Жанр: Драма
Побеждённые
...тся это добром!" И в самом деле, едва только переполнились
залы и двор и лестницы, как вдруг закрылись ворота и подъезды, и хлынувшие откуда-то заранее
припрятанные отряды ЧК оцепили здание (гостиницу около вокзала). Я помню, как рыдала моя
подруга по Смольному, она проводила туда жениха, отца и брата, радуясь, что они дожили до
прощения! Наше офицерство слишком доверчиво, оно привыкло иметь дело с царским
правительством, которое было немудрым, близоруким, легкомысленным, но воспитанным в
рыцарских традициях. Кто мстил побежденным? Когда сдалась Плевна, раненного султана
усадили в экипаж и пригласили к нему русского хирурга. А Шамиль? Его сыновей приняли в
пажеский корпус и допустили ко двору. В нетерпимости большевиков есть что-то азиатское!
Никакого уважения к противнику, ни признака великодушия ни в чем, никогда! Из этих ворот -
там, в Феодосии, - не вышел ни один человек.
Сегодня я весь день воображаю себе Олега в этой темной хибарке, на соломе. Никто не
перевязывал его ран, никто не ухаживал за ним. Он так нуждался в моей помощи, он был так
близко... Я плакала о нем в те дни с утра до ночи... Видит Бог, если бы я знала, где его искать, я
бы пришла, я бы не побоялась, но я не знала, не знала. Так было суждено!
Полковник, который стоит в ожидании подачки, не решаясь просить... Он понимал, что
рискует, выходя из убежища, но голод... Голод решил все! Хорошо, что в черепную коробку
никому не проникнуть, и никто не может увидеть моих мыслей и той мощной яростной
ненависти, которая душит меня сегодня. Неужели ненависть эта не принесет никаких плодов?
Я не спала сегодня ночь под давлением все тех же мыслей. Без конца воображала нашу
встречу в хибарке. Вот я приблизилась, огляделась... Вот вхожу и тихо окликаю. Он приподымается...
Я рисовала себе даже этот жест. Осторожно меняю ему повязку, так осторожно, что он
не чувствует боли. Он кладет мне на грудь голову... Я замечаю, что у него холодные руки, и
закутываю его своим плащом... И на каждой детали я замирала, затягивая мгновение... Всю мою
действительную живую любовь я вкладывала в небывшее, в воображаемое... Узнает ли он когданибудь,
что я люблю его? Пройдет время, будут еще и еще встречи, и когда, наконец, он скажет
мне, что полюбил меня, я отвечу: "Люблю, давно люблю", но в этих тайных грезах, в том, что
ночи не сплю, воображая его раненым и гонимым, в том, что влюблена я даже в оттенки его
голоса, даже в жесты, - я не признаюсь никогда! Это умрет со мной. А ведь есть натуры как раз
противоположные - такие, которые, не чувствуя и сотой доли того, что чувствую я, найдут
потоки слов!
7 апреля. Он - первый, он же - последний. Ничем не поколебать теперь моей уверенности,
что встреча, пришедшая после такого испытания верности, - таинственна и значима! Как
неясная звездочка, мелькает мне вдали надежда, что здесь же кроется связь с освобождением и
спасением Родины. Я хочу, чтобы так было! Да будет так!
10 апреля. Я видела его - встретила у Аси. Когда после чаю он провожал меня домой, я
спросила, за что он получил Георгиевский крест. Он ответил: "За те шесть безумных атак, в
которые я увлек моих храбрецов". Но ничего не стал рассказывать.
11 апреля. Любовь смотрит ясными неослепленными глазами, хотя и говорят, что она слепа.
Я знаю, что именно я постигаю его индивидуальность со всеми ее тончайшими особенностями.
Именно мне, которая любит, один жест или слово открывает доступ в глубины и может
объяснить сложнейшие движения души. Идеализация любимого человека - выдумки! Любовь,
как раз любовь снимает покровы и позволяет проникнуть на дно другой души.
12 апреля. Мне показалось... О, как мне больно! Мне показалось... Я только что вернулась от
Бологовских. Он был там... опять был. Я заметила, что он смотрит на Асю так долго, так
особенно. Они улыбались друг другу, как люди, которых соединяет что-то, которые понимают
друг друга без слов. Потом, когда передавали по радио "Страшную минуту", они переглянулись,
и она смутилась, а он улыбнулся ей. Я никому не нужная была, чужая... О, да - любовь смотрит
ясными неослепленными глазами, и я увидела ясно, совсем ясно, что они влюблены! Я не знаю,
как у меня рука повернулась написать это, но ведь это правда!
13 апреля. Боже мой, неужели?!
14 апреля. Если бы оставалась хоть капля сомнения, но сомнения нет. Я вспоминаю еще
одну фразу, которая подтверждает открытие, сделанное мной. Случайно за столом заговорили о
том, как мало теперь не только благородных, но просто благообразных лиц. Ну хотя бы таких,
какие бывали раньше у наших крестьян, лиц, исполненных патриархального благородства, с
высокими лбами, с правильными чертами, с окладистой бородой - иконописных лиц. Теперь
такие лица остались только у стариков, а лица молодежи тронуты вырождением. Отсюда
перешли на женские лица, и он сказал: "Красивые женщины, может быть, и есть, но изящных
нет. Не знаю, как другим, а мне слишком яркая красота часто кажется вульгарной. Мне в
женском образе нравится одухотворенность, изящество, нежность!" Он взглянул мельком на
нее, и она тотчас опустила ресницы. Она великолепно знает, какие они густые и длинные, и
пользуется каждым случаем показать их. Природа дала ей слишком много. Нельзя было разве
дать мне хотя бы эти ресницы, которых оказывается довольно, чтобы свести мужчину с ума. Я
никогда никого не хотела пленять, ничьей красоте не завидовала, а теперь... Теперь меня словно
ядом опоили. Обида и зависть клокочут во мне. Я привыкла всегда говорить самой себе правду и
сознаю это.
15 апреля. Пока я вспоминала и грезила, эта девчонка сумела покорить - быстро и ловко
прибрать к рукам. Так вот она какая! Отнять у меня, у неимущей, мое единственное сокровище!
17 апреля. Так, значит, не мне суждено утолить его скорбь, сберечь его для спасения Руси,
вырастить в нем эту мысль, вернуть ему силы? "Те, кто достойны, Боже, да узрят царствие
твое!" Или мое самомнение безгранично, но я полагала, что миссию эту заслужила, выстрадала
- я, с моей великой скорбью за родную землю, я, которая как икона Скорбящей, впитывала в
себя все горести, разлитые вокруг, я, а не она, не эта девочка с ее улыбками и легкостью
бабочки; она еще ничего не пережила, ничего не понимает. Наше идейное родство, все
пережитое нами раньше - все оказалось для него пустяками по сравнению с ее физической
прелестью! Это какое-то чудовищное искажение божественной мысли, это неслыханная
ошибка... Это... Я не могу поверить! Если так будет, я, кажется, превращусь в дерево или в
камень. Я не знаю, как я теперь буду жить.
Глава двадцать третья
- Говорите же, Ася, что вы хотели сказать мне?
Длинные ресницы опустились под взглядом Елочки:
- Мне это очень трудно! Прежде чем прибежать к вам, я всю ночь плакала.
Брови Елочки сдвинулись:
- Прошу вас говорить, и говорить прямо - это единственная форма разговора, которую я
признаю. Случилось что-нибудь?
- Нет, ничего, а только... - Ресницы поднялись и снова опустились.
- Ася, уверяю вас, мне можно сказать все!
Опять поднялись ресницы:
- Видите ли, я ненавижу хищничество... там, где оно появляется, уже нет места ничему
прекрасному... Каждый хватает себе, отталкивает другого... Это безобразие!
- Согласна с вами. Но хищничество это лежит в человеке очень глубоко, и формы его очень
разнообразны...
- И все одинаково отвратительны, - перебила Ася. - Хватать... Отбивать... Я не хочу,
чтобы так было в моей жизни. - Она остановилась, точно ей сдавило горло.
- Что ж дальше? - тихо спросила Eлочка, уже предугадывая, что последует. - Дальше?
Ася как будто задохнулась.
- Олег Андреевич говорит мне чудесные слова, и я... Мне кажется, что он... мы... Скажите,
Олег Андреевич не тот ли офицер, который?.. Скажите правду! Если тот - я ему откажу, я
отвечу - нет, никогда! Вы спасли ему жизнь, вы узнали его раньше, чем я. Он дорог вам. Я ни
за что не хочу отнять у вас... кого-нибудь.
Наступила тишина. Только тикал будильник. Елочка смотрела мимо Аси в окно. Прошли
минуты три, потом четыре...
- Глупый ребенок! - прозвучал вслед за этим ее голос. - Откуда могла вам прийти в
голову такая фантазия? Ведь я уже говорила вам раз, что тот, которого я любила, погиб от удара
дубины или приклада.
- Да, говорили, но видите ли... Олег Андреевич лежал тоже в вашей палате, и его тоже
считали погибшим... Могли и вы думать, что он погиб, а он нашелся... В тех строках вашего
дневника, которые я прочла еще двадцать девятого марта, мне уже показалось, что вы о своем
любимом говорите уже как о живом - не так, как говорили мне в первый раз. А сегодня ночью
мне вдруг пришла мысль: не он ли этот человек?
И опять наступила тишина.
- Не он. Тот, кого я любила, не воскрес. Я ведь неудачница - для меня не случится чуда.
Ну а если б даже это был он, - и оттенок горькой иронии зазвенел в голосе Елочки, - что бы
вы могли изменить в ходе вещей? Вы не сумели бы заставить его полюбить меня вместо вас, а
только сделали бы его несчастливым. Это по меньшей мере было бы глупо, Ася. Я отвыкла от
мысли о замужестве, мужчины мне противны. Мне жертв не нужно, можете спокойно
наслаждаться жизнью.
Ася подняла ресницы, на концах которых дрожали слезинки:
- Вы так суровы со мной... Почему? Не думайте, что я болтаю зря, я в самом деле уйду,
если...
В третий раз наступила пауза.
- Так как это не он, то и уходить бессмысленно. Не бередите моих ран. Вам показалось
странно, что он из той же палаты? Еще странней было бы, если бы единственный спасшийся
оказался как раз "мой".
- Да, в самом деле! Не знаю сама, почему я вдруг вообразила... Извините, Елизавета
Георгиевна, что я вас взволновала. Вы так добры со мной и с бабушкой.
- Он уже сделал вам предложение?
- Нет, - ответила Ася шепотом.
- Говорил, что любит вас?
- Да... вчера мы ездили в Царское Село... Я была счастлива... Так счастлива!
- Не будьте легкомысленны, Ася. Если вы согласитесь выйти за Олега Андреевича, вы
обязаны думать не о себе, а о нем. Нет никаких данных, чтобы он доставил вам благополучие и
процветание. Не смотрите на жизнь сквозь розовые очки. Его вымышленная фамилия, его
анкета, его здоровье... Осложнений может быть множество. Взвесьте, чтобы не упрекать потом
- недостойно, по-бабьи. Этот человек очень горд и издерган.
Девушка приложила палец к губам, как будто говоря: "Не надо слов". Она бросилась на шею
Елочке и убежала... От нее пахло свежестью, как от сирени или молодой березки.
"Так вот что, вот что! Вся его мужская страсть - ей! А мне... мне - дружба в тяжелые
минуты, и только! Он теперь не вспоминает, как искал мою руку, - зачем вспоминать?" Ей
представились на минуту кровавые тампоны, которые вынимали из его ран, и от которых у нее
зазеленело в глазах... "Тогда были боль, жар, бред, отчаяние. Тогда была нужна я. А для счастья,
для поцелуев - другая, хорошенькая. Мужчины все чувственны. Она молода, мила, женственна,
мечтает о младенце... О, это она получит! Она получит все, но хватит ли у нее самоотверженности,
нежности, внимания? Где ей в восемнадцать лет понять всю глубину его издерганности и
усталости? Как бы она не оторвала его от мыслей о Родине! Запутает его в семейной паутине. Со
мной было бы иначе, совсем иначе!" Она встала и подошла к зеркалу. Посмотрела внимательно
на себя. Она должна была бы быть другая, совсем другая! Это ошибка, недоразумение! В жизни
нет справедливости - стой теперь и смотри, как счастье проходит близко, совсем близко, но
мимо... Мимо! С тоски хоть на стенку бросайся, а до старости еще так далеко. Сколько еще
будет летних вечеров и лунных ночей, которые своей непрошенной, ненужной прелестью будут
кричать в уши: "И ты могла бы быть счастлива!"
В дверь постучала Анастасия Алексеевна.
- Елизавета Георгиевна, извините, голубушка, что я к вам опять суюсь без приглашения. Я
к вам по делу.
- А что такое? - Елочка продолжала стоять в дверях и не приглашала гостью войти. Как
противна ее навязчивость! Какое у нее может быть дело? Клопов давить и носки штопать?
Тоска, о, какая тоска! Она разлита во всем: в чистоте и аккуратности этой слишком знакомой
комнаты, которая выскоблена, как кухня голландской хозяйки; в одинокой чашке крепкого чаю,
допить который помешало появление Аси; в томике Блока, который выгрыз ей душу мечтами; в
сестринском белом халате, который напоминает госпиталь; а больше всего в портрете матери,
которая передала ей свои интеллигентные, но некрасивые черты, однако сама все-таки была
счастлива. Впрочем, виноват не портрет - всего больше источает тоску флакон на туалете с
остатками духов "Пармская фиалка".
Анастасия Алексеевна мялась на пороге:
- Подумала я, что следует рассказать... опять... этот... как, бишь, его?.. Аристократическая
фамилия... Дашков, поручик...
Елочка вспыхнула:
- Зачем вы треплете это имя? Я вас просила забыть о нем!
- Знаю, знаю, миленькая! Дайте рассказать, не сердитесь! Я для вас же стараюсь, когда вы
выслушаете, так еще похвалите. Ох, задохлась я и устала. Сесть-то позволите?
Сконфуженная Елочка поспешила усадить Анастасию Алексеевну и притворить двери.
- Чудное дело, голубушка! - заговорила та. - Сдается мне, что этот гвардеец, Дашков
жив. Может, вы что и знаете, да мне не говорите?
- Как так жив? С чего вы взяли? - Елочка уже овладела собой и была настороже. -
Рассказывайте, рассказывайте все, что знаете!
- Видите ли, Елизавета Георгиевна, пришел ко мне вчера муж. Не в урочное время,
приветливый этакий... О том о сем покалякал, а потом давай расспрашивать про поручика.
Гляжу - норовит незаметно выведать, ровно кот меня обхаживает. Думает, что я вовсе дура, а я
хоть и припадочная, а сейчас смекнула, что ради этого только он и пришел.
- Что ж спрашивал? - с невольным содроганием спросила Елочка.
- Начал с того, точно ли, что два ранения. Незаметно этак подъехал - вот, дескать,
помнишь ли, какие случаи тяжелые бывали? На этом я попалась - поддакнула, ну а после
насторожилась. Всякие это подробности подай ему: имя да отчество, брюнет или блондин, да
верно ли, что красив, да локализацию ранения. Это, говорит, раненый из твоей палаты, мы,
врачи, с утра до ночи в перевязочной да в операционной. Перед нашими глазами все равно что
калейдоскоп - носилки да носилки... Где уж запомнить каждого! А ты, мол, должна помнить -
он лежал долго, сколько ты около него вертелась! Ради вас взяла я тут грех на душу -
понапутала! Сказала, что кроме виска ранен поручик был в правую руку, с волосами тоже сбила
- уверила, что рыжеватый блондин, а он ведь темный шатен. Ну а имени и отчества я и в самом
деле не помню. Потом пристал муж ко мне, точно ли в больнице "Жертв революции" Дашков
мне померещился? Может быть, это было у Водников, говорит (оттого, что я примерно в эти дни
у Водников замещала). Это мне было на руку: у Водников, отвечаю, у Водников! Нарочно и
коридоры, и выходы водниковской больницы ему расписала.
- Поверил?
- Поверил всему, насчет раны только усомнился. Сдается мне, говорит, что путаешь ты чтото!
Задыхался он, помнится, - ранение было легочное. Нашлась я и тут: нет, говорю, задыхался
Малинин - подполковник, который рядом лежал. Запутался он, заходил по комнате... Потом
говорит: "Слушай, ты видишься с сестрой Муромцевой - устрой мне возможность с ней
поговорить, позови ее и сообщи мне. Я бы порасспросил ее незаметно. Я твоей памяти не очень
доверяю. Мне, говорит, в научном докладе нужно сослаться на легочное ранение с оперативным
вмешательством - не достает фамилии. Устрой это мне, только ей ни слова - навяжешь ей
свое, коли натрещишь, а мне важно первое ее слово - свежий след в памяти, поняла?" -
"Поняла", - говорю, а сама, как только он ушел, сейчас к вам. Знал бы он, какая передатчица,
может, поколотил бы меня!
- Он не должен знать и не узнает, - твердо сказала Елочка.- Ну, спасибо вам, дорогая. Я
приду завтра же. Постараюсь быть приветливой, говорить буду то же, что и вы. Перепутать его с
Малининым вы удачно придумали, только, пожалуйста, уж стойте на своем, не подводите! Он
может начать проверять нас на клинических деталях, на уходе. Все, что вспомните про Малинина,
относите к Дашкову, и наоборот. Не спутайтесь, пожалуйста, не спутайтесь! - она нервно
ходила по комнате,
- Спутать не спутаюсь, а только хотела я спросить вас... Стало быть, жив Дашков, коли
розыск идет?
Елочка молчала, обдумывая ответ.
- По всему видать, что жив, - продолжала Анастасия Алексеевна, - и понимаю уже я, что
дорогой вам. Жених ваш или, может?..
Красные глаза с любопытством поворачивались за девушкой.
Елочка, все так же молча, завернула остатки колбасы и масла и прибавила к этому
неначатый пакетик чаю.
- Вот, возьмите с собой, а теперь я с вами прощусь. Мне пора на дежурство собираться.
Итак, до завтра!
- До завтра! Да вы не беспокойтесь, Елизавета Георгиевна! Сделаю, что смогу! Видите, как
привязалось ко мне это имя. Теперь, если что случится с этим человеком - если поймают да к
стенке, - ведь он от стенки прямо ко мне, уж ведь я знаю. Счастливая вы, Елизавета Георгиевна,
счастливая, что спите спокойно, что ничего-то у вас на совести нет. А я вон с таким Иудой
связалась и духу не хватает разделаться.
Она вышла. Елочка стояла не шевелясь.
Олег стоял у телефона, обсуждая с Асей планы на ближайшие дни; а Надежда Спиридоновна,
нетерпеливо вздыхая, демонстративно прохаживалась тут же. Забыв об учтивости, Олег
ничего не замечал, и счастливая улыбка не сходила с его губ. Как только он повесил трубку,
Надежда Спиридоновна тотчас протянула к ней руку, похожую на лапу аиста. Но как раз в эту
минуту раздался телефонный звонок, и девичий голос спросил: "Можно Олега Андреевича?"
Старая дева с легким шипением окликнула уже удалявшегося донжуана и пробормотала что-то о
том, что для таких длительных разговоров с девицами телефон следовало бы иметь свой
собственный, а не общего пользования, но Олег, по-видимому, пропустил это мимо ушей.
- Я слушаю, Елизавета Георгиевна! Рад слышать ваш голос! Дело? Приду с удовольствием.
Когда прикажете? В воскресенье я целый день занят. В понедельник? Прекрасно, я буду.
Надежда Спиридоновна только плечами пожимала: "Боже мой, второе рандеву!
Современные девушки совершенно бесстыдны!"
Олег почти тотчас очень галантно попросил у нее извинения и, отыскав ей по справочной
книжке требуемый номер, принес к телефону для нее стул. Этим он в два счета восстановил
пошатнувшуюся благосклонность.
В комнате его ждал сюрприз: там, за письменным столом Мити, расположилась, как у себя
дома, Катюша. Она, видите ли, записалась у себя на службе в кружок французского языка и
первые два занятия уже пропустила... Так не может ли он помочь ей? Было ясно, как Божий
день, что французский язык только предлог... Не желая оказаться с Катюшей наедине, Олег, не
входя в комнату и прислонясь к косяку открытой двери, старался "отбить атаку", ссылаясь на
недостаток времени. Попросту выставить ее он не мог. "Не позавидуешь тому, кто клюнет на
эдакую дуру, - думал он, оглядывая Катюшу и слушая ее стрекот. - Уж лучше пойти к
"прости Господи", там, по крайней мере, заплатил и ушел, а с этой... Изволь выслушивать
всякий вздор. А голос до чего противный!" Проходившая к себе Надежда Спиридоновна
оглядела их с таким удивлением, что Олег закусил губы, чтобы не рассмеяться. Зато Нина,
пробегая по коридору, обменялась с ним взглядом, говорившим: "Что, пора выручать?" Через
минуту она выискала предлог и позвала Катюшу в кухню.
- Благодарю вас, - сказал он, когда Нина пробегала обратно.
- Не стоит благодарности! - засмеялась она.
Олег взялся было за книгу, но как раз, словно стайка воробьев, налетели Мика и двое его
друзей "зубрить" дарвинизм, и Олег, уступив им поле действий, пошел на кухню. Там было
очень оживленно. Аннушка в белом переднике пекла пышки из белой муки на молоке! Около
нее в ожидании подачки разложили хвосты кот и щенок, а позади них, томимый, по-видимому,
теми же надеждами, расположился Вячеслав с неизменной тетрадью. Олег присоединился к
обществу, усевшись с книгой на подоконник. В этой квартире Аннушка являлась самым
зажиточным элементом. Все прочие по сравнению с ней были просто голь перекатная. У
Аннушки водились крупчатка, сало, квашеная капуста и тому подобные деликатесы советского
времени. По воскресеньям она неизменно пекла пирог; если она жарила блины, то они плавали в
масле. Нередко она отливала в миску собаке великолепных щей и такой щедрой рукой, что
вызывала завистливые взгляды по адресу собаки со стороны молодого, полуголодного мужского
населения квартиры. Она была не жадная и постоянно раздавала половину. Так и в этот раз:
вытащив из духовки лист, на котором сидели красиво разрумянившиеся пышки, она тотчас
отложила две для Мики и Нины, а затем обратилась к Олегу и Вячеславу, которые пользовались
ее особенной симпатией:
- Забирай кажинный ту, какая на его глядить.
Олег взял небольшую с краю, Вячеслав - самую крупную и, уписывая ее, нахваливал:
- Эх, вкусно! Душа вы человек, Анна Тимофеевна!
На пороге показалась Катюша.
- Чего выползла? Никто здесь по тебе не соскучился! - тотчас напустилась Аннушка. -
Глаза б мои на тебя не глядели! Опять свою линию гнешь? Крути с кем хочешь, а мальчиков
моих не трожь!
Олег невольно улыбнулся при мысли, что он кому-то может показаться мальчиком.
- Вы, Анна Тимофеевна, очень уж любите не в свои дела нос совать, - огрызнулась
Катюша, усаживаясь на табурет.
- Ах ты, паскудная! Никакого в тебе уважения к старшим! Даже барыни наши бывшие -
Надежда Спиридоновна и Нина Александровна - завсегда во всем со мной посчитаются, а эта в
глаза грубить! В комсомоле, что ли, вас так учат? Проституток там, видать, из вас делают, вот
что!
- Анна Тимофеевна, уж вы через край хватили! - сказал Олег.
А Вячеслав, вскочив, как ужаленный, гаркнул:
- Проституток в Советском Союзе нет, запомните, Анна Тимофеевна! В комсомоле же нас
учат, что женщина в чувствах своих свободна, и выказывать их для нее не зазорно! Ясно? - и
снова сел, словно урок ответил.
Речь Вячеслава вызвала в Олеге бурю сарказма:
- Неужто советская власть покончила с проституцией? Видит Бог, более могучей власти не
знала история! Вчера я позднее обычного возвращался домой; так вот, три или четыре раза
неизвестные особы заговаривали со мной. Одна попросила закурить, другая осведомлялась, как
пройти на какую-то улицу, третья поинтересовалась, нет ли у меня билета в кино. Я, грешным
делом, подумал, что это... Кто же были эти ночные тени на тротуарах, как по-вашему?
- Кто они были? - и глаза Вячеслава сверкнули искренней ненавистью. - Наследие
проклятого царского режима, вот кто!
Взгляды их скрестились - насмешливый Олегов и гневно-идейный Вячеслава. Олег решил
уйти, чтобы не продолжать ссоры. В эту минуту кто-то очень энергично постучал в дверь.
Принесли повестку для Катюши.
- Мама родная! - вскрикнула она, распечатав конверт, и выронила повестку, как будто
бумага обожгла ей пальцы.
- Что такое? - спросила Аннушка.
Олег, уже выходивший, обернулся.
- В ГПУ вызывают! В ГПУ, меня! Уж, кажется, я своя! Уж, кажется, советскую власть я
завсегда уважаю! Я - дочь рабочего! Никто никогда не слыхал, чтобы я...
Вячеслав строго осадил ее:
- Дура ты, что ли, Катя? Что ты орешь-то? Если советский гражданин нужен по какомулибо
делу органам политуправления, он должен прежде всего сохранять это в тайне, а не
трепаться направо и налево. Тебя и вызывают-то, может быть, только для того, чтобы собрать о
ком-нибудь сведения.
Неприятное чувство внезапно шевельнулось в душе Олега. В самом деле, может быть,
только для сведений, но вот о ком?
Едва успел он выйти в коридор, как из кухни послышался испуганный вскрик Вячеслава и
вопль Аннушки. Олег ринулся назад, в кухню: Вячеслав опрокинул свой примус, и на полу уже
растекался вспыхивающий керосин. Аннушка и Вячеслав бросились с ведрами к крану.
- Нельзя воду! - закричал на них Олег и сильным толчком повалил на пол шкаф. Все
вздрогнули от грохота и замерли в ожидании. Огонь не показывался.
- Всё, - сказал Олег и подошел было подымать шкаф, но из коридора выскочила Надежда
Спиридоновна с двумя картонками, а за ней по пятам Катюша с узлом и подушкой.
- Куда вы, сумасшедшие? Паникерши несчастные! - заорал Вячеслав.
- Остановитесь, огня уже нет! - крикнул Олег и подхватил Надежду Спиридоновну,
которая чуть не упала.
Обе женщины трусливо озирались. Потревоженные мальчики вбежали в кухню и в свою
очередь оглядывались, не понимая, что случилось. Олег и Вячеслав стали подымать шкаф.
- Эк меня угораздило! Чуть было беды не наделал. Ну, спасибо вам, Казаринов. -
бормотал Вячеслав.
- Запомните, что керосин нельзя заливать водой, - сказал ему Олег.
- Господи-батюшки! Уж и напужалась же я! Ажио ноженьки мои затряслися! - заголосила
Аннушка, опускаясь на стул.
- Мой шкаф! - завопила Надежда Спиридоновна, только теперь получившая способность
ориентироваться. - Почему на полу мой шкаф? Там простокваша, суп на завтра, фарфоровая
посуда...
Несчастный шкаф поставили на место и, когда открыли дверцы, обнаружили следы катастрофы:
великолепные кузнецовские блюда были разбиты. Старая дева схватилась за голову.
- Мои блюда! И мясные, и рыбные! Все пять штук! А я как раз намеревалась отнести их в
комиссионный! У других, небось, все цело! Такой уж в этой квартире порядок завелся, чтобы
обязательно подгадить старому человеку - Она с ненавистью покосилась на Вячеслава.
- Виноват я! - вступился Олег. - Но преднамеренности никакой у меня не было: я не
знал, чей это шкаф, но если б и знал - медлить было нельзя!
- Мне здесь урону рублей на триста, а ведь я на продажу вещей только и живу! - не
унималась старая дева.
- Успокойтесь, Надежда Спиридоновна! Я вам верну эти деньги из следующей получки...
- начал было Олег, но Вячеслав яростно обрушился на обоих:
- Посмеет эта старая ехидна получить их с вас - шею ей сверну! Еще немного - и нам не
выскочить, а она блюда свои старые жал
...Поділитися у соцмережах
