Жанр: Драма
Побеждённые
...а
дочку изволь приструнить - больно уж зазнается перед нами твоя бездельница!
Ася решилась, наконец, войти сама. Зинаида Глебовна, миниатюрная, с усталым, худым
лицом, еще сохранившим следы былой красоты, и со свойственным ей теперь постоянным
испугом в глазах, стояла около керосинки с чайником, а возле неё огромная туша разгневанной
бабы занимала, казалось, половину тесной кухоньки
- Ася, деточка! Иди сюда, дорогая! - воскликнула Зинаида Глебовна, увидев племянницу,
но баба явно не наоралась вволю:
- Наследила-то, наследила по всей кухне! Вытирать за твоими гостями кто будет? Я, что
ли?
Только в маленькой, почти пустой комнате, где ютилась теперь семья бывшего камергера,
Ася в первый раз расплакалась, бросившись на шею тете Зине и рассказывая о случившемся.
Зинаида Глебовна, как и Наталья Павловна, уже знала долгим мучительным опытом, что
отчаяние ничему не поможет и что надо полностью сохранить ясность мысли, чтобы успеть
сделать тысячу совершенно необходимых мелочей. И после первых нескольких минут овладела
собой, угостила Асю булкой, стала подбирать для Сергея Петровича теплые вещи. У нее
сохранился офицерский башлык и шерстяные носки. Зинаида Глебовна извлекла их из
кованного железом сундука. Сундук этот с расписной крышкой, на которой были изображены
цветы и райские птицы, служил семье Нелидовых еще со времени Иоанна Грозного, а теперь
одновременно играл роль кровати - на него стелили тюфяк для Лели.
Через час Зинаида Глебовна, Ася и Леля вышли из дому. Зинаида Глебовна помчалась к
Наталье Павловне, а девочки побежали сначала в комиссионный магазин с квитанциями от
вещей, сданных на продажу. Магазины эти в то время были завалены самой изысканной
утварью, и вещи ждали продажи иногда месяцами.
Сергей Петрович вернулся позже всех, только за два часа до того, как надо было выезжать на
вокзал.
- Как ты поздно, Сережа! Мы измучились, ожидая тебя! - воскликнула Наталья Павловна.
- Что же делать, - ответил он, - срок - несколько часов, а нужно переделать тысячу
формальностей.
- Садись ужинать, - сказала Наталья Павловна, - неизвестно, когда ты будешь есть!
Он стал отказываться, она настаивала. Садясь, он поймал и поцеловал руку матери; она
прижала на минуту к груди его голову. Нелидова и француженка вытерли невольные слезы.
"Она уже стара. Увидит ли она его когда-нибудь!" - подумала каждая.
- Продавайте хрусталь, фарфор, бронзу - всё, что найдете нужным, только книги и ноты
сохраните по возможности, - говорил он, глотая наскоро завтрак. - Мои романсы... Отдайте
Нине Александровне - она их любит. Ася, ни в коем случае не бросай занятия музыкой. Скоро
ты сможешь давать уроки и аккомпанировать. Только музыка поставит тебя на ноги. Если я
получу работу, тотчас вышлю вам денежный перевод. Только я очень сомневаюсь, что для
скрипки там найдется работа, а если они пошлют меня чинить дороги и разгребать снег, то это
- конечно, гроши.
- Пожалуйста. Сергей, ничего не высылай! Ведь мы здесь всегда сможем что-нибудь
продать. Напиши. Если не будет заработка, мы тотчас вышлем и посылку и деньги. - сказала
Наталья Павловна.
- Нет! Этого не будет - на хлеб себе я всегда заработаю, - сказал он, а про себя подумал:
"Как знать, там могут запретить мне работать. С некоторым они так делали".
Семейные разговоры прервало появление старой графини Коковцевой. Она жила в том же
доме, этажом ниже, и приходила иногда к Наталье Павловне поиграть в вист. Теперь она
приплелась, опираясь на палку, поддерживаемая старой горничной, вся в черном, со старинной
наколкой на седых буклях. Все поднялись, Сергей Петрович поцеловал ей руку.
- Это. Это Бог знает что! Это такое безобразие! Я напишу в Париж брату! - грассируя,
говорила она, точно желая кого-то припугнуть этими словами. Через пять минут она удалилась,
чтобы не стеснять своим присутствием в момент расставания. Тотчас вслед за ней в дверь
постучала соседка, вселенная недавно по ордеру.
- Там пришел управдом - осведомляется, уехали ли вы?
И тут же на пороге выросла фигура непрошеного гостя.
- Что вам здесь угодно, товарищ! - спросил Сергей Петрович и вложил столько иронии в
последнее слово, что человек, вошедший в комнату с фуражкой на затылке, учуял нелестное для
себя в этом обращении.
- Я пришел проверить исполнение приказа. Я - при исполнении служебных обязанностей,
так что вы, гражданин, не очень-то... - пробурчал он.
- Я должен уехать в два часа, а сейчас двенадцать с минутами. Я нахожусь в своем доме на
законном основании, а вас попрошу немедленно отсюда убраться. Вы здесь лишний, могу вас
уверить!
- Serge, au nom de Dieu!* - воскликнула Нелидова, хватая его за руку.
* Сергей, ради Бога! (франц.)
- Что вас страшит, Зинаида Глебовна? Это только управдом, а не комиссар чрезвычайки
Этот не имеет власти отправлять на тот свет.
Управдом потоптался на месте и вышел.
- Они изведут всех лучших людей России! И так уже мало осталось! - воскликнула
Нелидова.
- Вы несправедливы, Зинаида Глебовна! Меня за мое происхождение следовало бы
заморить в одиночке, а меня только высылают. Оцените великодушие соввласти!
Он взглянул на часы. Наталья Павловна стояла около дверей кабинета.
- Поди сюда, - позвала она сына и отступила в глубь комнаты. Там она прошептала ему
что-то и перекрестила.
Решено было, что поедут провожать только девочки. Нелидова и француженка начали
наперерыв объяснять Сергею Петровичу, что положено из теплых вещей и что из провизии
следует есть в первую очередь. Они крестили его, он перецеловал им руки и уже двинулся идти,
как вдруг послышалось слабое повизгивание - умирающая борзая выползла из-под рояля и
делала отчаянные усилия, чтобы, добраться до уезжающего хозяина. Все с изумлением
переглянулись: неужели она поняла? Она доползла, положила морду на передние лапы и
подняла на него кроткие, печальные глаза. Сергей Петрович наклонился к собаке.
- Ну, прощай, бедняга! С тобою, видно, нам уже не увидеться! Да, Диана, плохие пришли
времена! - и он почесал ей за ушами. - А где Всеволод Петрович?
Собака взвизгнула и оглянулась. Сергей Петрович повернулся к матери:
- Помнишь, мама, как в Березовке мы с Всеволодом возвращались, бывало, с охоты с
полными ягдташами и всегда сохраняли в величайшей тайне, кем сколько убито птиц? Дело-то
все в том, что убивал один Всеволод; я вечно палил мимо, а вот она, эта самая Диана, одна была
в курсе событий и презирала меня тогда до такой степени, что отказывалась со мной ходить.
Однако пора. Иначе опоздаю.
На лестнице он обернулся еще раз: мать стояла на пороге, за нею. - Нелидова и француженка.
Все смотрели ему вслед. Наталья Павловна и теперь не плакала, но выражение глубокой
скорби лежало на красивом старческом лице и тонкая рука крестила сына. Сколько раз этим
жестом она провожала его сначала на фронт в Галицию, потом в Белую армию и, наконец, в
ссылку. Он был единственным из ее детей, оставшимся при ней, - старший любимый сын
расстрелян, дочь с семьей пропала во время оккупации Крыма. Была минута, ему захотелось
подбежать к ней и, как в детстве, припасть к ее груди головой... Он сделал прощальный жест
рукой и надев шляпу пошел вниз, шагая через ступеньку. Девочки шли сзади и вдвоем тащили за
ремни тяжелый рюкзак который ни за что не хотели надеть ему на плечи.
Глава шестая
С тех пор как Елочка помнила себя, бабушка ее круглый год жила в небольшом розовом
поместье куда на лето к ней слетались дочери. Все эти женщины - бабушка и сестры
Елочкиной матери - курсистки-бестужевки - были несколько сухи и своеобразно аскетичны.
Одевались строго: иначе, чем в английских костюмах. Елочка даже вообразить их себе не могла
Все ультра-модное вызывало колкие насмешки. "За модой можно следовать только издалека",
- провозглашала бабушка. В деревне считали хорошим тоном ходить без зонтиков и без
перчаток, балы и приемы считали ненужной потерей времени. Гостеприимство было не в моде:
проводив соседей говорили друг другу "Надоели своей болтовней". Не было обидней клички,
чем "светская пустышка".
Ни музыкой, ни балетом в этом доме не увлекался никто. Литература, художественные
выставки, драматические спектакли - другое дело. Вкус к ним был весьма развит и утончен, а в
деревенском доме была богатая библиотека с большим количеством иностранных книг.
Церковных праздников и постов в этой семье не соблюдали и, шутя, говорили друг другу:
"Мы потрясаем основы", однако, венчались и отпевали усопших неизменно в церкви. Священников
и военных не любили, и погоны Елочкиного дяди - хирурга - вызывали все ту же
брезгливую гримаску. Елочкин отец, безвременно погибший талантливый земский врач, был в
этой семье особенно уважаем.
К придворному миру и аристократии относились несколько иронически; Елочка хорошо
помнила такие выражения, как "раздулся от сословной спеси" или "понес аристократическую
чушь", но наряду с этим, сколько собственного превосходства вкладывалось в слово "провинциалы",
с которым другие неизбежно связывали нечто отсталое и затхлое. Как артистично
французили за столом, не желая быть понятыми горничной!
По политическим убеждениям все были кадеты. Монархисты и большевики одинаково
подвергались беспощадной критике. Войну 1914 года приветствовали дружным взрывом
патриотизма. В это время, перед лицом опасности, сплотились воедино все партии страны,
кроме, разумеется, одной. А в миниатюре и все члены семьи. Что касается Елочки, тогда
двенадцатилетней девочки, то именно в это время она ощутила духовную связь с материнским
гнездом наиболее остро.
В этой семье все были сдержанны. Общая крепкая спаянность установила молчаливое
взаимопонимание, при котором разговоры о чувствах и всякая задушевность не поощрялись.
Сюда уходила корнями и замкнутость Елочки. Видеть смолянкой единственную внучку и
племянницу не вполне согласовывалось с либеральными принципами этой семьи. Много
толковали о том, что маленькую Елочку следует перевести в гимназию, и лучше бы всего в
Стоюнинскую, как наиболее передовую, но в Петербурге заботиться о девочке было уже некому,
и, таким образом, институт оказался незаменимым, как только Елочка достигла школьного
возраста Только каникулы она проводила в семье.
"Смольный принес мне новые веяния и многое во мне переделал, но та резкость в суждениях
и манерах, которая нам органически свойственна, осталась. Моей суровости и гордости, а также
отсутствию всякого кокетства я обязана вот этой семейной родовой специфике и ее передовым
настроениям. Бабушка и тетки оставались ревностными хранительницами семейного духа, с
которым покончить сумела только революция и в котором мне чудится нечто чеховское", -
писала Елочка в дневнике.
Революция и в самом деле, не прибегая на сей раз к кровавым репрессиям, все-таки нанесла
свой сокрушительный удар по этому дворянскому гнезду средней руки; поместье было
отобрано, оторванная от родной почвы, очень скоро на городской квартире угасла бабушка.
Одна из молодых теток Елочки попала в Финляндию, и известия о ней прекратились. Другая
вышла замуж и преподавала теперь вместе с мужем в Екатеринбурге, который уже был
Свердловском.
Таким образом, родных, кроме дяди-хирурга, у Елочки в Петербурге не осталось. Никто не
дрожал над ее целомудрием, над ее здоровьем, над ее радостями. Она вынуждена была сама
прокладывать себе дорогу, она - служащая!
Погруженная в печальные думы о своей семье и своей судьбе, она выходила однажды из
клиники, когда уже в вестибюле ее окликнула пожилая, неопрятно одетая женщина, лицо
которой показалось Елочке знакомым. Женщина поспешила себя назвать - это была бывшая
сестра милосердия Феодосийского госпиталя. Про ее мужа, доктора Злобина, рассказывали, что
он выдавал чекистам офицеров, поименно называя каждого. Елочка хотела пройти мимо, но
Злобина задержала ее руку.
- Вы работаете здесь, Елизавета Георгиевна?
- Да, на мужском хирургическом. Простите, я тороплюсь.
- Погодите, погодите, миленькая! Вот вы и разговаривать со мной не хотите. Грешно вам.
Видите ведь, что я совсем больная.
Елочка приостановилась:
- Что с вами?
- Ох, не спрашивайте! Недавно из психиатрической выпущена. Признали, будто выздоровела,
и бумажку дали, что работать могу, а кому такая работница нужна? Все отделаться
стараются, мыкаюсь из учреждения в учреждение - никто не берет.
- Как никто не берет? Вот у нас ведь работаете?
- Ох, нет! Только временно. На постоянную не примут. Я уже все пороги обила - нужда
заела.
- А муж ваш? Или его в живых нет?
- Муж меня бросил на что я ему теперь?
Елочка взяла ее за обе руки.
- Извините, я не знала. Выйдемте вместе, поговорим.
- Я помню, что вы добрая, жалостливая! Иначе я к вам и не обратилась бы. Уж очень много
я от людей презренья вижу, - всхлипнула Злобина.
Елочка еще раз оглядела ее: поношенное пальто, из воротника торчит вата, растрепанные
волосы выбиваются из-под косынки, глаза припухшие, красные, перчаток нет. Даже странно, что
медсестра может иметь такой неопрятный вид! А выражение глаз испуганное и растерянное -
немудрено, что не принимают!
- Давно вы одна? - спросила Елочка.
- Давно.., а с ним не легче было - корил меня... неприятности из-за меня были. Он
партийный, главный врач больницы, а я богомольная очень - ему на вид ставили; в стенгазете
меня нарисовали: в платочке и руки для молитвы сложены, а подписали: "Жена одного
хирурга". Ему, конечно, неприятно.
- Ваш муж карьерист, это всем давно известно, - надменно произнесла Елочка.
- Я поняла, о чем вы... - проговорила Злобина, - Всего в двух словах, моя миленькая, не
расскажешь... Загляните ко мне, мое золотко. Мне вот сюда, в этот дом. Зашли бы, чайку
выпили, а то я все одна да одна!
Елочка заколебалась, тон этой женщины претил ей - Елочка была очень чувствительна к
comme il faut*, а вместе с тем ей кое-что хотелось узнать...
* Хорошему тону (франц.)
Комната оказалась запущенная, неряшливая, почти пустая. Электрическая лампа,
засиженная мухами, спускалась с потолка прямо на шнуре, стол оставался неубранным, на
стенах Елочка разглядела следы клопов.
- Вот какое жилье-то у меня убогое! Пока сидела у Бехтерева, милые соседи все
порастащили, а и было-то немного, - начала Злобина, и, только разливая чай, вернулась к
вопросу, интересовавшему Елочку.
- Нелады с мужем, у меня именно с того времени пошли. Очень уж винить моего Мишу,
конечно, нельзя - он по убеждениям всегда был красный и офицерство терпеть не мог... -
продолжала та.
- Ну, знаете, - перебила Елочка, - такой поступок иначе как подлость нельзя и
расценивать, каковы бы ни были политические симпатии человека. Если вы будете защищать
своего супруга, я убегу! Я не буду сидеть у вас за столом. - И Елочка уже хотела встать.
- Правильно, миленькая, правильно! Я не защищаю. Я сама с того дня покой потеряла Вы
помните, какой я была хохотушкой? С того дня я смеяться перестала.
- Почему? - спросила Елочка, уловив что-то странное в ее голосе.
- Не знаю, как и рассказать. Вы сочтете меня и в самом деле за полоумную.. Только это не
сумасшествие, нет!
Она оглянулась и сказала шепотом:
- Они виделись мне иногда... Когда стемнеет, проходят бывало, по коридору мимо моей
комнаты...
- Кто - они?
- То один, то другой... - те, расстрелянные!
Елочка с ужасом взглянула на нее. Господи! Да она в самом деле ненормальная! Очевидно,
помешалась на этой почве.
- Знаю, что вы думаете. Так и врачи мне говорят: психоз, психуете. Да ведь психоз-то
оттого и случился, что я вся извелась. Психоз только два года назад прикинулся.
- Анастасия Алексеевна, я никогда не поверю, чтобы мертвые ходили по коридорам - их
души должны быть очень далеки. А кроме того... виноват ваш муж, а вы можете спать
совершенно спокойно, уверяю вас.
- Вы это, миленькая, как медсестра мне говорите, я это отлично понимаю. Повадились они
ко мне, это точно. Я и мужу рассказывала.
- Ну а он что?
- Ох, как сердится и кричит, и грозится, бывало, особенно как я с перепугу по церквам
зачастила. Он меня и в больницу сплавил: кабы не больница, я бы и теперь работала, нужды не
знала. Всё из-за него.
- В этом случае ваш муж прав был, Анастасия Алексеевна! Нельзя было вас оставлять без
помощи.
- Нет, нет, голубушка моя! Вы мне этого не говорите! Я ему мешала! Он меня нарочно в
больницу упрятал, чтобы скандалы кончились, да чтобы ему свободней было с другими
женщинами водиться. Он и комнату хотел у меня отобрать. Хорошо, я комнату отсудила. В суде,
небось, не помешал мой психоз. Началось еще с того вечера в Феодосии, в двадцатом году. Я
пошла туда... в Карантин... Пошла к приятельнице и засиделась. А туда с наступлением вечера
привезли расстреливать... и бросали тут же в колодцы... Вы помните, там же много колодцев
было. Туда! Жители в дома запрятались и ставни позакрывали, а я сдуру в сад выскочила, да к
забору. Вечер уже, и ветер гудит, и туда их бросают без молитвы, без отпевания... страшно!
Доверху трупами колодцы набили и заколотили досками. Когда я потом домой бежала, я
слышала, кто-то еще стонал. Я голову платком закрыла и опрометью...
- О, не говорите, не говорите! Слышать не могу!
- Так вот и я, подкатило мне что-то к горлу... Господи, думаю, и это все через моего мужа!
Бегу и дрожу. Ну, а в ночь после того было у меня в госпитале дежурство...
- Как дежурство? Разве после прихода красных госпиталь еще функционировал?
- А как же! У красных свои раненые были и солдаты наши еще лежали.
- И вы остались работать? Это беспринципно, простите!
- Как сказать! И те и другие - люди, и тех и других жаль. К тому же и увольняться
страшновато было - репрессий боялась. Осталась. А вы помните наш госпитальный коридор?
- Очень хорошо помню.
- Ну вот, я пошла ночью по этому коридору в буфетную за кипятком - озябла очень,
хотелось чайком согреться. Коридор длинный, темный, совсем пустой. После расправы в
коридоре этом по щиколотку крови было, опилками засыпали. Иду это я и думаю, что пол все
еще мокрый... И тут, в первый раз... С тех пор пошло: как только одна останусь, так и страх
приползет, что опять увижу их. Особенно, когда, бывало, муж на ночное дежурство уйдет. Этак
навязывается, лезет в голову - сейчас, вот сейчас! Сердце заколотится, в груди холодно станет,
и опять промелькнет перед глазами, а то так встанет, и стоит.
Они помолчали.
- Вы тени видели или разбирали лица? - спросила Елочка.
- Тени чаще, а случалось - лица. Полковника с усами помните? Он все, бывало, говорил,
что ему нельзя умирать - семья большая, дети. Вот он и сейчас как будто стоит...
- Где стоит?
- А вот там у печки, в углу... Не видите? Угол-то левый не такой, как правый, - весь сереет
и движется,. А вот и фуражка николаевская проступила. Неужели не видите?
- Не вижу. Вот сейчас, чтобы доказать вам, что там пусто пройду и проведу рукой.
Елочка встала и храбро пошла к печке.
- Вот... - никого?
- Ну как так никого - рукой сквозь него прошли.
- У вас освещение нехорошо налажено. Это лампа раскачивается, тени колышатся, вот вам
и мерещится.
Сестра милосердия улыбнулась на слова Елочки, как улыбаются на лепет младенца.
Скрипнула половица, и Елочка вздрогнула. "Это начинает действовать на нервы", - подумала
она. Она еще раз пристально взглянула на Анастасию Алексеевну: та сидела, устремив глаза на
печной угол, губы ее слегка кривились, а все выражение лица было такое странное, болезненное,
почти юродивое.
- А вот молодой не приходит. - сказала она.
- О ком вы говорите? - спросила Елочка.
- Молодой, говорю, не приходит. Помните, лежал у нас поручик, почти мальчик. У него
было ранение в легкое и в висок с сотрясением мозга. Не помните?
Щеки Елочки стали пунцовыми.
- Нет, - прошептала она, застигнутая врасплох.
- Неужели не помните? Красивый такой юноша, гвардеец, с двумя Георгиями... у окна
койка... бредил сильно... всегда ведь, кто в голову. В нашей палате он всех тяжелее ранен был. Я
забыла сейчас фамилию...
Елочка хорошо помнила фамилию, но подсказать не решалась - боялась снова покраснеть.
- Вы про этого поручика какие-нибудь подробности знали? - все-таки выговорила она.
- Да, болтали у нас, что их самых сливок общества, паж, кажется. Уверяли, что смельчак;
на самые, будто бы, рискованные рекогносцировки вызывался.., а, по-моему, так маменькин
сынок, недотрога...
Елочка возмутилась:
- С чего вы взяли? Он так героически держался на перевязках: никогда не застонет, не
пожалуется, не позовет лишний раз.
- Положим, что и так, а из-за пустяков скандалы устраивать мастер был. Сколько раз
персоналу из-за него доставалось. Помню, раз отказался взять стакан у санитара - уверял, что
тот пальцы ему в чай обмакнул. А с сестрой Зайцевой скандал вышел.
- Что такое? Я ничего не знаю.
- Вы, помните, тогда уже больны были. Зайцева эта и в самом деле очень уж бойко
держалась, не вашего дворянского воспитания. Какую-то она себе с этим раненым вольность
позволила; сказала ли что, или... жест неудачный, а только тот поднял историю - вызвал
дежурного врача и потребовал, чтобы Зайцева к нему не подходила. Волновался так, что
дежурный врач, перепугавшись, поспешил перебросить ее в другую палату. Ходила она весь
день с красными глазами, боялась, что вызовет главный врач. Зачем такую неприятность
устраивать человеку, скажите? Что он - девица красная, которую оскорбили, подумаешь?
Но Елочка с достоинством вскинула голову.
- Если Зайцева была нетактична - поделом ей! Сестра милосердия всегда должна быть на
высоте. Еще что было?
- Повязка раз у него вся промокла, а сестра не заметила - получила разнос от дежурного
врача. А то раз санитар письмо какое-то, не спросив позволения врача, ему передал прямо в
руки. Опять была от дежурного нахлобучка из-за него же!
Елочка встала при мысли об этом письме, которое помнила наизусть. Она стала прощаться.
- Анастасия Алексеевна, умеете ли вы носки штопать? У нас в больнице сторожиха хорошо
этим подрабатывает. Хотите, я соберу вам штопку?
- Спасибо, миленькая. Не откажусь. Дело нетрудное.
- Прекрасно. Я соберу и занесу вам на днях.
Она шла домой душевно растерзанная: все как будто снова приблизилось к ней - госпитальная
палата и он, который даже в бреду говорил: "Погибла Россия". Она любила воображать: как
паук плетет свою паутину, так она придумывала и рассказывала себе длинные истории в
которых действующими лицами были она и он - все он же! В историях этих она продолжала
то, что оборвал скосивший ее тиф. В своем воображении она на следующий день опять
приходила в госпиталь; ему было лучше, он мог говорить, и она придумывала фразы, которые
они говорили друг другу: город берут красные... он еще слаб, и она помогает ему выбраться из
госпиталя, и после скрывает в своей комнате, как скрывали у себя придворные дамы во времена
Варфоломеевской ночи гугенотов - офицеров. Потом они вместе бегут из города, и, наконец,
объяснение в любви. Это объяснение она воображала себе в самых романтических и возвышенных
красках; ее целомудренное воображение ни разу не нарисовало даже поцелуя. Он говорил
ей, что она - героиня, настоящая русская женщина, которая для спасения любимого человека
не побоится ничего.
И на этом ее история кончалась. Дальше было уже неинтересно! Что воображать дальше? И,
кончив на этом месте, она начинала эту историю сначала, с того же заколдованного места, по
той же канве, но каждый раз с новыми деталями.
Этим историям она отдавалась обычно по дороге на службу и со службы, иногда в длинные
часы по вечерам, в тишине своей молчаливой комнаты, когда сидела за починкой белья. У нее
была уютная аккуратная комнатка с белой кроватью, старинным бабушкиным комодом красного
дерева, книжным шкафом и маленьким пианино. У кровати висели фотографии родителей и ее
самой в форме сестры милосердия, а в углу - икона Спас Нерукотворный. В этот вечер вид
комнаты успокоительно подействовал на нее. Здесь как будто уже выкристаллизовалась и
застыла в воздухе вся та внутренняя напряженная жизнь, которой она жила. Ее думы, ее
воспоминания и фантазии, весь ее духовный мирок, запечатлевшийся на окружающих
предметах, теперь как будто возвращал ей ее энергию, излучая невидимые токи. Она была здесь
в своей стихии.
Раздевшись и поправив волосы, она подошла к комоду открыла один из ящиков и достала
сестринский передник и косынку Феодосийского госпиталя, аккуратно завернутые в марлю.
Теперь уже не носили такие! Косынки теперь надевали повойничком, а не длинные спущенные,
а передники - без красного креста и затянутой талии - просто белый халат. С формой
изменилось и название, из сестры милосердия она стала "медсестрой" - работающей за деньги
советской служащей, и разом сброшен был ореол романтизма с белой косынки! Медсестра уже
не имела того образа, который был у сестрицы в глазах как офицеров, так и самых простых
солдат. Если она стала медсестрой, то только потому, что надо было зарабатывать на жизнь. Она
развернула передник и косынку: знакомый тонкий аромат повеял от них в лицо, она
воспринимала его как эманации уже ушедшей души, исполненной того изящного героизма и
аристократического благородства, которые ей так нравились.
Пробкой от флакона, в котором еще оставалось немного жидкости, она коснулась своих
волос, что всегда делала в минуты, когда особенно остро подступала тоска. "Вот это то, что есть
у меня; все, что в нашем воображении гораздо реальней действительности", - сказала она себе.
Это был ее символ веры, который спасал ее в минуты душевной слабости, когда вдруг
охватывало тоскливое ощущение неполноценности существования. "Сегодня я буду думать
дальше! Я остановилась на том, как он говорил бы со мной на следующий день, уже в полном
сознании". Но сколько ни пыталась Елочка включить мысль в ритм своего повествования, со
всеми разработанными уже ею деталями, ей не удавалось в этот вечер соткать любимую
паутину. Словно ядовитая муха попала в неё и жужжала ей в уши о колодцах и призраках.
Воображение упорно рисовало страшных комиссаров в кожаных ку
...Поділитися у соцмережах
