Жанр: Драма
Побеждённые
...етрович взялся за газету. - Что же, решила ты,
наконец, что будешь петь? - спросил он через минуту.
- Ах, не знаю! Что вздумается! Арию из "Царской невесты", а может быть, колыбельную из
"Мазепы". Гречаниновскую "Осень" и его "Спи-усни".
- Две колыбельные в одном концерте - не много ли? - спросил Сергей Петрович. - У
тебя положительно страсть к ним.
- Да, я это знаю. Уж ты-то должен понять почему. Неужели этого никогда-никогда не
будет? - прибавила она.
- Ну, сейчас не время говорить об этом, - ответил с досадой Сергей Петрович.
- Ты хмуришься? Ты эгоист, как и все мужчины.
- Ну и что же? - спросил он нетерпеливо.
- Неужели его никогда не будет?!
- Ах, Нина! Тебе не двадцать лет. Ты должна была думать об этом раньше, когда была
замужем. Тогда ты желала быть свободной и изящной. А теперь от меня ты требуешь невозможного:
у меня на руках мать, племянница и француженка. Нам едва хватает денег, которые я
зарабатываю в оркестре и на этих случайных концертах. И у тебя никаких средств. И потом, мы
не зарегистрированы, нельзя забывать это.
- Ну уж последнее... - Она махнула рукой. - Мы не в прежнем обществе. Советская
бумажонка о браке никого не интересует. Скажи честно, что ты просто не любишь детей.
- Нет, я всегда любил их. Когда-то в Березовке я приходил смотреть, как просыпается Ася;
щечки у нее бывали розовые, тельце теплое. Она протирала кулачками глаза и так очаровательно
потягивалась, что я уже тогда думал: если женюсь когда-нибудь, то непременно у меня будут
дети. Но это было тогда, а теперь все иначе! Вся жизнь! И сам я уже не тот - слишком утомлен
и измучен, чтобы начинать что-то новое. Причем половину отеческого чувства я уже отдал Асе.
Сергей Петрович вдруг умолк. Ему вспомнилось, как после взятия Крыма красными, когда
его старший брат Всеволод был расстрелян, он страшно беспокоился за судьбу Аси и едва
отыскал ее потом на окраине Севастополя, в магазине. Она бросилась ему на шею, ободранная,
худенькая, голодная. Всеволод сделал большую ошибку, когда взял с собой семью, уезжая в
Киев, где концентрировались силы белых. Он втянул таким образом жену и детей в самый
водоворот событий. Лучше было им пересидеть это тревожное время в деревне или в Петербурге
с матерью; в Петербурге все-таки было тише... Никто, конечно, не мог предвидеть, как сложатся
события, но результаты были самые печальные: жена и мальчик Всеволода погибли от сыпняка,
а в Крыму, после его собственной гибели, легко могла пропасть и Ася. Теперь многие
удивлялись, что они не расстаются с мадам, а ведь это она сохранила ребенка в самых тяжелых
условиях. Есть услуги, которые забыть нельзя. Он посмотрел на Нину. Она тоже смотрела на
него. Глаза ее были влажны.
- Прости меня, - сказала она и продолжала, будто прочтя его мысли: - вам всем пришлось
столько испытать. Но ведь и я прошла через такие же ужасы. Кстати, Ася догадывается?
- О чем? О наших отношениях? Не думаю - она слишком наивна, чтобы быть
проницательной. Притом, она видела нас вместе только однажды.
- Отчего же она смутилась, когда на последнем концерте ты знакомил нас?
- Не знаю... Не заметил... Неужели в самом деле догадывается?
Минуту они молчали.
- Я любуюсь ею, как растением, которое сам вырастил, - заговорил опять Сергей
Петрович. Он вынул портсигар. - Она вызывает во мне постоянную тревогу и жалость. Моя
мать с нею слишком строга. Я почему-то уверен, что она не будет счастлива в жизни. Вот
увидишь. Неудачи гонятся за ней по пятам. К тому же она не из тех, которые умеют постоять за
себя, а счастье ведь очень часто приходится брать с бою. Другое дело - Леля, маленький
хищник, который при случае покажет свои коготки.
- Она тоже очень мила, ваша маленькая Нелидова! - сказала Нина, вспоминая, как в
помещении какого-то рабочето клуба, в тесной неряшливой комнате, отведенной под артистическую,
она поправляла себе волосы перед зеркалом, ожидая Сергея Петровича, с которым по
обыкновению "халтурила", услышала его голос, обернулась и увидела рядом с ним двух
молодых девушек. Обе были настолько непохожи на окружающую публику, что она тотчас
признала в них Асю и Лелю, о которых столько от него слышала. Их лица показались ей
настолько еще свежими, юными, невинными, что она невольно вздохнула о том, что сама уже
давно потеряла. Розовые от мороза, они жались друг к другу и не отходили от Сергея Петровича,
как будто чувствовали себя несколько растерянными в непривычной обстановке. Вскоре Сергей
Петрович увел их, чтобы усадить в зале. Перед тем, как выходить на эстраду со скрипкой, он
отозвался, потирая несколько лихорадочно руки: "Воображаю, как сейчас волнуется Ася: она
всегда сама не своя, когда я выступаю". Когда пришла очередь Нины, она с эстрады отыскала
глазами Асю; та сидела, тесно прижавшись к кузине, и в глазах у нее было столько внимания,
тревоги и тепла, что Нина почувствовала себя согретой выражением сочувствия в этом молодом
существе. Но после, в "раздевалке" (как говорили в кубе), она зоркими женскими глазами
увидела, с какой бережливой нежностью закутывал Сергей Петрович Асю оренбургским
платком. Так одевают любимого ребенка или обожаемую женщину... И Нина на минуту как
будто задохнулась от острой боли в сердце... Ей показалось, что никогда она не видела у него
этого взгляда, обращенного на нее.
Эту же боль она вспомнила и теперь.
Сергей Петрович заговорил первым:
- Сейчас, когда я шел к тебе, у меня была очень невеселая встреча: сестра вдовы моего
брата - Нелидова, Зинаида Глебовна, с которой мы вместе бедствовали в Крыму, стояла у
водосточной трубы, как нищая, и продавала жалкие искусственные розы... Боже мой, до чего она
показалась мне измученной! Я поспешил у нее купить два цветка и, когда при этом поцеловал ей
руку, то вызвал сенсацию среди прохожих; кто-то даже отпустил замечание на наш счет: "Двое
недорезанных церемонии разводят". Очевидно, очень уж не вязалась моя галантность с ее
обносками, да и с моими. Впрочем, в ней есть тот оттенок порядочности, который позволяет
безошибочно отнести человека к категории "бывших". На улице, как нищая... Когда-то изящнейшая
дама, дочь сенатора, жена гвардейского офицера... Вот она - наша действительность!
Нина взяла несколько арпеджио... Чистый серебряный звук наполнил комнату. Она была
сегодня в голосе; когда ей бывало грустно, она всегда хорошо пела.
Сергей Петрович вздохнул при мысли об аудитории, которая их ждет в прокуренной зале
заводского клуба; голые шеи, торчащие из матросских воротников, майки, одетые прямо на
свитер, и красные платочки, и то нетерпеливо-жадное любопытство, в котором всегда чудилось
тайное недоброжелательство: вдруг да как-нибудь оплошают "бывшие", вот смеху-то будет! Он
рад был бы стать выше своей брезгливости и все-таки не выносил эту толпу и неохотно выходил
раскланиваться в ответ на аплодисменты. Нина была менее постоянна в своих впечатлениях:
"Хорошо слушают. Я чувствовала эти незримые нити, связующие артиста и публику!" - часто
говорила она, вынырнув из маленькой дверцы, соединяющей клубную сцену с импровизированной
артистической. В другой раз жаловалась:
- Плохая нам досталась доля - клуб за Нарвской заставой и отвратительный трамвай! Хоть
бы мне раз выйти на эстраду в бриллиантах, шумя шелковым шлейфом, и увидеть перед собою
сияющий огнями колонный зал, а после сесть в автомобиль, украшенный цветами, кивая
направо и налево поклонникам - музыкальным знаменитостям и прочим господам. Не повезло!
- Пой для меня, Нина! Я никогда не устану тебя слушать и понимать во всех оттенках.
Знаешь, я не мог бы полюбить женщину немузыкальную; для меня это так же невозможно, как
полюбить глухонемую. Наш роман весь соткан из музыки. Когда я в первый раз тебя увидел два
года тому назад, ты пела рахманиновскую "Сирень", и я вспоминал сиреневые аллеи в нашей
Березовке. Твое лицо на один миг представилось мне окруженным сиренью, как на картине
Врубеля; я подумал, что у тебя голос, как у Забеллы. Я в твой голос влюбился раньше, чем в
тебя. Нас сблизили наши выступления. Странно, в детстве мне попадало за скрипку. Мать
требовала, чтобы я стал военным, и слышать не хотела ни об университете, ни о консерватории.
А вот теперь именно скрипка кормит нас.
Сергей Петрович так и не успел окончить университет, ему оставался последний курс, когда
началась война. Он тотчас перешел в юнкерские классы Пажеского. В семье все приветствовали
этот жест. Дома кумиром всегда был Всеволод - кадровый преображенец, а Сергей со своей
скрипкой всегда был немножко "блудным сыном", но в те дни восхищение семьи на некоторое
время перешло на него...
Нина подошла и запустила пальцы в его волосы.
- А я хотела сказать тебе... Тоже объяснить...Ты не совсем правильно представляешь себе
мою замужнюю жизнь: я выходила очень молодой и была такой же невинной овечкой, как твоя
Ася. Я вышла в семью самую патриархальную. Ребенка я, конечно, имела, но тогда такое было
страшное время... Я очень скоро потеряла моего крошку... Еще прежде, чем узнала о гибели
мужа. Я никогда об этом не говорю - тяжело вспоминать... Но я не хочу, чтобы ты думал обо
мне, как о легкомысленной женщине.
- Я никогда не считал тебя легкомысленной. Клянусь честью! Ну, подожди, Нина,
подожди. Ася такая хорошенькая стала, она, наверное, скоро выйдет замуж, и тогда мы устроим
нашу жизнь.
Он поцеловал ее руку. Она продолжала теребить его волосы.
- Опять идут аресты среди бывших военных. Смотри, не попадись, а то твоей Асе придется
вот так же стоять с цветами, как мадам Нелидовой.
- Это уж судьба, Нина! Один Бог знает, как я боюсь того, что может ждать ее и мать.
Кстати, меня вчера вызывали в три буквы.
- В гепеу? Тебя?!
- Да. Мои не знают, я не сказал. Приятно побеседовали со мной часа два, потрепали имена
моего отца и брата. И барона Врангеля. Спрашивали, у кого я бываю. Не пугайся, я тебя не
назвал, я сказал, что очень занят и нигде не бываю... Ну и отпустили.
- Мне эта история не нравится, - сказала Нина озабоченно.
- Хорошего мало, но сейчас хватают чаще кадровых.
- Дорогой мой, да разве недостаточно того, что ты сын генерала и притом белогвардеец?
- Оснований, конечно, достаточно. Да им и основания не нужны: сегодня есть человек,
завтра как в воду канул! Препоганое, однако, состояние, когда плетешься туда и воображаешь
себе различные варианты разговора, расставляемые тебе силки. Но не стоит об этом. Спой мне
колыбельную, и поедем. Твое пение выкуривает серые мысли, как по волшебству. Спой, Нина, и
скажи, что ты простила меня.
Глава пятая
Там корабль возвышался, как царь,
И вчера в океан отошел.
А. Блок.
Рояль стоял в комнате Сергея Петровича. Здесь царствовал постоянный хаос от множества
нот, партитур, раскрытых книг и нотных бумаг, разбросанных на рояле, на пульте и даже на
стульях, так как ноты уже не помещались в ломившиеся от них шкафы. Сергей Петрович
запрещал прибирать и перекладывать ноты и нотные листы во время ежедневной уборки и был
одержим постоянной тревогой, что именно после вмешательства женских рук в хаос его
комнаты он не отыщет наброска нового сочинения или места, на котором он остановился в
читаемой им книге. Когда Ася и мадам вторгались с тряпками в его "святая святых", он
приходил в отчаяние уверяя, что подобные чистки наносят удар по творческому вдохновению
человека, и обвиняя Асю в измене его интересам. В один январский вечер Ася, сосредоточенно
нахмурив брови и приложив к губам карандаш, сидела за роялем с самым озабоченным видом.
Из ее осеннего прелюда ничего не получалось. В первый раз эти темы пронеслись у нее в голове,
когда они с Лелей бродили вокруг арсенала в Царском Селе и листья кустарников были как
кровь. Когда она наигрывала их в первый раз, эти мотивы были гораздо фантастичнее, а теперь
они звучат как-то плоско! Она не могла понять, как записывать музыку! Все, что в ней
рождалось, ускользало прежде, чем она заносила на бумагу хотя бы такт. Она никогда не могла
повторить ни одной строчки и всякий раз играла по-новому. Иногда ей хотелось бы сочинять для
церкви - музыка должна говорить о божественном! Если бы у нее был голос, она бы пела
"херувимские" и "свят, свят, свят". Чудные, небесные, никому не ведомые, всякий раз новые!
Шура уверяет, что у нее очень приятный тембр голоса, но это он говорит только из вежливости.
А какой чудный голос у той дамы, с которой Асю познакомил дядя Сережа! Гречаниновскую
колыбельную она спела так задушевно, что Ася вспомнила, как покойная мама, прежде чем
уехать в театр или в гости, приходила, бывало, перекрестить ее перед сном и плотнее укрыть
одеялом.
Старое детское горе... Десять лет тому назад по дороге из Петербурга в Киев ее братишка
Вася подхватил сыпняк, от которого гибли сотни и тысячи людей в те страшные годы. Ася не
слишком беспокоилась, уверенная, что Вася встанет и они опять будут играть вместе. Но он не
встал. И только взглянув на застывшее личико одиннадцатилетнего брата, Ася поняла, что такое
смерть. Через два дня в этом же самом тифу слегла мама. Напуганный Всеволод Петрович
поспешил переселить девочку к Нелидовым, которые жили в том же самом доме, этажом выше.
Ася замирала от страха, находясь теперь под впечатлением только что пережитого. Сыпняк
представлялся ей длинным серым чудовищем, которое прячется в их квартире, отняло у нее
брата и теперь задумало отнять мать. Когда наступали сумерки, ей начинало казаться, что
чудовище проникло незамеченным в квартиру Зинаиды Глебовны и в темноте протягивает
страшные щупальца, пытаясь схватить ее и Лелю. По вечерам она не отпускала Зинаиду
Глебовну от себя, упрашивая сесть около своей постели.
- Тетя Зина, не туши лампу! Тетя Зина, а закрыты ли двери на лестницу? Папа говорил, что
тифы ходят по городу.
Но страх потерять мать был настолько силен, что как только в квартире все ложились, она
отваживалась вылезти из постели на ковер, и на коленях просила Бога защитить маму от
страшилища - молитва на ковре с детства считалась у нее чрезвычайным средством. Если же
случалось, спускаясь по лестнице, проходить мимо квартиры отца, она пробегала как можно
скорее, закрывая при этом глаза.
В один вечер Леля уже давно заснула, а она, сжав маленькие пальчики в крестное знамение,
чтобы вернее защититься от чудовища, лежала и думала о том, как страшно, должно быть, мадам
в папиной квартире - прислуги нет, а отец в военчасти; он только вечером на минуту забегал
узнать о мамином здоровье. Мадам одна с мамой, которая бредит. И вдруг она услышала голос
мадам из соседней комнаты. Она приподнялась на локте, прислушиваясь. Теперь они уже жили
не так роскошно, как в Петербурге - без анфилады комнат - и она услышала разговор
Зинаиды Глебовны с мадам из смежной столовой и поняла из разговора, что только что ее мама
скончалась. Мадам послала денщика в часть за Всеволодом Петровичем, а сама пришла в
детскую.
Воспитание и выдержка сказываются иногда в ребенке с неожиданной силой - напуганная
девочка не закричала и не выскочила из кроватки, даже когда Зинаида Глебовна вошла на
цыпочках в детскую, чтобы приготовить ложе для измученной мадам. Ася только повернулась
лицом к стене, но и тут не сказала ни слова. Через некоторое время она заснула в слезах. Утром,
когда они одевались, мадам не было в комнате и Асю охватила слабая надежда, что все
услышанное накануне просто приснилось ей. Тревожным признаком было только то, что
Зинаида Глебовна ходила с красными глазами. Уже тогда Ася обладала тончайшим чутьем к
интонациям, взглядам и жестам: от нее не укрылось, что тетя Зина была еще более, чем обычно,
ласкова с ней - усадив ее и Лелю пить какао, она уговаривала ее есть, а сама не садилась. Одна
из многих, прочно засевших в голове Аси заповедей гласила: "Маленькие девочки не должны
лезть к старшим с вопросами", и, не смея заговорить, Ася водила тревожными глазами за тетей
Зиной, причем у нее постепенно складывалось впечатление, что она нарочно отводит свой
взгляд... Все это было настолько знаменательно, что Ася спешно" переложила ложку из правой
руки в левую, а пальцы правой сложила в троеперстие, приготовляясь к защите... В эту как раз
минуту она услышала, что тетя Зина, подойдя к дверям, заговорила с кем-то полушепотом... Ася
стремительно повернулась и, встретив печальный и пристальный взгляд отца, поняла, что
непоправимое несчастье в самом деле пришло...
Бедная мама! Память о ней в семье как-то растаяла! Отца Ася больше помнила, хотя погиб
он только годом позже: бабушка и дядя постоянно вспоминали его слова, поступки, привычки, а
от мамы как будто не осталось и следа... Собираясь в театр или на бал, мама часто надевала
колье с двумя бриллиантами и уверяла, что бриллиантик побольше - Вася, а поменьше - Ася,
и что в театре, глядя на них, она будет вспоминать своих детишек.
Ася вздрогнула, услышав шаги за своим креслом.
- Как ты тихо сидишь, - сказал подходя, Сергей Петрович.
- Я не слышала, как ты вошел, дядя Сережа! - сказала Ася, вскакивая и принимая из его
рук скрипку. - У бабушки голова болит, а мадам пошла в костел. Мне поручено разогреть тебе
ужин.
Она подумала, что в кухне сейчас темно... Никого нет... Бояться темноты в восемнадцать лет
- это, конечно, очень стыдно, но все-таки очень не хочется идти. Мадам говорила, что видела
вчера там мышь.
- Не хлопочи, детка, я сыт: перекусил в буфете. Посидим лучше у камина. Попадало моей
стрекозе сегодня?
- Конечно, дядя! Разве я могу провести день благовоспитанно? Сначала попало мне и Леле
за то, что начали играть в мяч и угодили в самоварный столик. Бабушка рассердилась и сказала,
что мы могли попасть в севрскую вазу и что она уже много раз запрещала игру в мяч в комнатах.
Потом пришла графиня Коковцева, а бабушка еще не вышла из ванной; мадам велела нам
занимать ее, а нам с Лелей это показалось очень скучным и мы стали поочередно друг друга
подменять... Получалось иногда, что фразу начинает одна, а кончает другая. Мадам заметила
наши маневры и пожаловалась бабушке. Опять попало. Ну, а вечером попало уже мне одной за
то, что я опять бросила свой берет и перчатки на бабушкином ломберном столике.
- Неисправимая егоза! А была ты у консерваторского профессора?
- Да, была. Он нашел, что за месяц занятий с Юлией Ивановной я сделала успехи, но рукой
моей остался все-таки недоволен и дал мне несколько указаний, как держать кисть во время
октав. Зато мое исполнение Шуберта ему, кажется, пришлось по душе - он очень долго и
пристально посмотрел на меня, когда я кончила, и сказал: "Здесь мне делать нечего, прикоснуться
- значит испортить!" Говорят, он похвал никогда не произносит, а вот, когда надо разносить
и критику наводить, тут он беспощаден и бывает резок; ученице, которая играла передо мной.,
он сказал: "Идите лучше чулки вязать".
- А свой прелюд ты ему сыграла?
- Да. Ему понравился этот повторяющийся каданс, в котором я изображаю шорох падающих
листьев, но мне показалось, что он недоволен моими попытками сочинять: он сказал, что
лучше мне не разбрасываться и что композиторство съело уже много талантливых пианистов. И
еще он сказал: "Я вот стараюсь вложить в вас мастерство, а через год или два вы выйдете замуж
и забросите рояль... Пианист должен быть аскетом". Я поэтому решила, что никогда не выйду
замуж, я так ему и сказала, чтобы его успокоить. Отчего ты смеешься, дядя?
- Твои рассуждения иногда так по-детски забавны! Прежде я не хотел видеть тебя
профессионалкой, зарабатывающей с помощью музыки, но жизнь складывается иначе, и теперь
это лучшее, чего бы я мог желать! В детстве при звуках минорной музыки ты начинала жалобно
плакать. Я уже тогда говорил, что ты. музыкальна. В четыре года ты не хотела засыпать без
колыбельных Лядова и Чайковского. В Березовке, войду, бывало, к тебе в детскую, а ты прыгаешь
в кроватке и повторяешь: "Хочу гули-гуленьки!" Ты уже тогда была общей любимицей. Ну,
а теперь скажи мне, какая кошка пробежала между тобой и Лелей? Кажется, Леле наскучили все
наши увлечения, весь тот мирок, который мы себе создали, чтобы скрасить невыносимую жизнь.
Она тревожно и озабоченно взглянула на него:
- Дядя, милый, я вижу теперь, что счастлива была я одна и не замечала этого!
Как он любил эту детскую изменчивость ее лица! Она вдруг снова улыбнулась:
- Помнишь, дядя, как мы вернулись с тобой в прошлом году с представления "Китежа"?
Помнишь, какой был восторг? Как мы полночи подбирали на рояле запомнившиеся нам
отрывки, пока бабушка не поднялась с постели и не разогнала нас по углам. Ты был тогда
безработный и на ужин была только вобла с пшенной кашей, а комнаты не топлены, потому что
нет дров... Но мы так были счастливы, что не замечали этих невзгод! Какая дивная была тогда
весна!
- Помню, - отозвался он и, улыбнувшись, стал смотреть в окно.
- Весна! - проговорил он и умолк, вновь погруженный в невеселые думы. - Вчера Нина...
Нина Александровна пела мне романс, которого я прежде не слышал: "Дух Лауры" Листа, слова
Петрарки. Боже мой, как это прекрасно! Какая редкая женщина - Нина Александровна! В
нетопленной комнате, полуголодная, всегда без денег, затравленная семейными несчастиями -
и всегда увлеченная искусством.
- Она много страдала?
- Она пережила много горя, Ася. Замуж она вышла тотчас по окончании Смольного, совсем
юной, а тут - гражданская война; муж ее - кавалергард князь Дашков - убит в Белой армии, в
Крыму; отец - у себя в имении отрядом латышских стрелков, который грабил округу. Тогда же
она потеряла и ребенка. Как видишь, одно несчастье за другим, а теперь постоянные неприятности
за титул. Она с ее голосом могла бы быть на первых ролях в Мариинском или Большом, а
вынуждена петь на окраинах, по рабочим клубам. Хорошо еще, что ее в Капелле держат. Капелла
и филармония - последние прибежища гонимой нашей аристократии - барон Остенсакен,
Половцева, Римские-Корсаковы, брат и сестра, многие... Надолго ли?.. В следующий раз, когда
ты увидишь Нину Александровну, постарайся быть с ней поласковей; она очень нуждается -
она так одинока! Ты сумеешь.
- Дядя Сережа...
- Что, милая?
Сидя около него на полу, она положила щеку ему на руку, доверчиво глядя ему в глаза, и он
видел, как ее щеки становились все розовее и розовее.
- Она, значит, твоя невеста? Да?
Он поднял за подбородок ее просиявшее личико.
- Так ты этого хочешь?
- Конечно, хочу! Я бы так ее берегла, я бы так старалась, что бы она была счастлива! Я
научусь аккомпанировать ей и без конца буду слушать, как она поет. Ты уже сделал
предложение?
Сергей Петрович замешкался с ответом, и тут в дверь сильно четыре раза подряд стукнули.
Звонок с недавних пор не работал.
- Господи! Прямо-таки стук судьбы в Пятой симфонии. Кто же это так поздно? -
всполошилась Ася.
Она побежала в переднюю, досадуя, что непрошенный гость перебил разговор. На пороге
вырос дворник.
- Повестка вашему дяде. Распишитесь.
Она расписалась и закрыла дверь, вернулась в кабинет.
- Повестка тебе, дядя Сережа.
Он нахмурился, быстро вскрыл повестку, пробежал глазами и остался стоять неподвижно.
- Что ты, дядя Сережа? - спросила она, увидев изменившееся выражение его лица.
Он не отвечал.
- Что-нибудь случилось? Неприятность какая-нибудь?
- Предписание немедленно выехать в Красноярский край. Завтра в два часа я должен быть
на вокзале. Ссылка! Только умоляю, без слез!
В семь часов утра вся семья была уже на ногах. Сергею Петровичу предстояла тысяча
необходимых дел - увольнение со службы с "обходным листом", сдача продуктовых карточек
и тому подобные формальности, которые неизбежно сваливаются на голову советского
гражданина в подобном положении, хотя срок ему в лучшем случае дается три дня, а иногда
лишь несколько часов. Наталья Павловна с удивительным присутствием духа распоряжалась и
складывала вещи сына. Мадам, просидевшая всю ночь над починкой шерстяного свитера, взяла
на себя самое ответственное поручение - раздобыть денег - и с этой целью, захватив с собой
два серебряных подстаканника и старое бальное платье Натальи Павловны, отправилась на
Кузнечный рынок, обещая выручить не менее двухсот рублей и надавать по морде всякому, кто
вздумает ее надувать. Асю Наталья Павловна послала прежде всего к Нелидовым, без которых в
доме у Бологовских нельзя было представить себе ни одного важного события. Близость эта
между Натальей Павловной и Зинаидой Глебовной образовалась за последние несколько лет,
после того, как обе понесли столько потерь.
Отправляясь к Нелидовым, Ася после недолгого колебания спросила Сергея Петровича, с
которым вместе выходила из подъезда:
- Дядя Сережа, у тебя столько дел... Пошли меня к Нине Александровне, я сообщу ей,
чтобы она пришла проститься.
- Бесполезно, Асенька, она вчера уехала в Кронштадт, там подвернулся шефский концерт.
Она вернется только завтра. Я передал бабушке для неё письмо.
Ася остановилась.
- Вы даже не проститесь?! Господи, что же будет с ней?
Ася почти не спала эту ночь и теперь от бессонницы и от нервного возбуждения чувствовала,
что вся дрожит, когда стучала в черную дверь квартиры, где жили Нелидовы. Парадный
вход, как и в большинстве квартир в то время, был закрыт по непонятным соображениям
"управдомов", этой хозяйственно-шпионской единицы - самого мелкого представителя власти
на местах. Было только 8 утра и на лестнице темно, входная дверь приоткрыта и из кухни слышался
визгливый женский голос. Когда Ася постучала, никто не открыл, а крик продолжался:
- Своими глазами я свет у тебя из-под двери видела! Ты всю ночь электричество жгла -
цветы свои крутила! Умеешь жечь, умей и платить, вошь старорежимная!
- Я не отказываюсь платить, Прасковья Васильевна! Я заплачу, но неужели же в три раза
больше других? Поймите, что мне это очень трудно, - лепетал в ответ голос Зинаиды
Глебовны.
- Плати, говорю! А коли не заплатишь, сейчас сообщу фининспектору. Другие бы давно
донесли, это уж мы с мужем такие люди, что терпим. Так умей за то уважать людей и не спорь,
...Закладка в соц.сетях
