей, она вся дрожала.
- Не знаю. В цека очень большое количество евреев, вообще в партии. Сейчас они,
несомненно, в чести, очевидно, как угнетаемое нацменьшинство. Директора крупных
учреждений, политруки, лекторы по марксизму - евреи в огромном большинстве... Но они не
жестоки! Я их терпеть не могу - они способны высосать из человека все соки, как пиявки, но
они не жестоки, даже отзывчивы, когда можно, когда неопасно. Нет, эта жестокость какая-то
нечеловеческая, это гнусный сплав нашего отечественного пугачевского хамства, еврейского
самого злостного вампиризма и чего-то сатанинского, что не от людей. России больше нет! Даже
имя ее не произносится! Недавно на службе я сказал нечаянно: "У нас в России...", и мой
начальничек-еврей меня поправил: "У нас в Союзе..." России больше нет! А с моим поколением
безвозвратно погибнет и белогвардейская идея о ее возрождении, идея, ради которой полегло
столько жертв!..
Eлочка следила, как он взволнованно мерил шагами комнату, словно тигр, запертый в
клетку.
- Я тоже... Я тоже приходила к мысли, что за всем этим стоят оккультные силы, что этот
сплав - продукт темноты! - дрожащим шепотом решилась она высказать заветную мысль.
- Может быть, - ответил он.
Елочке показалось, что он недостаточно оценивает эту мысль, но усталый звук его голоса
коснулся ее сердца. Она встала выключить электрический чайник, который уже в течение
нескольких минут шипел и плевался, и сказала опять с тою же мягкостью, которая звучала в ее
голосе только в обращении к Олегу:
- Вы прямо "оттуда" и устали. Вам надо поддержать силы. Я вам налью стакан крепкого
чаю... Пожалуйста, не отказывайтесь. - И стала накрывать на стол.
Через несколько минут Олег сказал, мешая ложкой чай:
- Теперь я в приятном ожидании: следователь сказал, что пришлет на днях новое
приглашение. Жить, предвкушая новый допрос... Благодарю покорно! Впрочем, я туда больше
не пойду!
- Как не пойдете? Если получите повестку, придется идти. Иначе ответите за уклонение.
Олег Андреевич, не теряйте благоразумия.
Он молчал, как будто что-то обдумывая.
- Ну, да об этом рано говорить, поскольку приглашения еще нет, - сказал он через
несколько минут.
Она коснулась его руки:
- Да вы о чем думаете? Вы должны беречь себя, для России беречь. Быть может, придет
минута, когда будут нужны как раз такие люди - с военным опытом, с именем, с несокрушимой
энергией и преданности делу!
Он взглянул на нее загоревшимся взглядом.
- О, если б такая минута пришла! Россия, Родина! Если б я знал, что доживу до ее
освобождения, что еще могу быть полезен! Кажется, только в этой мысли я могу почерпнуть
желание жить. Бог свидетель - я совсем не думаю о своих выгодах, о том, чтобы вернуть
потерянное достояние или привилегии, или титул. Пожалуй, я даже не хотел бы реставрировать
монархический строй. Я был связан с ним семейными традициями и привязанностями, но этих
людей уже нет, а действительность показала, что эта форма правления уже отжила. Или пока
неуместна. Я думаю теперь только о России.
Нужен строй, при котором наш великий народ действительно получил бы возможность
выправиться и расцвести и развить свои лучшие свойства. Погибнуть в боях, которые сметут с
лица земли это подлое цека - на три четверти нерусское, - вот все, чего я хочу для себя, в этом
все мое честолюбие! Вы знаете, там, в лагерях, мне мерещилось иногда всенародное ополчение,
подобное Куликовской битве или Смутному времени, - могучая, светлая устремленность всего
народа, решающая великая битва, хоругви, знамена, звуки "Спаси, Господи, люди твоя" и
колокольный звон! Но прежде чем это осуществится, я, наверное, погибну на дне их подвалов.
Все глухо, все оцепенело - ничего, что могло бы предвещать желанный бой!
Елочка слушала как зачарованная, не смея пошевелиться, каждая жилка в ней дрожала. О,
да! Он способен на подвиг! В нем еще не сломлен дух его великих предков. Он такой, каким она
хотела его видеть, - "мой Пожарский!"
Кто-то постучал в дверь. Елочка с досадой пошла отворять и едва не ахнула: перед ней
стояла Анастасия Алексеевна, а за ней, подталкивая друг друга локтями, три кумушки.
В одну минуту Елочка учла всю сложность положения: она отлично поняла, до какой
степени она себя скомпрометирует, если не разрешит войти Анастасии Алексеевне, но поняла и
то, что нельзя допустить ни в каком случае, чтобы она увидела и узнала Олега. Она пошла вабанк
- встала перед дверьми, заслонила их собой и сказала:
- Анастасия Алексеевна, милая, извините меня, я не могу вас принять сейчас.
Но когда, проводив сконфуженную и извинявшуюся гостью, она закрыла входную дверь и
повернулась, то оказалась лицом к лицу со всем женским составом квартиры: все, хихикая,
оглядывали ее - туалет Елочки был в загадочном порядке, вплоть до белого воротничка и
черного бантика у горла, однако в комнату она не пустила... "Из постели выскочила..." -
долетели до ее ушей гаденьким шепотом сказанные слова.
Она быстро обернулась и смерила взглядом говорившую.
Подымаясь, чтобы уходить, Олег спросил:
- У вас какое-то дело ко мне? Рад быть полезен.
- О нет! Пустяки: мне предложили урок французского, а я к этому не привычна. Не хотите
ли вы взять?
Он поблагодарил, записал телефон, и у него не мелькнуло догадки, что она отдала ему
заработок, которому очень обрадовалась сначала, мечтая тратить его на книги.
Сколько теплых слов хотелось ей сказать Олегу, когда она прощалась с ним! Как хотелось ей
крепко сжать его руку! Но она ничего не посмела, лишь отрывисто шепнула:
- Держитесь! Думайте о грядущей битве! Все остальные мысли - слабость!
Вечером она глубоко задумалась около уже приготовленной на ночь постели. История не
идет назад! Совершенно очевидно, что простая реставрация монархии явилась бы нелепостью,
как реставрация Бурбонов во Франции. И все-таки что-то противится глубоко в душе, когда
слышишь: "Монархические формы правления явно отжили".
Святая! Любимая! Вечная! Какая нужна Тебе форма правления, какая? Либералы? Да им бы
только чтоб все было как в Европе. Навпускают иноземцев, и те, как шакалы, бросятся
расхватывать лакомые кусочки, они вернут Тебя к пределам времени Иоанна Грозного,
наделают десятки русских республичек величиной со Швейцарию, чтобы удобнее было грабить.
Исцели Свои раны силами Своего же народа, Сама, изнутри. И да не вступит никто, никто на
Твою землю. Омой, очисти Себя Сама и роди нового Государя, Хозяина, любящего Тебя
Господина!
Стоя на коленях перед иконою, Елочка шептала сквозь поток горячих слез эти сладостные
слова, и Россия внимала ее мольбам, скорбно глядя на Свою дочь глазами Нерукотворного
Спаса.
Глава двадцать шестая
ДНЕВНИК АСИ
20 апреля. Сегодня с утра так же серо и скучно, та же тоска, а вопросы бабушки и мадам:
"Что с тобой? Здорова ли?" - невозможно раздражают. Я знаю, что все это делается из очень
большой любви ко мне, но уж лучше оставили бы меня в покое. Вчера мы должны были идти в
музей, но Олег Андреевич вдруг позвонил по телефону и сказал, что очень занят. Может быть, я
перестала ему нравиться? Вчера весь день неподвижно высидела на диване, не спуская глаз с
телефона; сегодня предавалась этому же занятию и опять напрасно. Сейчас пора идти спать; я
знаю, что опять буду плакать ночью.
22 апреля. Со мной делаются страшные вещи: я просыпаюсь иногда с ощущением света. На
каждой вещи в моей комнате словно бы лежит отблеск, во всем особенная прозрачность и
легкость. Чувство это, раз начавшись, обычно сопутствует мне в течение всего дня, если чтолибо
особенно неприятное не спугнет его. Откуда оно приходит - не знаю, почему и как
надолго исчезает - тоже не знаю. Сегодня утром я проснулась с ним; оно было так явственно,
что мне не хотелось двигаться и разговаривать. Я лежала, боясь пошевелиться, отдаваясь этой
странной блаженной легкости. Потом, конечно, пришлось встать, умыться, одеться, пить чай -
чувство ослабело, но не ушло. И вот, вся в его власти, я вдруг ясно вспомнила, как Олег
Андреевич, стоя на лестнице, смотрел на меня, когда я убегала после поцелуя. Он, слегка
закинув голову, провожал меня взглядом, и из глаз его шли на меня светлые, длинные лучи,
которые ласкали и золотили. Я так и вижу эти лучистые глаза - в них совсем не осталось
печали, в лице не осталось обычных скорбных теней. Если бы он разочаровался во мне, не мог
бы он так смотреть! Мне это сделалось совершенно ясно. Как могла я забыть его лицо и дать
такое толкование случившемуся? Сто раз я приводила его себе на память, а после телефонного
звонка от досады и обиды попала в круг самых банальных, мелко-самолюбивых мыслей - не
хочу даже вспоминать их. Минута поцелуя была прекрасна, и если он не идет, есть причины, но
другие - не разочарование... Что-то идущее извне и временное, но вот что?
23 апреля. От Олега Андреевича по-прежнему нет вестей. Я мучительно остро чувствую, что
кроме него мне сейчас ни до кого и ни до чего нет дела. Сегодня заговорил о своей любви Шура
и грянул мне предложение! Он пришел в музыкальную школу, чтобы проводить меня домой, на
что уже давно имеет разрешение бабушки. Погода испортилась, шел мокрый снег, под этим
снегом он бежал за мной, стараясь занять разговорами, а я все ускоряла шаг, погруженная в свои
собственные думы. Только в подъезде мы остановились, отряхиваясь. Он снял с меня бывшего
соболя, а потом, накидывая мне его опять на шею, вдруг сказал: "Ася, я люблю вас! Вы это уже
давно знаете. Будьте моей женой, и счастливее вас не будет никого в целом мире". Я ответила
ему так: "Вы такой добрый, умный и милый, Шура, что заслуживаете большой любви, а ведь у
меня ее нет - я не смогу дать вам счастье. Не обижайтесь на меня". Он поцеловал мне руку -
это было первый раз в моей жизни!
24 апреля. Вчера в 9 часов вечера раздался звонок. Я вообразила, что это Олег Андреевич, и
меня охватило сумасшедшее волнение - сразу бросилась к иконе. Но пришла всего только
старая графиня Каковцева. Право, она отлично могла бы остаться у себя дома - никто по ней не
соскучился.
25 апреля. Еще один день без весточки! Что же разъединяет, что?
Эти Хрычко мало любят своих детей: на закуску и водку у них всегда есть деньги, а дети
голодают. Младший мальчик Павлетка, такой худенький и бледный. Ему только пять лет, а мать
постоянно оставляет его одного. Она уходит то в гости, то в баню на целые часы, а ребенок
тоскует. Мне слышно, как он скулит, не плачет, а именно скулит - жалобно; как больной
щеночек. Я сегодня не выдержала и вошла в их комнату: "Что с тобой? Болит что-нибудь?" Он
ответил: "Мамка ушла и сказала, что Едька принесет мне булку, а Едька не приходит, потому
что он не в булочную пошел, а в кино". Едька - это его брат Эдуард. Я принесла ребенку
французскую булку, а бабушка на меня рассердилась, она сказала: "Мне не жаль булки, но ты
должна понять, что следует держаться как можно дальше от этих людей. Это не наш круг.
Мальчишка расскажет, что ты входила в комнату, и еще неизвестно, как это будет перетолковано.
Твои самые лучшие чувства могут быть оплеваны этими людьми". Может быть, это и так, но
зачем иметь "самые лучшие чувства", если не давать им ход? Этот мальчик такой заброшенный
и бледный до синевы - неужели мы должны приучить себя смотреть на это равнодушно?
26 апреля. Страстной понедельник. Неужели все кончено?
27 апреля. Страстной вторник. Дома уже начинаются приготовления к Пасхе. Утром мыли
окна и выколачивали ковры. Творог уже куплен и лежит в кухне под толстыми книгами. Когда я
была маленькой, я всегда бегала смотреть, сколько накапало из него воды, когда он так же
отжимался под лоханью, и звуки капель напоминают мне детство. Была у вечерни. "Чертог
твой" и "Се жених" такие красивые и такие грустные! Вернувшись, я забралась в кресло в
бабушкиной спальне и долго смотрела на огонек в голубой лампадке перед старинной
божницей, не переставая думать об измученном одиноком человеке. Я чувствую, что его душа
ищет, зовет мою. Я знаю, что я нужна ему. Его судьба была трагична, а я была счастлива почти
каждый день моей жизни! Желание утешить его и отогреть истомило меня. Неужели он не
придет уже никогда? И никогда больше не засветятся, не засияют эти глаза? Я не хочу, чтобы
так было! Я не хочу! Не буду больше писать. Проведу черту и кончу. Все!
В страстную среду вечером Нина сидела с Натальей Павловной в ее уютной спальне.
Дрожащий огонек лампадки освещал полные слез глаза и растрепавшиеся волосы Нины.
- Ну, успокойтесь, успокойтесь, Ниночка! Сколько бы вы ни плакали, слезами не
поможешь. - Наталья Павловна говорила со своим обычным самообладанием. - Поезжайте
вначале на время, а там видно будет. Как только устроится продажа рояля, я всю эту сумму
тотчас отдам вам на поездку к Сергею. Он все эти годы заботился только о нас, и я дала себе
слово устроить ваш
...Поділитися у соцмережах
