Жанр: Драма
Побеждённые
...илась.
- Передано с художественной правдивостью. Браво, Елена Львовна! - сказал Олег. -
Некоторые выражения вы, по-видимому, заучили наизусть.
- Почти все. Я столько раз все это слышала, - сказала она со вздохом.
- Страничка из истории! - подхватил Валентин Платонович. - Валенки и платок тут не
помогут - родинка на вашей щечке, Елена Львовна, слишком напоминает мушку маркизы; не
хватает только седого парика.
Ася держала на коленях щенка, которого все время тискала и ласкала:
- Щенушка, милый! Ты спать захотел, мой маленький? Сейчас я тебя пристрою в
колыбельку. Ушки вместо подушки, хвостиком прикроем нос, и заснешь сладко-сладко!
Олег заметил, что Валентин Платонович тоже смотрит на Асю; глаза их на минуту
встретились, и Олегу показалось, что его товарищ думает совершенно то же самое... "Не
уступлю!" - твердо решил Дашков.
- Господа, я, как признанный церемониймейстер, предлагаю продолжать, - заговорил
Фроловский. - Садись сюда теперь ты, князь.
- Не трепли, Фроловский, пожалуйста, мой титул, - сказал, усаживаясь в круг, Олег. - Не
следует заново привыкать к нему, чтобы не сказать при чужих. К тому же он бередит мне слух.
- Извини. Не буду, - ответил Фроловский. - Кто желает задать вопрос? Видно, начинать
опять мне? А ну-ка скажи, дружище, которая из присутствующих девушек тебе нравится больше
других?
Взгляд Олега упал на молчаливую печальную Елочку, сидевшую в стороне; ему почему-то
стало жаль ее, захотелось втянуть в игру и поднять во мнении окружающих...
- Вот уже не думал, что попаду в положение Париса! - громко сказал он. - А нравится
мне всех больше Елизавета Георгиевна!
Елочка вздрогнула и вся загорелась.
Ася, как попугайчик, спросила Олега то же, что он спросил ее:
- Что вы любите больше всего, не "кого", а "что"?
- Россию, - ответил Олег после минутного молчания.
- Россия не "что", а "кто", - неожиданно для всех строго и серьезно произнесла Елочка, и
глубоко сдерживаемое, потаенное чувство прозвучало в ее голосе густым красивым звоном,
будто где-то на далекой колокольне ударили в колокол.
Все умолкли на минуту, как будто упомянулось имя недавно скончавшегося близкого
человека.
- О! - воскликнул Валентин Платонович. - Мысль интересная, но обсуждение отведет
нас слишком далеко от вашей прямой задачи. Эту мысль мы обсудим за чайным столом.
Шура, который никак не мог успокоиться в вопросе о героизме, спросил Олега:
- Считаете ли вы себя героем - таким, как охарактеризовала Ксения Всеволодовна?
- Героев рождает эпоха и обстановка, а не всегда личные качества, - сказал Олег. - Я
видел сотни и тысячи героев среди офицеров и солдат и даже среди оборванцев-пролетариев во
враждебном лагере. Героями в наше время были все, кто не бросил оружие. Думаю, что я был не
лучше и не хуже других.
"Ну уже нет, - подумала Елочка. - Оценка слишком скромная! Командир "роты смерти" и
два Георгия! Но вслух не произнесла ни слова.
Между тем, Леля, Ася и Шура напали на Фроловского:
- А вы-то сами, наш церемониймейстер? Свой номер вы, кажется, зажуливаете? Теперь
ваша очередь!
Фроловский взял из передней фуражку, надел ее на затылок, взлохматил себе волосы, и
принял тупое и угрожающее выражение лица.
- Товарищи, - начал он зычным голосом, делая ударение на последнем слоге и словно
выдавливая из себя слова, - в дни, когда все советские гражданы, в том числе и мы - ударники
нашего завода - с небывалым подъемом трудимся на пользу социалистического строительства,
капиталистические акулы и их прихлебатели замышляют погубить молодую советскую
республику. С помощью кулаков, буржуев и белобандитов всех мастей они хотят насадить нам
снова ненавистный капиталистический строй. Но этому, товарищи, не бывать! Подлые
капиталисты просчитались - мы не дадим им сунуть к нам свои свиные рыла! Даром, что ли,
мы кровь проливали? В ответ на их происки мы - пролетарии завода "Красный Утюг" -
заверяем партию и правительство, а также товарища Сталина, что будем работать еще лучше и
еще бдительней будем следить, чтобы в наши ряды не закралось ни одного предателяконтрреволюционера,
особливо из белогвардейского охвостья. Товарищи, будьте бдительны!
Слушатели зааплодировали так горячо, будто были и впрямь рабочими завода "Красный
Утюг", собравшимися на митинг.
Шура Краснокутский, отбывая свой фант, сел к роялю и стал наигрывать кое-как "ДонГрея",
охая и жалуясь на свою судьбу. Услышав звуки фокстрота, Валентин Платонович
насторожился, словно боевой конь, и расшаркался перед Лелей, но та растерянно пролепетала:
- Я не танцую... Наталья Павловна и мама не позволяют... фокстрот.
- Господи, прости мне! Кажется, я уже во второй раз нарушаю благонравие этого дома! -
сказал Валентин Платонович. - Пройдемтесь разочек, милая маркиза, пока старших нет. Уж
неужели вовсе не умеете?
Леля робко положила руку ему на плечо.
- Попробую, только не проговоритесь при маме, пожалуйста! Я у вашей соседки танцевала
раз... Если мама узнает, она меня к ней не пустит.
Оба танцевали очень хорошо, но как только у двери послышался голос француженки, Леля
вырвалась из рук Валентина Платоновича.
- А ты, Дашков, что же не танцуешь? - спросил Фроловский, подходя к Олегу.
- Не умею и я, - ответил Олег. - Просидев семь с половиной лет в чистилище, не имел
возможности научиться, а в те годы, когда я был в числе живых, этого танца еще в заводе не
было.
- В чистилище? - повторил Фроловский, и лицо его стало серьезно. - Так ты уже отбыл
это? А я пребываю в приятном ожидании. Моя maman не засыпает раньше шести утра, все
ждет... Даже сухарей мне насушила и чемодан собрала на всякий случай.
Звуки вальса прервали их разговор. Валентин Платонович живо поймал Асю и закружил по
комнате, но почти тотчас им пришлось остановиться, так как Шура сбился. Воспользовавшись
паузой, Ася сказала тихо:
- Валентин Платонович, я вас хотела предупредить: не расспрашивайте Олега Андреевича
- у него все погибли и я заметила, что ему тяжело говорить.
Олег видел со своего места, что они переговариваются вполголоса и что Валентин Платонович
взглянул раза два в его сторону. Опять ревнивая досада всколыхнулась на дне его души.
Между тем, Ася и Леля побежали в спальню, где разговаривали старшие, и вытащили оттуда
Нину, умоляя ее сыграть им вальс. Нина должна была в этот вечер петь во втором отделении
какого-то шефского концерта и уже собиралась уезжать, но, уступая просьбам молодежи, села к
роялю. Если звуки фокстрота ничего не говорили сердцу Олега, то звуки знакомого вальса
расшевелили в нем воспоминание о вальсах в доме отца под эти же "Маньчжурские сопки".
Однако мысль, что Валентин Платонович сейчас подойдет к Асе и опять обнимет ее талию,
подхлестнула, и он поспешил пригласить ее.
"Какая прекрасная пара! - подумала Нина, проследив за ними глазами. - Ну, слава Богу,
что хоть сегодня он доволен и весел!" Наталья Павловна тоже наблюдала за порхающей
внучкой; глаза ее и Нины встретились, и обе без слов поняли друг друга - если бы не
постоянная опасность, нависшая над головой Олега, можно был бы мечтать о...
Француженка смотрела с умиленной улыбкой:
- Ma pauvre petite Sandrillone va bientot devenir une ptinccsse et plus tard une dame d'honeur
peut-etre!*
* "Моя бедная маленькая Сандрильена, она непременно должна стать княгиней, а потом,
быть может, и дамой высшего света!" (франц.)
Елочка из своего угла смотрела с укором: "Танцевать, когда Россия распята? Когда в лагерях
томятся его товарищи? Он после всего, что пережил, может танцевать?" Вечеринка все менее и
менее делалась ей по душе.
И уже с неприязнью думая о цветущих и все больше и больше хорошеющих Асе и Леле,
Елочка хмурилась: "Куклы! А у него за этот вечер даже улыбка стала глуповатой!" Он нравился
ей измученным и пламенеющим ненавистью, и ей хотелось видеть его всегда только таким.
Глава двадцать первая
Молодость, доблесть,
Виндея, Дон!
М. Цветаева.
Через два или три дня после вечеринки к Олегу зашел Валентин Платонович. Они долго
разговаривали, перебирая имена погибших и пропавших друзей и делясь фронтовыми
впечатлениями. Олег только теперь узнал, что Валентин Платонович состоял в союзе "Защиты
Родины и Свободы" и после разгрома организации некоторое время вынужден был скрываться.
- Выслеживали меня, как хищного зверя. Ночевал я то в лесу, то на стогу сена, то на
крестьянском дворе. Перебегал с места на место. Мать больше года не знала, где я нахожусь, а я
не мог подать ей о себе вести. Наконец один из товарищей по полку выручил: самый, понимаешь
ли, провинциальный офицеришко, грубый мордобойца, которого у нас в полку все сторонились,
оказался нежданно-негаданно партийцем - сумел вовремя переменить курс. Преподносит мне
этак покровительственно, с важностью: "Я тебя вытащу, если станешь нашим. У меня людей не
хватает, а я знаю тебя как лихого офицера. Хочешь - бери роту, только уж не подведи, дай
слово". Ну, от этой чести я, разумеется, отказался и попросил самое ничтожное местечко, чтобы
только заполучить красноармейский документ и таким образом замести следы. Получил справку,
надел шлем с "умоотводом" и шинель со звездочкой и сделался легальным. Дрянненькая эта
бумажонка до сих пор меня безотказно выручала и ни в ком не возбуждала подозрений. В моем
трудовом списке, а следовательно и в анкете, так и значится: с 1917 года по 22-й - красноармеец,
хотя таковым я являюсь только с девятнадцатого. Чин, правда, у меня незавидный был -
каптенармус! Ну да мы люди скромные - довольствуемся малым. В той же роте на должности
заведующего снабжением тоже был офицер. Свой свояка видит издалека - скоро мы с ним
сблизились и вместе изобретали остроумнейшие трюки ради наивозможно лучшего снабжения
родной и любимой Красной Армии: крупа у нас систематически подмокала, бутылки бились.
Отправим, бывало, отряд стрелков бить рябчиков в Вологодской губернии и хохочем вдвоем до
упада. Такой метод борьбы не в твоем вкусе, я знаю, но если иначе нельзя - хорошо и это!
Наша аристократия проявляет часто излишнюю щепетильность, а большевики не брезгуют
никакими методами.
Олег с некоторым раздражением перебил его:
- Да неужели же нам по большевикам равняться? Разве аристократизм только привилегия?
Если так, он уже не существует! Я считаю, что аристократизм понятие столько же внутреннее,
сколько внешнее; благородная порода осталась - у лучшей части дворянства еще на долго
сохранятся рыцарские черты и чувство чести, и это отнять у нас никто не властен! Такие люди
вызывают к себе доверие больше, чем люди другой среды. Я - офицер. Теперь часто говорят
"бывший" - почему? Никто не снимал с меня этого звания и не ломал шпагу над моей головой.
Валентин Платонович усмехнулся, и в усмешке его Олегу почудилось что-то вольтеровское.
- Вполне с тобой согласен, напрасно ты горячишься. Но а la guerre comme a la guerre*. Я не
считаю, что, получив документ и обличье красноармейца, я был морально обязан прекратить
борьбу. Я никому не приносил там присяги, я был и остался семеновским офицером; это как раз
то, что говоришь ты. Если бы попал к красным ты сам, полагаю, и ты бы стал радеть им на
пользу.
* На войне как на войне (франц.)
- Я прежде всего бы старался ускользнуть от них.
- Эта задача, разумеется, первоочередная, но она не всегда удается. Что прикажешь делать
тогда?
- Ты прав, Валентин. Я возражаю только против твоей фразы о щепетильности в методах.
- Я дважды пробовал ускользнуть к белым, как только оказался в прифронтовой полосе, -
продолжал Валентин Платонович, видимо, задетый за живое. - Оба раза неудачно. В Пскове
вижу: стоит бронепоезд, готовый к отходу, уже дымит, а командует знаменитый Фабрициус. Я к
нему. Шлем и знаки отличия долой, а для пущего пролетарского вида подвязал платком щеку:
кланяюсь в пояс, прошу подвезти к своим на соседнюю станцию. Дурачком прикидываюсь.
Разыграно мастерски было. Неустрашимый коммунист сжалился и разрешил, с отеческим,
впрочем, напутствием: "Смотри же, паренек, не трусь - дело будет жаркое!" Я забрался в вагон
и поспешно забился в угол с самым робким видом. Очень скоро начали свистеть пули - свои
тут, близко, а как прикажешь перебраться? В эту минуту Фабрициус проходит через вагон: "Ну
что, парень, трусишь? Наклал, поди, в портки?" Я ему в ответ в том же тоне, а при первой
возможности - к смотровой щели. Как на беду, Фабрициус прибегает обратно. Я шарахаюсь,
будто бы насмерть перепуганный, он смеется, но, видимо, что-то заподозрил и решил
наблюдать. Я только что метнулся на буфер, выжидая удобную минуту, чтобы спрыгнуть, как
слышу у себя за спиной: "А ты, парень, не очень-то трусишь! Говори, кто таков?" - И хвать
меня сзади за обе руки. Казалось бы, пропала моя душа! Ан, нет, выкрутился! Повинился, что
дезертирую, чтобы похоронить мать, и, проливая крокодиловы слезы, протянул красноармейский
документ. Фабрициус был человек с сердцем - опять я сухим из воды вышел, только что к
своим не перебрался. Последнее в конечном результате, пожалуй, вышло к лучшему.
Олег в свою очередь рассказал товарищу то, чему был свидетелем в Крыму. Валентин
Платонович выслушал, потом сказал:
- Со мной, кажется, вышло несколько удачнее в том смысле, что обошлось без ранения и
без лагеря, хотя бедствий и голодовок было достаточно. Тем не менее, оба мы в любой день
одинаково можем свергнуться в пропасть. Много ли надо? Чье-нибудь неосторожное слово, а то
так непрошеная встреча и - донос! Вот недавно зашел я в кондитерскую купить коробку
пирожных Елене Львовне, с которой мы вместе были в кино. Девушка спрашивает: "Кто этот
человек, который вас так пристально разглядывает?" Я поворачиваюсь - батюшки мои! Один
из союза "Защиты Родины". Едва только он заметил, что и я на него смотрю, тотчас отвернулся
и вышел. Испугался меня. Я тебя уверяю! Вот каково положение вещей! Однако все это ни в
каком случае не должно нам мешать жить полной жизнью. Во мне лично опасность только
обостряет жизнерадостность, а если я в один прекрасный день загремлю вниз - недостатка в
компании у меня не будет.
И после нескольких минут молчания он сказал:
- Очаровательные девушки у Бологовских, не правда ли? Я знал обеих еще девочками. В
них породы много. У лучших кавалерийских лошадок, - помнишь, щиколотку, бывало,
обхватишь двумя пальцами, - ножки этих девчонок нисколько не хуже. Тебе, вероятно, более
по вкусу Ксения. Ты любишь девушек в стиле мадонн, в ореоле невинности. А я нахожу, что
маленькая Нелидова интересней, пикантней. В ней есть, как теперь говорят, "изюминка".
Олегу показалось, что его приятель, говоря это, дает ему понять, что не намерен соперничать
с ним и не хочет, чтобы что-нибудь помешало их дружбе. Расставаясь, они обменялись крепким
рукопожатием, и Олег приободрился. "Не я один в таком положении: у Валентина, как и у меня,
все построено на песке, и, однако же, он считает возможным радоваться жизни и надеяться!
Пора встряхнуться и мне".
Он, наверно бы, не подумал этого, если бы слышал разговор, который вели два человека как
раз в этот вечер неподалеку от его дома.
- Ваше благородие, господин доктор! - окликнул безногий нищий человека лет сорока в
штатском, который быстро проходил мимо.
Тот обернулся:
- Какое я тебе "благородие"?! В уме ты?
- Да ведь вы - господин офицер, "доктор Злобин"?
- Ну да. Только не господин и не офицер, а товарищ доктор. Господ у нас с восемнадцатого
года нет, пора бы уж запомнить. Ты из моих пациентов, что ли?
- Так точно, товарищ доктор! В Феодосии ноги вы мне отнимали вместе с господином
хирургом Муромцевым, сперва левую, а после и правую. Сколько потом перевязок выдержал...
Как мне забыть-то вас?
- Понимаю, что не забыл, а только не нравится мне что-то твой разговор - не по-советски
и говоришь, и держишься! Вот и георгиевский крест нацепил... Ну для чего?
- А как же без Егория-то, ваше благородие? Егорий только и выручает. Прежние-то
дамочки как его завидят, так сейчас в слезы, да трешницу или пятерку пожалуют; вестимо, те,
что постарше. Молодые - тем все равно!
- Эх, ты! Ничему тебя жизнь не научила! Обеих ног лишился, а все еще не вытравилась из
тебя белогвардейщина!
- Так ведь, ваше благородие, товарищ доктор, война-то война и есть! Вот как мы, убогие
калеки, у храма Господня Преображения рядами сядем да начнем промеж себя говорить, так и
выходит: кто у белых, кто у красных - одинаково и ноги, и руки, и головы теряли.
- Пожалуй, что и так, а все-таки возразить бы тебе я мог многое, да некогда мне с тобой тут
философией заниматься. Скажи лучше, отчего ты не протезируешь себе конечности?
- Как это, ваше благородие?
- Отчего, говорю искусственные ноги себе не сделаешь?
- Ваше благородие, товарищ доктор, да как же сделать-то? Денег-то ведь нет. Сами видите,
милостыней живу. В царское-то время, может, за Егория мне что и сделали бы, а теперь - сами
видите, заслуги мои ни к чему пошли.
- А теперь у нас медицинская помощь бесплатна, и всякий имеет право лечиться. Пойди в
районную амбулаторию к любому хирургу, и тебе будет оказана квалифицированная помощь.
Пожалуй, я дам тебе записку в институт протезирования - я там кое-кого знаю.
Он вынул блокнот.
- Фамилия как?
- Ефим Дроздов, разведчик.
- Звания твои старорежимные мне не нужны, дурачина.
И он стал писать.
- Вот, пойдешь с этой запиской по адресу, который здесь стоит. Я попрошу сделать что
можно, чтобы протезировать тебе хотя бы одну конечность. Только Георгиевский крест изволь
снять и "господином" и "благородием" меня там не величай. Я ничего о себе не скрываю, но в
смешное положение попасть не хочу, слышишь?
- Слушаю, товарищ доктор! Премного благодарен. Посчастливилось мне за последнее
времячко: месяца этак два назад его благородие поручика Дашкова встретил, а теперича вас. И с
им тоже все равно как родные повстречались.
- Дашкова? Князя?! Ты уверен? Ты узнал его?
- Вестимо, узнал. Ведь я с их взвода. Постояли, поговорили...
- Дашков! Это тот, у которого было тяжелое ранение в грудь, кажется?
- Так точно, ваше благородие! Вы же их и на ноги поставили, дай вам Бог здоровья!
- Дашков... Он назвал себя?
- Никак нет! Я сам их окликнул, как и вас, а они тотчас подошли и ласково этак со мной
говорили. Сотенку я получил с их.
- Он не дал тебе своего адреса?
- Никак нет. К чему ж бы? Попросили о их не рассказывать, что здесь находится, я
запамятовал. Ну да ведь вы свой человек - тоже крымский, худого не сделаете.
- Так, все ясно. Ну, прощай. Завтра же поди с моей запиской.
И разговор на этом кончился.
В этот же вечер двумя часами позже в один из "особых" отделов шло телефонное сообщение
осведомителя:
- Имею все основания предположить, что в Ленинграде скрывается опасный контрреволюционер
- офицер-белогвардеец, бывший князь Дашков. Активный контрреволюционер.
Командовал "ротой смерти", отличался храбростью в боях, идейно влиял на окружающих. Был
ли у Деникина, не могу сказать, а у Врангеля был - могу совершенно точно заверить, так как он
лежал в Феодосийском госпитале, где каким-то образом избежал репрессий. Какие основания
предполагать? Видите ли, его примерно в оно и то же время опознали в лицо бывшая сестра
милосердия и бывший солдат - нищий. Оба сообщили мне... Что? Извольте, повторю: бывший
князь Дашков, имени и отчества не помню. Гвардии поручик. Возраст... Теперь примерно
должно быть лет тридцать... Наружность? Я его девять лет не видел! Тогда был высокий
красивый шатен, гвардейская повадка... Особые приметы? Да, пожалуй, что и нет... разве что
рубцы от ран... Было ранение черепа и, кажется, грудной клетки... Точнее локализировать не
берусь - забыл... Адрес медсестры? Это, видите ли, моя жена. Очень больная... Мне не хотелось
бы ее тревожить, притом и болтлива не в меру. Я попробую сам ее расспросить и если что-либо
поточнее узнаю - сообщу дополнительно... Адрес нищего? Не спросил! Дал маху! Впрочем...
погодите... его можно отыскать через институт протезирования. Берусь это сделать. Он и для
очной ставки может вам пригодиться. Я зайду потолковать в ближайшие же дни. Завтра не могу
- занят. Всего наилучшего!
ДНЕВНИК АСИ
30 марта. Во всем виноваты фиалки! Если бы не они, я не сидела бы за этой тетрадкой.
Было так: вчера я в первый раз пошла к Елизавете Георгиевне Муромцевой. Бабушка сама
послала меня, говоря, что пора и нам оказать ей внимание. Я купила на улице несколько
букетиков фиалок (это не наши фиалки - одесские). В комнате Елизаветы Георгиевны как
будто сконцентрирована та настроенность на высокую ноту, в которой она живет: порядок,
тишина, книги - здесь царство мысли! Я не утерпела и заглянула в две книги, где лежали
закладки. Это оказались "Роза и крест" и "Три разговора" Соловьева. Но ни то, ни другое я не
читала. Как мне нравится в Елизавете Георгиевне возвышенность ее мысли! Я терпеть не могу
разговоров про новую шубу, про зарплату, про тесто и магазины, а вот у Муромцевой этого
совсем нет - она всегда au-dessus*.
* Выше (франц.)
Когда она вышла в кухню приготовить чай, я осталась одна на несколько минут, подошла к
ее столику, чтобы разместить фиалки в вазочке, и, разглядывая фотокарточки в маленьких
рамках, нечаянно толкнула вазочку. Вода пролилась, а рядом лежала раскрытая тетрадь. Я
взглянула, не расплылись ли чернила, и совсем нечаянно прочитала несколько строчек. Это
оказался ее дневник, и там под сегодняшним числом было написано: "На меня наплывает мир
моей любви, в котором тысяча и тысяча глубин. Меня сводят с ума его горькая интонация и
изящество жестов. И в то же время я люблю в нем не внешний облик, и будь он изуродован или
искалечен, я бы любила его не меньше!"
Я остолбенела, когда прочитала. Я не сразу сообразила, какое преступление сделала:
бабушка много раз говорила, что прочесть без разрешения чужое письмо - такое же воровство,
как вытащить деньги из кармана, а тут еще, как нарочно, попалась такая большая значительная
фраза... Я тотчас решила, что выход из этого положения лишь один - тут же попросить
извинения. Я так и сделала. Елизавета Георгиевна простила меня, но пожелала узнать, какой
именно текст стал мне известен, и когда я процитировала, сказала очень серьезно: "Если уж вы
заглянули в мою душу, узнайте: эти строчки относятся все к тому же человеку - никого другого
я не люблю и любить не буду". И рассказала, что пишет дневник с 16-ти лет и всегда запирает
его в ящик, а ключ носит на шее рядом с крестиком. "В этом дневнике моя душа, - сказала она,
- до сих пор еще ни единый человек не прочел из него ни единой строчки, а перед смертью я
сожгу его". Все это меня очень заинтересовало. Я решила тоже писать дневник, тоже носить
ключик на шее и сжечь все перед смертью.
31 марта. Часто говорят вокруг меня, что теперь жизнь скучна и прозаична, и что из-за
трудных бытовых условий мы погрязаем в мелочах. А мне кажется, что многое зависит от нас
самих, и что те, которые так говорят, сами не умеют или не хотят сделать себе жизнь достаточно
прекрасной. Мелочам нельзя отводить значительного места - иначе они засосут! Надо уметь
жить искрой небесного огня, как говорили египтяне, или уж навсегда оставаться в квашне, как
Хлеб у Метерлинка. Я очень люблю "Синюю птицу" и, когда играю без воодушевления, всегда
кричу бабушке: "Я сегодня в квашне!" Вчера вечером я много и с увлечением играла сначала
"Арабески" и Шумана, потом "Баркароллу" Шуберта - Листа. Юлия Ивановна не позволяет
мне играть эту "Баркароллу", а я все-таки играю потихоньку. Бабушка сначала читала, а потом
оставила книгу и заслушалась. Новый жилец испортил нам вечер, так как стал стучать кулаками
в стену и кричать:
"Надоела ваша шарманка! Прекратите безобразничать!" А было только десять часов...
Бабушка очень огорчилась, я понимаю, почему: ей так грубо дали понять, что она не хозяйка в
своем доме.
1 апреля. Странное явление: я очень хорошо помню, что в раннем детстве я умела летать,
только я летала не так, как птица, а как бабочка - порхая над кустами в саду в имении у
дедушки. Я помню некоторые подробности, помню, как Леля стоит на лужайке - той, где были
ульи, - и говорит мне, что я не смогу подняться выше сирени, а я перелетела сирень и увидела
под собой ее чудесные, бледно-лиловые кисти, потом помню, полетела во двор и опустилась на
крышу каретного сарая. Вася и Миша стояли во дворе и увидели меня. Они показывали на меня
друг другу и даже целились в меня из игрушечного ружья. Братишка Вася это хорошо помнил.
Когда он умирал от сыпняка, он бредил, я раз вошла к нему, а покойная мама сидела с ним
рядом и спросила: "Ты узнаешь сестричку?", а Вася сказал: "Ты все еще летаешь или уже
ходишь по земле, как все?" Мама приняла это за бред, а я отлично поняла! Леля тоже еще
недавно помнила во всех подробностях мои полеты, а теперь вздумала уверять, что этого
никогда не было! Как же так - "не было"?! Я этих ощущений никогда не забуду! Теперь я
летаю только во сне, а это уже совсем не то, что наяву.
2 апреля. Господи, до чего же хорошо жить и сколько тепла и привета находишь в окружающих!
Я не знаю, совсем не знаю ни злых, ни плохих людей - или это мне так посчастливилось?
Из книг я знаю, что есть они, но в своей жизни не встречаю, разве что Хрычко, но они скорее
жалкие, чем дурные. Все вокруг меня так согревают своей любовью. Я уже не говорю о
бабушке, о мадам и о тете Зине, но вот те, кого я узнала за последнее время, - Нина Александровна,
Елизавета Георгиевна, Олег Андреевич, - какие они замечательные! Олег Андреевич
пришел к нам вчера вечером - его прислала Нина Александровна, чтобы передать мне
контрамарку в Капеллу на концерт, который будет в среду. Я играла на рояле по просьбе Олега
Андреевича. Мне кажется, ни Леля, ни Елизавета Георгиевна, ни Шура не любят и не понимают
так музыку, как Олег Андреевич. Елизавета Георгиевна и Шура не музыкальные, но у Лели
хороший слух, а между тем, в ее восприятии музыки чего-то не
...Закладка в соц.сетях
