Жанр: Драма
Побеждённые
...ы, думаю, он за мной не выскочил. Такси в ту же минуту умчалось, и только тут я вспомнила,
что мех-то остался в машине! Вернулась я к бабушке вся зареванная. Бабушка, видя, в каком я
отчаянии, даже не побранила. Она сказала: "Слава Богу, что кончилось только так". Но дядя...
Господи, как он на меня кричал: "Безумная! О чем ты только думала! Я тебя на улицу выпускать
не буду, сиди дома весь день. Ничего не понимаешь, так потрудись запомнить, что садиться в
машину с незнакомыми людьми я запрещаю!" Ну, а чем я уж так виновата, скажите? Откуда я
могла знать, что это не Рудин, а вор?
* Накидка, манто
- Здесь дело не в том, что он вор, Ася. Надо вообще остерегаться чужих людей. Ваш дядя
совершенно прав; вы были в самом деле очень неосторожны.
В эту минуту объявили начало концерта.
В антракте Ася убежала в ученическую-артистическую, и Елочка увидела ее, только уже
выходящей на эстраду. Елочка чувствовала, что волнуется, "Господи, да что же это я! Не все ли
равно мне-то? Но ей было не все равно и уже не могло стать вес равно.
- Вот это да! Это называется музыкальностью! - сказал кто-то шепотом позади Елочки,
когда Ася начала Шумана. Елочка обернулась; говорил юнец лет шестнадцати, весьма демократического
облика - без галстука, в рыжем свитере до самых ушей.
- Переливы подает очень тонко, - подхватил его товарищ-еврей в роговых очках,
выступавший перед тем со скрипкой.
- А Шуберта-то, Шуберта как начала! - сказал опять первый мальчик. - Молодец
девчонка! Откуда взялась такая? Я ее раньше не слышал.
Аплодисменты были дружные и бурные. Мальчики позади Елочки завопили "бис", многие
подхватили. Ася выбежала раскланиваться, и это у нее получалось очень изящно. Вопросительно
посмотрела на учительницу. Та кивнула, и Ася снова села к роялю. Взяла несколько
печальных аккордов...
- Прелюд Шопена, - прошептал тотчас все тот же юнец в свитере.
Он в течение всего концерта безошибочно называл исполняемые вещи к немалому
удивлению Елочки.
- Шабаш... Путается! - услышала она вдруг его шепот. - Эх, жаль! Хорошо начала!
Сердце Елочки тревожно забилось... Ася взяла еще два-три аккорда, прозвучавших
неуверенно, и вдруг вскочила и бегом убежала с эстрады.
- Задала стрекача с перепугу! - добродушно засмеялся еврей. - Похлопаем ей еще,
Сашка.
Когда концерт кончился, Елочка увидела Асю уже в зале. Она стояла около пожилой дамы с
седыми буклями.
- Что случилось, Ася? Вы, кажется, сбились? - спросила, подходя, Елочка.
- Да, неудача! У нас на бис был приготовлен этюд Мошковского, но мне что-то не
захотелось его играть. Вчера я слышала вот этот прелюд, мне и взбрело на ум - дай-ка сыграю.
Начала хорошо, а потом спуталась. Дома-то я бы непременно подобрала, ну а на эстраде
остановилась. Это мне хороший урок: не выходить, не отрепетировав хоть раз.
Eлочка с изумлением посмотрела на нее.
- Как? Вы не играли ни разу эту вещь?
- Ни разу.
- И вы могли бы ее повторить?
- Вот и не смогла, как видите.
Елочка не верила своим ушам. Не обладая сама музыкальной памятью, она не могла
вообразить себе ничего подобного.
- А педагоги будут знать, что вы играли без подготовки? - спросила она.
- Юлия Ивановна знает, а другие... Не все ли равно?
- А вы с Юлией Ивановной уже разговаривали?
- Да. Она поймала меня в артистической и строго сказала, что программа должна быть
согласована с педагогом и никакие вольности не допускаются. А я почему-то думала, что бисом
вольна распоряжаться, как хочу. Просила Юлию Ивановну меня простить, она поцеловала меня
в лоб и, кажется, простила.
На следующий день Елочка краем ужа услыхала в канцелярии школы разговор Юлии
Ивановны с директором. Произнесла фамилию Аси, и Елочка насторожилась.
- На прошлом уроке эта девушка легко подбирала отрывки из "Снегурочки", которую
накануне слышала в первый раз. У нее огромные данные, но нет школы, нет постановки руки и
слабая техника. Притом она, по-видимому, не осознает степени своего дарования.
- А это бывает чрезвычайно редко, - кивнул директор.
- О, да! Еще бы! В этом отношении ее нельзя даже сравнивать с нашими вундеркиндами,
которые уже так воображают о себе!
Эти отрывки из "Снегурочки" запали Елочке глубоко в душу. Лежа в тот вечер в постели,
она думала об Асе, и в глазах ее плыли крупные белые снежинки - отрывки из той счастливой,
розовощекой зимы, которая навеки ушла в прошлое; бедная Снегурочка - она и сама не знает, в
какую страшную весну России занесло ее буйным ветром и на каком разбойничьем, языческом
костре суждено ей растаять, погибнуть...
С детства в воображении Елочки сложился образ женского существа; сначала девочки, а
позднее девушки, в котором было как раз все то, чего не хватало ей. Всякий раз, когда она в комлибо
ловила отдельные рассеянные черты этого манящего образа, она говорила себе: "Похоже".
И понемногу слово "похоже" стало у нее именем существительным, независимым понятием,
определяющим всю совокупность признаков того, чем она хотела бы стать, если б могла
отказаться от себя.
Угадывая будущую судьбу Аси, Елочка страшилась и заставляла себя думать иначе,
вспоминала свою бывшую подругу Марочку, с которой недавно разошлись бесповоротно. Както
раз Марочка сказала Елочке: "Ах, оставь, пожалуйста, музыку ты любить не можешь, у тебя
вовсе нет слуха. В оперу ты ходишь, чтобы смотреть, как умирает jeune premier"*.
Слова эти резанули по сердцу. Елочка самой себе не могла признаться в том, что так точно
судила Марочка, - герой, и особенно герой трагически погибающий, пусть даже оперный,
сохранял в душе Елочки притягательное обаяние.
Думая теперь об Асе, о том, что они могли бы стать хорошими подругами, Елочка внушала
себе: "Нет, нет, это невозможно, мы слишком разные, по характеру и по возрасту. Она скоро
выйдет замуж, как все они, хорошенькие. Я все равно буду ей не нужна и не интересна. Лучше
мне не вылезать из своей улиточной раковины".
Решение было принято, и на следующий день она пришла на урок в свое время, чтобы не
застать Асю.
* Герой-любовник (франц.).
Глава третья
Нашу Родину буря сожгла,
Узнаешь ли гнездо свое, птенчик?
Б. Пастернак.
В комнате, которая одновременно представляла собой и столовую и гостиную и где
предметы изысканного убранства перемешивались с предметами самыми прозаическими,
садились обедать.
В сервировке стола были старое серебро и дорогой фарфор, но вместо тонких яств на
тарелки прямо из кастрюльки клали вареную картошку. Наталья Павловна - старая дама с
седыми волосами, зачесанными в высокую прическу, и с чертами лица словно вылепленными из
севрского фарфора, как те изящные чашки, что сияли на серебряном подносе с вензелем под
дворянской короной, - сидела на хозяйском месте.
По правую руку от нее расположился Сергей Петрович, мужчина лет тридцати пяти. Ася
расставляла на столе тарелки. Горничные в этом доме уже отошли в область предания.
- Обед для мадам придется подогревать. Я посылала Асю ее сменить, но мадам ее уверила,
что достоит очередь сама, - сказала Наталья Павловна.
- Мадам - мужественная гражданка, ее героический дух не сломит ни одно из бесчисленных
удовольствий социалистического режима, а двухчасовая очередь за яйцами - это пустяк; к
этому мы уже привыкли, - усмехнулся Сергей Петрович.
- Ты принес мне контрамарку на концерт, дядя Сережа? - спросила Ася.
- Нет, стрекоза. Но не бойся, мы пройдем с артистического подъезда. Завтра концерт у нас
в филармонии, мама, Девятая симфония. Нина Александровна солирует. Может быть, наконец
соберешься и ты? У Нины Александровны сопрано совершенно божественное, не хуже, чем у
твоей любимицы Забеллы.
- Ты отлично знаешь, Сергей, что я выезжать не хочу. Воображаю себе зало Дворянского
собрания теперь и эту публику... Дома я, по крайней мере, не вижу этих физиономий. Не
вздумай опять уверять меня, что публика там достойная - достойной публики не осталось.
- Но Девятая симфония во всяком случае осталась Девятой симфонией, мама. А солисты и
оркестр...
- Я уже сказала, что не поеду, мне дома лучше, - сухо отказывалась Наталья Павловна. -
Ася ничего прежнего не видела и не помнит, вот и веди ее.
- Обязательно поведу. Постараюсь устроить обеих девочек и Шуру Краснокутского. Я уже
обещал.
Ася покраснела и отошла к буфету. Сергей Петрович, смеясь, сообщил Наталье Павловне,
что Ася приобрела себе в лице Шуры поклонника. Вот уже месяц юноша неравнодушен к ней.
Улыбка проскользнула по мраморному лицу Натальи Павловны и смягчила строгие черты.
Полуобернув голову, она взглянула на внучку.
- Зачем ты меня дразнишь, дядя Сережа? - отозвалась Ася, перебирая ложки и вилки на
самоварном столике. - Ты ведь очень хорошо знаешь, что Шура мне не нравится. Ну вот!
Бабушка уже вздыхает! - прибавила она с оттенком нетерпения.
- Вздыхаю, дитя мое, когда подумаю о твоем будущем. Я не представляю себе, кто может
обратить внимание на тебя. Теперь почти нет молодых людей нашего круга.
- Найдутся, мама, - сказал Сергей Петрович, - беда лишь в том, что traine* жизнь теперь
не та; все по углам попрятались, как мыши.
* Текущая (франц.)
- Вот об этом я и говорю, Сергей, мы почти никого не видим. Не за выдвиженцев же и
комсомольцев выходить Асе? А Шура Краснокутский из хорошей семьи, он вполне порядочный
и хорошо воспитанный молодой человек. Я не хочу ни в чем принуждать Асю, но боюсь, со
временем она пожалеет, если откажет ему теперь.
- Полно, мама. Она еще очень молода, еще может выбирать...
- Между кем выбирать, Сергей?
- Ах, бабушка! - вмешалась Ася, - да разве уж замужество так необходимо? Разве нельзя
быть счастливой и без него?
- В жизни женщины это все-таки главное, Ася. Какие бы ни были революции, а без любви к
мужу и детям не обойтись. Ты этого еще понять не можешь.
Ася молчала, не поднимая ресниц, но улыбалась исподтишка Сергею Петровичу. У нее были
свои мысли насчет детей и замужества.
- Посмотри на нашу плутовку, мама. Она отлично знает себе цену и, конечно, пребывает в
уверенности, что получит не одно предложение. И она права. Сейчас мы живем замкнуто, но это
может измениться. Почем знать? Может быть, наша Ася еще будет заказывать себе приданое в
Париже и поедет в свадебное путешествие в Венецию.
- О, не думаю, не думаю! Большевики слишком прочно засели в Кремле, - печально
сказала старая дама.
- А как дела у Лели на бирже труда? Приняли ее, наконец, на учет? - спросил Сергей
Петрович.
- Еще не знаем, - ответила Ася. - Она обещала прибежать сегодня, чтобы рассказать.
Там, на бирже, заведует списками некто товарищ Васильев. Этакий рыбий жир. Товарищ
Васильев уже четыре раза отказывался принять ее на учет, а добиться переговоров с ним тоже
очень трудно.
- Вот где бюрократизм-то! - возмутился Сергей Петрович. - Для того, чтобы записаться
в число безработных, нужно получить с десяток аудиенций у этой высокопоставленной
креветки. Сидит, конечно, в фуражке, курит и отплевывается на гобелен. Лорд-канцлер новой
формации! С наслаждением отдал бы приказ приставить к стенке этого товарища Васильева.
- Это не бюрократизм, Сережа. Это их система, их классовый подход, - возразила Наталья
Павловна, - они не поставят Лелю на учет, потому что она внучка сенатора и дочь гвардейского
офицера. Последний раз этот товарищ Васильев сказал совершенно прямо: "Мать ваша
нетрудовой элемент, а отец и дед были классовыми врагами".
- Вчера Леля, уезжая на биржу, забежала сначала к нам, - вмешалась Ася, - мы все
вместе старались придать ей пролетарский вид. Знаешь, дядя, мы замотали ей голову старым
вязаным платком, а потом раздобыли у швейцарихи валенки и деревенские варежки, и
получилась самая настоящая матрешка. Мы стоим и любуемся своей работой, а в это время
входит Шура и заявляет: "В этом шарфике вы очаровательны, Елена Львовна, но вид у вас в нем
сугубо контрреволюционный!". Это любимое выражение Шуры. У него все "сугубо" и
"контро". Нам осталось только руками развести: "Вот тебе и на!".
- Ну, Шура и сам выглядит не менее "сугубым". Если бы на биржу отправился подобным
же образом он, то и его не приняли бы за "товарища", - сказал Сергей Петрович.
- Шура на биржу не пойдет, у него нет нужды в работе. Он сам сказал: "Пока Бог даст
здоровье моей тетушке в Голландии, я могу не встречаться с товарищем Васильевым". Почему
это так, дядя?
- Сестра мадам Краснокутской высылает ей из Амстердама гульдены, а Шура все-таки
подрабатывает переводами, - объяснил Сергей Петрович.
- Да, он переводит сейчас письма Ромена Роллана. Он очень хорошо знает литературу и
может интересно говорить о ней, но... Слишком он весь изнеженный, избалованный. Я таких не
люблю. Его мамаша всегда боится, что он простудится, заботится о нем, как о маленьком - это
смешно! Мне нравится в Шуре только его доброта. Вчера, когда он провожал меня с урока
музыки, к нам подошел человек весь в лохмотьях, но с университетским значком. И вдруг этот
человек говорит: "Помогите бедствующему интеллигенту!" Шура выхватил тотчас бумажник и
вынул все, что там было. Потом он обшарил свои карманы и даже вытащил рубль, завалившийся
за подкладку. При этом у него дрожали руки. Тут я вдруг разревелась самым глупым образом.
Но для того, чтобы влюбиться, мне доброты мало. Вот если бы он хоть немного походил на
Гавена у Гюго или дрался за Россию, как папа, тогда бы я его полюбила.
- Тогда бы он давно был в концентрационном лагере, Ася. Те, кто любил Родину, все там.
- А ты, дядя?
- И я там буду. Все там будем.
Наталья Павловна положила вилку и нож.
- Даже в шутку не говори так, Сергей!
Наступило молчание. Каждый угадывал мысли другого. Первой заговорила Ася:
- Вот шекспировский Кориолан мне тоже нравится, когда он говорит: "Я, я - изменник?".
Так мог бы сказать белый офицер?
- А кто тебе позволил читать Шекспира, Ася?
- "Кориолана" дядя сам прочел мне вслух.
- Ну, это другое дело. Однако, Ася, мы успеем кончить картофель прежде, чем ты
принесешь нам соус.
- Прости, бабушка! - Ася убежала в кухню. Через минуту она уже уселась на свое место,
но, едва съев кусочек, положила вилку и снова защебетала:
- Какое для нас счастье, что ты попал в оркестр, дядя. Ведь иначе у нас не было бы лазейки
с артистического подъезда? Я страшно хочу услышать Девятую симфонию и хор "К радости". Я
очень-очень счастливая! Ты, бабушка, часто смотришь на меня с грустью и совсем напрасно. В
жизни столько интересного, и каждый день выплывает что-нибудь новое, что хочется увидеть,
услышать или прочитать. Досадно только, когда вы мне говорите: "Это рано, это вредно", когда
я лезу на лесенку в дедушкиной библиотеке. Вчера дядя вырвал у меня из рук "Дафнис и Хлоя",
а я только страничку прочитала. Я боюсь, что библиотека будет распродана прежде, чем я ее
прочту.
- Кстати, Ася! Мадам говорила, что под подушкой у тебя вчера опять лежала книга, -
сказала Наталья Павловна, - а я ведь запретила читать тебе в постели.
- Это не книга, бабушка, это Шопен.
- Шопен? Зачем же он под подушкой?
- Так надо, бабушка, вот он пролежит ночь, а утром я играю наизусть то, что просматривала
вчера.
- Ты и без этой телепатии играешь все наизусть, Ася, - сказал Сергей Петрович, вставая и
целуя руку матери.
- А что такое телепатия? Ну вот, я уже вижу, что ты ответишь свое "рано" или "вредно"!
- А вот и нет! Для разнообразия скажу: "Отвяжись!". Объяснять у меня нет времени, так
как вечером я играю в рабочем клубе и мне надо спешно репетировать "Рондо каприччиозо"
Сен-Санса. Попробуй мне проаккомпонировать. Сумеешь?..
Камины еще доживали свой век в старых квартирах, в чьей-нибудь гостиной, где под
хрустальной люстрой втиснута кровать, а кресла и рояль завалены старыми портретами или
Энциклопедией Брокгауза из только что проданного шкафа. Мелькали еще у огня живые тени
минувшего времени. Вот худая рука старика под ветхозаветным манжетом, длинные подагрические
пальцы берутся за щипцы; вот освещенный игрой пламени профиль старушки с высоко
поднятыми волосами, она зябко кутается в старую вязаную шаль, а безжизненный взгляд
остановился на вспыхивающих угольках. А вот две девичьи головки, прижавшиеся друг к другу;
одна золотистая, другая потемнее, две пары глаз одинаково смотрят в огонь...
Посмеет ли коснуться юности та обреченность, которая невидимо разгуливает между старой
мебелью таких гостиных и отмечает все ненужное для новой эпохи, осужденное на умирание,
лишнее, как и сами эти камины, которые скоро заменят газовые калориферы?
Посмеет, как показал жестокий век.
- Он говорил опять, что папа был классовый враг и что революционный пролетариат не
может потерпеть в своих рядах остатки аристократии. Дети репрессированных лиц будто бы тем
опасны, что они затаили зло. Это я-то опасна! Чем я могу быть опасна, хотела бы я знать? Когда
такое говорят твоему дяде, это еще можно как-то понять, но мне! - Леля печально примолкла.
- Это в самом деле странно. Тетя Зина очень расстроилась?
- Конечно. Даже плакала потихоньку от меня. Ведь цветами разве можно прожить? Я вчера
целый день вертела эти противные ненастоящие розы, исколола все пальцы. Продавать их все
трудней и трудней становится. На работу маму не принимают, а за цветы штрафуют. Последний
раз она пряталась от милиционера на пятом этаже какой-то лестницы вместе с бабой, продававшей
корешки для супа. Если поймают - берут штраф, который сводит к нулю заработок целой
недели. Мама всякий раз так волнуется, когда идет на улицу с цветами, что вся дрожит, а меня
отпустить ни за что не хочет; ей кажется, что если с цветами выйду я, то ко мне непременно
пристанет матросня, будет... что-то страшное. А я от милиции сумела бы убежать лучше мамы
- ноги у меня быстрее. Вчера мама сказала про твою маму: "Какая счастливая Ольга, что
умерла в восемнадцатом. Она не узнала тех мучений, которые выпали на мою долю!" Ну зачем
говорить такие вещи? От них никому не лучше!
Ася помешала в камине и при его свете взглянула в огорченное лицо сестры.
- Мы с мамой теперь все время ссоримся, ни о чем договориться не можем, - продолжала
Леля. - Жизнь такая безысходная, что можно с ума сойти. У твоей бабушки квартира сохранилась,
можно продавать вещи, и Сергей Петрович зарабатывает в оркестре; очень много значит,
когда в семье есть мужчина. А мы с мамой теперь одни, у нас пустые стены и впереди - ничего,
никакой надежды. Оказывается, я дурная дочь! Мне и жаль маму и досадно за нее. Вчера мама
опять устроила мне сцену за то, что я пошла на вечерок к нашей соседке-евреечке. Другая наша
соседка - та, что слева, Прасковья, - монстр и вся пышет классовой злобой, а Ревекка, право
же, очень симпатичная и всегда рада меня повеселить. Она со мной даже как будто заискивает,
не понимаю почему. И тут, изволите ли видеть, совсем некстати мама со своей гордостью на
дыбы: это, мол не твое общество и нечего тебе делать среди этих нэпманов. Noblesse oblige* -
не забывай, что ты - Нелидова! Но если вокруг нас нет прежней среды, нет grande tenue**, -
что нам остается делать, Ася? Подумай только, напрасно пропадают, уходят наши лучшие годы,
наша молодость, которая уже не вернется! Мы не веселимся, не танцуем, сидим, как в норе. Мне
скоро девятнадцать, а я еще ни разу не потанцевала. Если нет прежнего общества, надо
довольствоваться тем, которое есть, а мама не хочет этого понять.
* Положение обязывает (франц.)
** Высоких манер (франц.)
- Леля, не говори так! Тетя Зина изболелась за тебя душой; у нес всегда такое измученое
лицо, - перебила Ася.
Глаза у Лели на минуту стали влажными, но она тряхнула головой, как будто отгоняя
ненужную чувствительность.
- Зачем же мама отнимает у меня последнюю возможность повеселиться? У нее у самой
было все в мои годы. Увидишь, Ася, жизнь пройдет мимо нас, и те, которым мы дороги, этого
вовсе не понимают.
- Это ничего, Леля, так иногда бывает, сначала все идет мимо, а потом вдруг приходит
очень большое счастье, как во французских сказках. Надо уметь ждать. Если бы все приходило
сразу, было бы даже неинтересно.
- Ты сказочного принца ждешь? Это твоя мадам тебе внушает. Она зовет тебя Сандрильеной,
но хоть мы было и заподозрили в ней фею Бирилюну под впечатлением Метерлинка, ты
теперь хорошо знаешь, что она не оказалась волшебницей и не может вызвать для тебя из тыквы
наряды и экипаж, а если б и вызвала - придворных балов и принцев теперь нет, поехать некуда.
Ася задумчиво смотрела в огонь.
- Я всегда очень любила читать про фей и волшебников, - сказала она, понижая голос. -
Я помню, когда мама одевалась перед своими зеркалами, чтобы ехать в театр или на бал, мне
разрешалось присутствовать и перебирать ее драгоценности. У мамы был шарф, воздушный,
бледно-лиловый; я куталась в него и, воображая, что я - фея Сирень, танцевала в зале. Я
говорила всем, что стану феей, когда вырасту. Теперь, конечно, я в фей уже не верю... Но в
чудеса... Не удивляйся, Леля, в чудеса - верю. Когда человек чего-то пожелает всем существом,
желание это, как молитва, поднимется к Богу, а может быть, оно само по себе имеет магическое
действие... Так или иначе, оно должно найти свое осуществление, повлиять на будущее. Я верю,
что в жизнь каждого, кто умеет желать и ждать, может войти чудо. К кому - сказочный принц,
к кому - царство или принцесса, к кому - талант, или мудрость, или красота... Ко мне, я в этом
уверена, придет если не принц, то рыцарь. Он не будет в доспехах, конечно, нет, но все равно
рыцарь "без страха и упрека" - белый офицер, как папа, или наследник-царевич, который
окажется жив... Я не знаю кто. Он будет гоним или нищ, и я должна буду его узнать в этом виде,
как в образе медведя узнают принцев. Я сейчас же по лицу, по первому слову узнаю! Он
принесет мне большое-большое счастье, но для того, чтобы это случилось, желание мое должно
быть несокрушимым и цельным... Понимаешь, Леля?
- Ты экзальтированная, Ася, а я слышала, что именно экзальтированные девушки всего
чаще оказываются с рыбьей кровью. Вот ты и есть такая. Ты способна будешь до седых волос
прождать своего принца, а мне вот кажется, что наши рыцари заставляют себя ждать слишком
долго. Никто еще не влюбился в меня ни разу, кроме этого меланхоличного барона Штейнгеля.
Помнишь, как он мучил нас всех нескончаемыми философскими разговорами? Мама только
теперь открылась, что он просил у нее моей руки и уехал за границу только после того, как она
ему отказала. Ведь мне тогда было только шестнадцать, а ему - тридцать пять. Разве это
мужчина? Наши рыцари придут, когда и мы будем старухами или сорокалетними старыми
девами. Это будет чуть-чуть смешно. Нет ничего трагичней слов "слишком поздно"!
Ася вздохнула:
- Если ты будешь возмущаться и колебаться, Леля, боюсь, твой царевич вовсе не придет! В
последнее время ты стала как будто другая.
- Сергей Петрович полагает, что я такая же девочка, какой, была четыре года тому назад;
он не желает понять, что мне уже теперь хочется другого...
- Чего же?
- Общества моих ровесников, с которыми можно поострить, подурачиться, пококетничать,
а его отеческий тон мне скучен. Я хорошенькая, и это стало меня тревожить. Я хочу, чтобы за
мной ухаживали, хочу нравиться - вот что! У тебя есть твоя музыка, а меня ничто особенно не
занимает. Почему ты смотришь исподлобья? Обиделась?
- Потому, что ты весь наш мирок развенчать хочешь! Наши мамы были так дружны, их
даже называли inseparables*, я думала, и мы тоже, а ты теперь как чужая...
- Ты хорошо знаешь, Ася, что все запрещенное меня всегда особо привлекало; в детстве -
недозволенные книги, потом - фокстрот, а теперь - новая, незнакомая мне среда. Ты вот
говоришь: "Не мельчай", а я скажу тебе, что мы словно под стеклянным колпаком. Надо выйти
из-под опеки старших. Они стараются отдалить нас от действительности и современного
общества, а нам надо взглянуть в лицо жизни и найти свое место в ней. Только как это сделать, я
и сама не знаю. Отовсюду гонят. Служба могла бы мне помочь сориентироваться, а без нее...
Ася, помнишь, синие viola odorata**, которых так много всегда в дедушкином могильном склепе
на Новодевичьем? Предок этого цветка - дикая лесная фиалка - растет повсюду, ну а эта
культура уже так облагорожена, что она стала махровой, и синева особенная, но зато она требует
особого ухода и непременно погибнет в среде, где отлично уживались ее предки. Вот ты такая
viola, Ася.
- Сама-то ты разве не такой же оранжерейный цветок? Я слышала, что род твоего папы
древнее рода Бологовских.
- Конечно, я тоже махровая и тепличная, только я не фиалка, я скорее гвоздика; страшно
люблю ее пряный, немного эксцентричный запах. Но я переделаюсь, стану опять дичком, я
акклиматизируюсь! - и она усмехнулась, довольная найденным выражением.
* Неразлучными (франц.)
** Восхитительные фиалки (итал.)
Синьора: ваш конец - на плахе!
Д. Ориас (Эллиа).
В это время Сергей Петрович сидел на низеньком диване, положив ногу на ногу, и курил.
Посередине комнаты перед трюмо стояла дама, поправляя на себе тонкие пожелтевшие кружева.
На вид ей было лет 30 с небольшим, но в черных, стриженых и завитых локонами волосах уже
мелькали серебряные нити. Она была высокого роста и хорошо сложена, несмотря на некоторую
полноту. Большие меланхоличные зеленовато-серые глаза, похожие на глаза русалки.
Комната имела несколько запущенный вид: среди стен, увешанных старинными французскими
гравюрами, - афиши; посреди ваз и запылившихся портретов - недоеденный завтрак,
утюги куча недоглаженного белья на изящном столике с инкрустацией. Облупившийся потолок
и отсыревшие обои придавали комнате оттенок обветшалости, но старинные вещи согревали ее
своим неповторимым обаянием, а множество нот и переписанных от руки партий, томик "Нивы"
и ваза с засушенным вереском вносили живую струю в это заброшенное под рукой нужды и горя
жилье.
- Я не задержу тебя. Через минуту буду готова, - сказала дама.
- Я не тороплю тебя, Нина, - Сергей П
...Поділитися у соцмережах
