Жанр: Драма
Дитя эпохи
...т? - спросил он. - Примерно пятнадцать рублей.
Я мысленно взял тридцать процентов. Получилось четыре пятьдесят. Такова
была стоимость слова "лазер", произнесенного мною. У меня в желудке
образовался комочек холода, потому что я решил, что занимаюсь жульничеством.
Не знаю, может быть, оперные певцы за свои слова получают и побольше.
Но они их поют.
- Хватит на сегодня, - сказал Симаковский.
Он вручил мне один экземпляр страницы с легендой о Прометее, и мы
расстались. Я вышел от Симаковского, и уже на лестнице мне почему-то захотелось
послать это дело подальше. Впоследствии таких минут становилось
все больше.
Еще через день я позвонил Симаковскому, чтобы продолжить работу над
сценарием. К этому времени я уже кое-что придумал и раскопал корифеев
физики твердого тела. Тех, которые уже отдали себя человечеству полностью,
и других, у которых еще что-то осталось отдать. Шефу я ничего
пока не говорил.
Я позвонил, но Симаковского не оказалось дома. Не оказалось его и
спустя сутки, потом двое и трое. Я встревожился. Мне пришла в голову печальная
мысль, что Грудзь умер. Зря он все-таки умер, не успев отразить
служения людям!
Еще день я соблюдал траур, а потом на душе стало легко, потому что
все разрешилось само собой. Хорошо, что я ничего не сказал шефу!
Кончалась отведенная Грудзем неделя на сотворение сценария. Еще немного,
и я был бы вне опасности. Но тут мне позвонили на работу со студии.
- Мы ждем завтра сценарий, - сказал женский голос.
- С кем я говорю? - спросил я.
- С редактором передачи. Моя фамилия Морошкина. Зовут Людмила Сергеевна.
- А где Симаковский? - спросил я.
- Как где? - удивилась трубка. - Это вы сами должны знать. Как у вас
со сценарием? Передача включена в план. Сценарий должен быть завтра в
четырнадцать на столе у главного. До свидания!
Из этой речи мне очень не понравились следующие слова: "план" и "на
столе у главного". Такими словами не шутят. Я понял, что завтра в четырнадцать
на столе у главного будет лежать нечто, называемое сценарием.
Оно будет лежать там, даже если обоих авторов уже не будет в живых. Даже
если произойдет наводнение или на город свалится метеорит. Такова сила
слова "план".
Я поехал к Грудзю и до ночи ждал его у дверей квартиры, чем возбудил
подозрение соседей. Они по очереди звенели дверными цепочками и высовывали
носы из щелей. Им очень не понравилось, что какой-то тип прогуливается
по лестничной площадке. На мои вопросы о Симаковском они поспешно
захлопывали двери.
Когда я вернулся домой, жена подала мне телеграмму: "СРОЧНО ВЫЕХАЛ
ИРКУТСК ТЧК ПЕРВЫЙ СЦЕНАРИЙ СДАЙ САМОСТОЯТЕЛЬНО ТЧК ПРИВЕТ СИМАКОВСКИЙ".
- Привет, - сказал я. Телеграмма была из Казани.
- Связался с Грудзем - полезай в кузов, - сказала жена.
- Ненавижу каламбуры! - сказал я.
Ницоцо
Первый сценарий я писал от полуночи до шести утра. Шесть часов я, как
Прометай, отдавал себя людям. Слева я писал, что показывать, справа -
что говорить. Ни разу не перепутал. В кроватке светилось спящее личико
сына. Оно меня вдохновляло.
Перед своим мысленным взором я поместил экран телевизора и старался
заполнить его интересной информацией по физике твердого тела. Чтобы зрители
не очень скучали, я включил в сценарий музыку Баха, стихи Ломоносова,
репродукции полотен кубистов и песни Таривердиева. Время от времени,
следуя заветам Симаковского, я показывал огонь крупным планом.
В сценарии было очень много служения, горения и отдавания себя людям.
Летняя ночь давно кончилась, когда я написал: "Мы попросили доктора
физико-математических наук Виктора Игнатьевича Барсова рассказать о сегодняшнем
дне физики твердого тела". "На экране В. И. Барсов", - добавил
я слева. "Здравствуйте, шеф!" - виновато пробормотал я.
И тут заголосил сын. Жена встрепенулась, взглянула на меня и сказала:
- Ты что, рехнулся? Тебе же сейчас на работу...
- Знаешь, сколько это стоит? - спросил я, как Симаковский, потрясая
исписанными листами.
- Сколько? - спросила жена, просыпаясь по-настоящему.
- Не знаю, - сказал я. - Вероятнее всего, это бред. Но я сделал все,
что мог.
Я пришел на работу и спал там до обеда в фотолаборатории. Потом меня
разбудила лаборантка Неля, я отпросился у шефа и поехал на студию. Шеф
уже знал, что я сотрудничаю на телевидении по рекомендации заведующего
кафедрой. Поэтому он не чинил препятствий.
На студии в бюро пропусков мне выдали жетон и сказали, в какую комнату
идти. Я пришел в эту комнату.
Это было длинное помещение, уставленное письменными столами. Между
ними бегали люди, натыкаясь друг на друга. Каждый делал какое-то свое
дело. В конце помещения находилась дверь, на которой было написано
"Главный редактор". Справа, у окна, сидел юноша с длинными волосами и
смотрел через стекло в небо. Глаза его выражали тоску и отчаянье. Время
от времени юноша отрывал взгляд от неба и что-то писал на бумажке.
Слева у стола сгрудились какие-то люди, каждый из которых держал перед
носом лист бумаги. Они напоминали хористов на спевке. В центре группы
находился человек азиатского вида. Ему в ухо непрерывно шептала девушка.
Азиатский человек блаженно щурился, кивал и повторял одно загадочное
слово:
- Ницоцо... Ницоцо...
Вскоре я понял, что могу проторчать здесь весь день, но никто не обратит
на меня внимания. Меня обходили, как неодушевленный предмет. Как
несгораемый шкаф или дорическую колонну. Никто на меня даже не смотрел,
поэтому трудно было начать расспросы.
Внезапно дверь главного редактора распахнулась, и оттуда вылетела
растрепанная, как воробей, женщина. Она ринулась к графину с водой, на
ходу распечатывая пачечку таблеток. Руки у нее дрожали. Она забросила
таблетку в рот и запила водой. После этого женщина беззвучно выругалась.
Я даже понял, каким словом. Повторять его не буду.
Она уже хотела броситься обратно, но взгляд ее упал на меня. Я улучил
момент и быстро проговорил:
- Мне нужна Морошкина Людмила Сергеевна.
- Морошкина... - как бы вспоминая, повторила женщина. - Морошкина...
Это я.
И она вдруг залилась истерическим смехом, потом рухнула на стол и забилась
в рыданиях. Никто из присутствующих на это не прореагировал.
Только одна из окружавших азиатского человека женщин подошла к Морошкиной,
поставила перед ней стакан воды и сказала басом:
- Люсенька! Нельзя же так убиваться из-за этого монстра.
Морошкина подняла голову и вытерла платочком слезы. Потом она нашла в
себе силы улыбнуться мне. А я нашел в себе силы улыбнуться ей. Мы улыбнулись.
Морошкина, когда улыбалась, была ничего, симпатичная. Но улыбалась
она редко. Такая у нее была специфика труда.
- Я Верлухин, - сказал я. - Принес сценарий.
Морошкину будто подбросила катапульта. Она прыгнула ко мне и выхватила
сценарий. Первую страницу, отпечатанную на машинке Симаковским, она
проглотила, как голодающий, не пережевывая. На второй странице она
споткнулась.
- Почему от руки?! - взвизгнула Морошкина.
- А от чего нужно? От ноги? - безмятежно пошутил я.
Морошкина первый раз достаточно внимательно посмотрела на меня. Она
оглядела меня с головы до ног. Осмотр ее, по-видимому, удовлетворил.
Внешне я производил впечатление нормального человека.
- Вы что, первый раз? - уже сочувственно спросила она.
- Угу, - сказал я, краснея. Всегда немного стыдно, когда делаешь
что-то в первый раз.
- Пойдемте! - скомандовала Морошкина. - Быстрей!
И мы понеслись куда-то по коридорам студии. Встречавшихся людей мы
обходили, как слаломисты обходят палочки с флажками. Жалко, что не было
лыжных палок. Два раза я чуть не упал и все-таки умудрился угодить головой
в живот какому-то дяде. Как позже выяснилось, народному артисту республики.
Мы примчались в машинописное бюро.
- Девочки! - вскричала Морошкина. - Спасите! Монстр меня съест!
Она раздергала мой сценарий на листочки и сунула его пятерым машинисткам.
Машинистки открыли беглый огонь. Через пять минут все было кончено.
Морошкина сгребла в кучу перепечатанный в шести экземплярах сценарий,
и мы побежали обратно. Без трех минут два мы ворвались к главному
редактору. Морошкина бухнула ему на стол пачку листов и застыла в ожидании.
- Это что? - поморщившись, спросил главный. Он был мужчиной средних
лет. С бородой. В очках. Толстый и, видимо, уверенный в себе. Одет он
был с иголочки.
- Это "Прометей", Валентин Эдуардович, - ласково произнесла Морошкина.
- Даров читал? - спросил главный.
- Нет, - пролепетала Морошкина, бледнея.
- Впредь. Чтобы. Сначала. Читал. Даров, - сказал Валентин Эдуардович
так мягко, что Морошкина чуть не упала в обморок. Потом главный углубился
в сценарий. Он читал профессионально, сверху вниз и наискосок. Лицо
его при этом ничего не выражало.
- Ну, ничего, ничего... Принципиальных возражений нет, - сказал он,
прочитав. - Покажите Дарову.
Морошкина опять сгребла сценарий, и мы вышли пятясь. За дверью Людмила
Сергеевна порозовела и улыбнулась мне:
- Невероятно! Вы что, счастливчик? Обычно первый вариант сценария
действует на него, как красная тряпка на быка.
- Значит, я тореадор, - опять пошутил я. Никак я не мог понять, что
здесь не все имеют право шутить. Морошкина сразу стала серьезной. Даже
грустной.
- Желаю вам сохранить ваш оптимизм, - сказала она.
Мы нашли Дарова в студии. Шел тракт. Тракт - это, по-телевизионному,
репетиция передачи. Даров сидел в аппаратной перед восемью экранами,
расположенными в два ряда друг над другом. На всех экранах показывали
куриное яйцо крупным планом. На яйце был виден штемпель. Значит, оно было
диетическим.
- Уберите штемпель, - сказал Даров в микрофон.
В кадр влезла чья-то волосатая рука и повернула яйцо другим боком. На
мой взгляд, принципиально ничего не изменилось. Но Даров остался доволен.
- Так! - сказал он. - Что же дальше? Давайте, давайте!
На экране появилась та же самая рука, но теперь уже вооруженная молотком.
Я вдруг понял, что сейчас произойдет что-то страшное. И действительно,
рука сделала замах и что есть силы ударила молотком по яйцу. Яйцо
вдребезги разлетелось.
- Плохо! - резюмировал Даров. - Никуда не годится! Это вам не гвозди
забивать! Зритель на этом месте должен вздрогнуть. Давайте еще раз!
- Андрей Андреевич, осталось одно яйцо, - донесся из динамика жалобный
голос.
- Нет, я не могу так работать! - вскипел Даров. - Сколько вы приобрели
яиц?
- Десяток, - сказал тот же унылый голос.
- Вы, голубчик, домой покупайте десяток. Для яичницы, - саркастически
сказал Даров. - А у нас все-таки производство. Кончайте с последним!
Больше экспрессии!
Рука восстановила статус-кво, а потом с такой злостью долбанула по
яйцу, что даже скорлупы не осталось.
- Ну вот, - добродушно сказал Даров. - Вас, оказывается, нужно разозлить.
Потом старик повернулся к нам, поздоровался и принялся читать мой
сценарий. Вскоре ему стало тесно его читать, потому что Дарову нужно было
двигаться. Мы перебежали рысцой в коридор, где Даров стал прыгать со
сценарием в руках, шевеля губами, поднимая брови и тому подобное. У него
было удивительно много энергии для таких лет. Он вспотел, как бегун на
длинную дистанцию. Мне даже неудобно стало, что я заставил его расходовать
силы.
- Молодец, гусь! - воскликнул Даров, дочитав.
- Какой гусь? - не поняла Морошкина.
- Грудзь, наш Грудзь, - зсмеялся Даров. - Никак от него не ожидал. А
где он сам, кстати?
- В Иркутске, - сказал я.
- Позвольте, - сказал Даров. - Что за фокусы?
- А кто это писал? - спросила Морошкина, указывая на сценарий.
- Я писал, - сознался я.
- В общем, сыровато... - после паузы сказал Даров. - Но кое-что есть.
Вы когда-нибудь писали раньше?
Я сказал, что пишу с шести лет. В школе очень много писал. Сочинения,
контрольные работы, планы работы пионерского звена, а потом комсомольского
бюро. Затем писал в институте. Заявления, контрольные работы,
курсовые проекты, дипломную работу. Сейчас пишу на службе. Объяснительные
записки, заявления, отчеты, статьи, дипломные работы подшефным
студентам, отзывы, а недавно даже написал проект приказа по институту.
Кроме того, пишу письма, поздравительные открытки и телеграммы. В общем,
можно было научиться писать.
Даров сказал, что это не те жанры. А по-моему, жанр приказа ничем не
хуже повести и сценария.
Короче говоря, мой сценарий приняли в работу. Относительно договора
никто не заикнулся. Морошкина предложила мне начинать второй сценарий и
подготовить выступающего к сентябрю. То есть подготовить шефа.
Мы еще немного поговорили о сценарии. Про деньги ни гугу. Потом Даров
с Морошкиной принялись горячо что-то обсуждать. Я ничего не понимал в
разговоре. Он касался монстра Валентина Эдуардовича Севро, главного редактора.
Судя по их высказываниям, он был лихой рубака. Он только и делал,
что рубил сценарии и передачи.
- Слушайте, юноша, это вам пригодится, - предупредил меня Даров.
И я покорно слушал, как монстр зарубил какого-то Фонарского за то,
что Фонарский использовал в сценарии цитату какого-то Мызина, а нужно
было вставить туда цитату из сочинений какого-то Богдановича. Эти фамилии
мне ничего не говорили. Еще у несчастного Фонарского не был выстроен
изобразительный ряд, как они выражались. Но этого Севро почему-то не
разглядел, чем лишний раз подтвердил свою профессиональную непригодность.
Как-то потихоньку складывалось впечатление, что монстр - бездарь, да
и Фонарский тоже бездарь. Как я потом заметил, это вообще характерно для
творческих работников. Нет, не бездарность. Вы меня неправильно поняли.
Я говорю об этике отношений.
Как правило, если человек отсутствует - ну, например, уехал в командировку,
вышел в туалет, сидит дома и работает, просто сидит в другой
комнате или даже умер позавчера, - а о нем зашла речь, то он непременно
почему-то оказывается бездарью. Хорошо, если не карьеристом и проходимцем.
Это удивительно, но это факт.
Людмила Сергеевна назначила мне срок сдачи второго сценария и выразила
надежду на скорое возвращение Симаковского. Следующий сценарий нужно
было принести в начале сентября.
- Мужайтесь, юноша! Вы поняли, куда вы попали? - воскликнул Даров.
Я кивнул. Пока мне было интересно. Наивный теленок, которого ведут на
мясокомбинат, - вот кто я был. Противно вспоминать! Однако в тот день я
был даже доволен собой, и у меня мелькнула мысль, что я, вероятно, талантлив,
если так легко накатал сценарий.
Самодовольный теленок.
Я еще немного помахал на студии хвостиком и поехал домой. Я ехал в
трамвае и напевал бессмысленное слово "ницоцо". На мотив песенки об отважном
капитане. Немного омрачал настроение предстоящий разговор с шефом
по поводу его выступления. Но я решил не предупреждать его до отпуска.
Пусть погуляет.
Отдавание себя
Симаковский продолжал бомбардировать меня телеграммами.
"ЕДУ БРАТСК СИМАКОВСКИЙ". "ОТПЛЫЛ ИГАРКУ ТЕПЛОХОДОМ ПРИВЕТ СИМАКОВСКИЙ".
"ВЫЛЕТАЮ МАГАДАН СРОЧНЫМ ЗАДАНИЕМ КАЗАХСКОЙ ФИЛАРМОНИИ ГРУДЗЬ".
Может быть, он решил, что я буду переставлять флажок на карте?
Я никак на телеграммы не реагировал, а собирал материал для следующего
сценария. Тема была "Ядерная физика". Я давно питал к ней слабость.
Мне всегда хотелось быть ядерщиком, да еще теоретиком. И создавать картину
мира из головокружительных формул и понятий, которых на самом деле
нельзя понять. Просто принципиально невозможно. Их можно только чувствовать,
как музыку или стихи.
Но теоретика из меня не вышло. У меня был недостаточный крен мозгов
для теоретика.
Когда я учился в школе, я полагал, что могу все. Стоит только захотеть.
Можно было стать хоть Эйнштейном, хоть Ферми, хоть Курчатовым. А
вот не стал и теперь уже не стану.
Теперь мне предстояло писать о них, о гениях человечества. Но как популярно
растолковать старшим школьникам суть гениальности? Горение, служение,
отдавание...
Подошел сентябрь. Симаковский был в Ашхабаде. Шеф был в отпуске. Я
был в тоске. Никак не мог подобрать кандидатуру на роль Прометея по
ядерной физике.
Вдруг мне позвонила Морошкина.
- Срочно на студию, - замогильным голосом сказала она. - Приготовьтесь
к неприятностям.
Я к неприятностям всегда готов. Неприятностями меня трудно удивить.
Поэтому я, не моргнув глазом, отправился на студию. Морошкина встретила
меня и молча повела к главному. На этот раз он решил со мной познакомиться.
Он назвал свое имя, а я свое.
- Меня интересуют два вопроса, - начал Севро. - Где ваш соавтор? Есть
ли у вас ученая степень?
- Можно ли мне отвечать в обратном порядке? - вежливо осведомился я.
Должно быть, так разговаривают на международных конференциях.
- Пожалуйста, - сказал он.
- Нет, - сказал я. - В Ашхабаде.
Севро почему-то ничего не понял. Я ему растолковал, что у меня нет
ученой степени, а соавтор в Ашхабаде. Тогда он спросил, как дела со вторым
сценарием, и я показал ему тезисы. Ничему из сказанного мною главный
редактор не обрадовался. Он прочитал тезисы, откинулся на спннку стула и
принялся размышлять, постукивая авторучкой по моим тезисам.
- Положение катастрофично, - сказал он.
Морошкина достала таблетки.
- Почему? - спросил я.
- Вы не журналист и не кандидат. Это раз. Передача "Огонь Прометея"
должна отражать не только физику. Это два.
- Как? - удивился я. - Договоривались о физике.
- Мы с вами не на базаре, - внушительно сказал главный. - Никому не
интересно каждый месяц смотреть на физиков. У нас есть и другие ученые.
Передачу нужно делать на материале разных наук. Она станет объемнее. Надеюсь,
вам ясно, что с такой передачей вы не справитесь?
- Нет, - сказал я. - Не ясно.
- Какая у вас специальность? - задал риторический вопрос Валентин
Эдуардович.
- А у вас? - дерзко спросил я.
Морошкину чуть удар не хватил. Она вскочила со стула и замахала на
меня руками, как на муху. Будто хотела выгнать ее из комнаты. А я спокойно
ждал ответа. Терять мне было уже нечего. Севро закурил сигарету и
посмотрел на меня, сощурившись.
- Я историк, - сказал он.
- А я физик.
- Какое вы имеете отношение к журналистике?
- Такое же, как и вы, - сказал я.
Морошкина бессильно опустилась на стул.
- Хорошо, - сказал главный. - Сделайте нам сценарий на материале другой
науки. А мы посмотрим.
- Пока со мной не заключат договор, я ничего делать не буду, - сказал
я, очаровательно улыбаясь. Не знаю, откуда у меня бралась наглость. Я
каким-то шестым чувством почуял, что здесь нужно вести себя именно так.
Валентин Эдуардович на мгновенье потерялся. Он сделал несколько бессмысленных
движений: перевернул листок календаря, стряхнул пепел в чернильницу
и снял очки. Про Морошкину не говорю. Она вообще потеряла дар
речи.
- Людмила Сергеевна, заготовьте договор с Петром Николаевичем, - сказал
главный. - Ждем ваш сценарий, - добавил он зловеще.
Мы с Морошкиной вышли. Она посмотрела на меня со смешанным чувством
ужаса и уважения. Потом она достала бланк договора, я его заполнил и
расписался.
- Петр Николаевич, принесите текст выступления Прометея для первой
передачи,
- сказала Морошкина. - Кстати, Даров предложил нам с вами быть ведущими...
- Это можно, - кивнул я, пропуская ее слова мимо ушей.
Я размышлял, откуда взять текст выступления шефа. Придется ехать к
нему на дачу, как это ни печально.
В воскресенье я поехал к шефу. Шефа на даче не оказалось. Он загорал
на пляже. Я пошел на пляж, разделся и положил одежду в портфель. После
этого я отправился дальше в плавках, переступая через загорающих. Я боялся
не узнать шефа, я его редко видел обнаженным.
Наконец я его увидел. Шеф лежал на спине, блаженно посыпая себе живот
горячим песком. Рядом копошился его маленький внук. Ужасно мне не хотелось
портить шефу настроение. Но дело есть дело.
Я лег рядышком и поздоровался.
- А, Петя! - воскликнул шеф. - Какими судьбами? Что-нибудь стряслось
на работе?
- Стряслось, - сказал я.
Шеф сел и смахнул с живота песок.
- Вас приглашают выступить по телевидению, - сказал я. - Нужно рассказать
школьникам, чем вы занимаетесь.
- Ага! - сказал шеф. - Начинается! Это абсолютно исключено.
- Виктор Игнатьевич, - заныл я. - Что вам стоит?
- Нет-нет, не уговаривайте. Это профанация науки.
- Что такое профанация? - спросил я.
- Профанация - это когда крупный профан объясняет мелким профанам
посредством телевидения, чем он занимается... Петя, вы же физик!
- У меня двое детей, Виктор Игнатьевич, - промолвил я. - Я отец, а
потом уже физик.
- Простите, я не подумал, что это так серьезно, - сказал шеф.
- Детям нужно рассказать о нашей науке, - продолжал канючить я. Я почувствовал,
что нужно напирать на детей. И на своих, и на чужих. Шеф был
неравнодушен к детям.
- Ладно, - сказал шеф. - Я выступлю.
Он снова лег и отвернулся от меня. По-видимому, он мучился тем, что
пошел против своих принципов. Никогда не нужно иметь слишком много принципов.
Совести будет спокойнее.
Я немного подождал, чтобы шеф остыл, а потом осторожно намекнул ему
про текст. Шеф взорвался. Он вскочил на ноги и побежал купаться. Через
некоторое время он вернулся весь в капельках моря, которые быстро испарялись
с поверхности тела.
- Ну, Петя, я вам этого никогда не прощу, - сказал он. - Пишите!
Я быстренько достал из портфеля бумагу, и шеф продиктовал мне с ходу
свое выступление. По-моему, оно получилось блестящим. Даже мне было интересно
узнать в популярной форме, чем мы занимаемся. Я осторожно похвалил
шефа. Сказал, что он прирожденный популяризатор.
- Уходите, - сказал шеф. - А то мы поссоримся.
- Ссора между начальником и подчиненным недемократична, - сказал я. -
Вы меня можете уволить, а я вас нет.
- Петя, на вас отрицательно действует журналистика, - сказал шеф. -
Вы стали излишне остроумны.
Первая профанация
На следующий день я отнес Морошкиной текст выступления шефа. Я сам
его перепечатал на кафедральной машинке одним пальцем. На студии полным
ходом шла подготовка первой передачи. Людмила Сергеевна схватила текст и
убежала по инстанциям. А меня поймала миловидная девушка в брюках, оказавшаяся
помощником режиссера.
- Вас зовет Даров, - сказал она.
Я нашел Дарова в павильоне студии. Он расхаживал между столами и располагал
на них разные предметы. Все они имели отношение к физике. Ни
один из них не упоминался в моем сценарии.
Здесь была электрическая машина с лейденскими банками, электромагнит,
модель атома по Резерфорду и тому подобное. На центральном столике находилась
подставка с двумя угольными электродами. Это была электрическая
дуга.
По-видимому, Даров опустошил какой-то школьный физический кабинет.
- Ну как, юноша, смотрится? - спросил он, упорно продолжая называть
меня юношей.
- А зачем они? - сказал я, указывая на приборы. - К физике твердого
тела это не имеет отношения.
- Давайте, мой друг, исходить из следующего, - сказал Даров. - Зрителю
должно быть интересно. Он должен видеть что-то работающее, двигающееся,
прыгающее, мелькающее. Динамика! Ваши кристаллы малы, одинаковы и
неинтересны. Мы будем показывать дугу!
- С таким же успехом можно показывать мюзик-холл, - сказал я.
- Это мысль, - сказал Даров. - Мюзик-холл - это мысль. Куда мы его
присобачим?
- Перед выступлением Барсова, - предложил я.
- Правильно! Для оживляжа, - сказал Даров.
Только не пугайтесь этого слова! Оживляж - обыкновенный термин на телевидении.
Иногда там говорят "дешевый оживляж". Это почти ругательство.
А просто оживляж - ничего, это можно.
Итак, шефа собирались пустить с оживляжем. А мы с Морошкиной, как выяснилось,
должны были зажигать электрическую дугу и рассказывать обо
всех этих физических штучках, которые насобирал Даров. Некоторые из них
я вообще впервые видел.
На первом тракте все напоминало одесскую толкучку в выходной день. В
студии скопилось очень много народу: актеры, операторы, какие-то помощники,
которые таскали за камерами провода и возили туда-сюда микрофоны
на длинных палках, просто любопытствующие и мы с Людмилой Сергеевной. Не
считая кордебалета из мюзик-холла. Даров сидел наверху, в аппаратной, и
наблюдал нас на экранах. Изредка он говорил нам по радио, как нужно делать,
чтобы было лучше.
Лучше никак не получалось. Получалось хуже. Только я начинал вертеть
электрическую машину, как оператор отъезжал от меня, а актер в другом
углу зала начинал с завыванием читать стихи Ломоносова. Кордебалет
вздрагивал и делал ножкой на зрителя. Двадцать пять ножек сразу, потом
присед, разворот и опять ножкой - раз! Не надо никакой физики.
Слава Богу, не было шефа. Он бы не вынес этого гибрида физики с кордебалетом.
Шефа решено было пригласить прямо на прямой эфир. Я за него
поручился, что все будет в порядке. Потом я зачем-то зажигал дугу, а Морошкина
держала между дугой и объективом камеры темное стекло, чтобы камеру
не засветило. Людмила Сергеевна вела себя не очень уверенно, да и я
тоже волновался, хотя это была только репетиция.
- Еще раз от хорала! - крикнул голос Дарова в динамике.
Мы повторили от хорала Баха, на фоне которого кордебалет изображал
движение электронов, а я зажигал дугу. Во всем этом была какая-то мысль.
Но Даров ее пока нам не раскрывал. Все зависело от монтажа кадров, который
он там наверху осуществлял.
- Благодарю! - крикнул режиссер, и тракт кончился.
- Молилась ли ты на ночь, Дездемона?.. - пропел Даров, спускаясь к
нам.
Он был в творческом возбуждении, ему хотелось кого-нибудь задушить.
Так я понял. Он подскочил к электрической дуге и царственным жестом свел
электроды. Под пальцами Дарова вспыхнул огонь, и сам он стал похож на
старого, заслуженного Прометея.
- Вот как нужно делать, юноша! - воскликнул он.
Перед выступлением я очень волновался. Я волновался за шефа и мюзик-холл.
Мне показалось, что они будут шокированы друг другом. За день
до передачи я заметил
...Закладка в соц.сетях
