Жанр: Драма
Дитя эпохи
... будто ее облили кипятком.
Молодой человек в повязке между тем деловито перевел речь старика на
французский.
- Храни Господь Францию и Россию! - закончил старик.
Из рядов бризанцев вышла голубоглазая негритянка и поднесла генералу
хлеб-соль. Генерал взял хлеб-соль обеими руками и сразу стал похож на
пекаря. Впечатление усиливала белая панама, которая была у него на голове.
Вдруг бризанцы дружно запели, руководимые стариком. Песню мы узнали
сразу. Это была "Марсельеза" на французском языке. Генерал быстро передал
хлеб-соль Черемухину и приставил руку к панаме. Бризанцы спели
"Марсельезу" и без всякого перерыва грянули "Боже, царя храни".
Рука генерала отлетела от панамы со скоростью первого звука гимна.
- Это же "Боже, царя храни"! - страшным шепотом произнес Лисоцкий.
- Слышим! - прошипел Михаил Ильич.
Спев царский гимн, бризанцы затянули "Гори, гори, моя звезда..." Мы
облегченно вздохнули, и я даже подпел немного.
На этом торжественная церемония встречи была окончена. Вятичи разошлись.
С нами остались президент и переводчик.
- Господа, - сказал генерал, - мы очень тронуты вашим приемом. Откровенно
говоря, мы не ожидали услышать здесь наш родной язык.
Старик тоже в чрезвычайно изысканных выражениях поблагодарил генерала.
При этом он отметил его хорошее произношение.
- Вы почти без акцента говорите по-русски, - сказал он.
- Здравствуйте! - сказал генерал.
- Добро пожаловать! - кивнул старик.
- Да нет! - сказал генерал. - Почему, собственно, я должен говорить с
акцентом?
- Но вы же француз? - спросил старик.
- Я? Француз? - изумился генерал.
Кажется, только один я уже все понял. Ну, может быть, Черемухин тоже.
- Позвольте, - сказал президент. - Но господин переводчик переводил
вашу речь на французский язык для вашей делегации?
- Совсем нет. Он переводил для вас, - сказал генерал.
- Именно для вас, - вставил слово Черемухин.
- Господа! Господа! - заволновался президент. - Я ничего не понимаю.
Вы из Франции?
- Мы из Советского Союза, - отрубил генерал.
Президент и его переводчик посмотрели друг на друга и глубоко задумались.
- Как вы изволили выразиться? - наконец спросил президент.
Пришла очередь задуматься генералу. Он тоже оглянулся на нас, ища
поддержки.
- Советский Союз. Россия... - сказал генерал.
На лице президента отразилось сильнейшее беспокойство.
- Вы из России? - прошептал он.
- Да. Из Советского Союза, - упрямо сказал генерал.
- Простите, - сказал президент. - Это, должно быть, ошибка.
- Что ошибка? Советский Союз - ошибка? - вскричал Михаил Ильич.
- Он не понимает, что Россия и Советский Союз - синонимы, - не выдержал
я.
Этим я совсем сбил с толку Михаила Ильича. Генерал страдальчески
взглянул на меня, переваривая слово "синонимы".
- Он не знает, что это одно и то же, - разъяснил Черемухин.
- Как это так?
- A вот так, - сказал Черемухин со злостью. - Видимо, нам придется
объяснять все с самого начала.
Президент и переводчик с тревогой слушали наш разговор.
- Господа, - сказал президент. - Мы знаем, что в Российской импери
и...
- Нет Российской империи! - заорал Михаил Ильич. - Уже пятьдесят с
лишним лет нету таковой! Вы что, с Луны свалились?
Негры синхронно перекрестились.
- Надо отвести их к Отцу, - сказал переводчик.
- У Отца сегодня государственный молебен, - сказал старик, запустив
пятерню в бороду.
- Так это же вечером!
Президент оставил бороду в покое и попросил нас обождать, пока они
доложат Отцу.
- Кто это - Отец? - спросил генерал.
- Отец Сергий, патриарх всея Бризании.
- A-a! - сказал генерал.
Они пошли докладывать Отцу, a мы остались на аэродроме. Кэт с помощью
своего араба соорудила поесть. Мы съели ее колбасу с хлебом-солью и провели
дискуссию о Бризании. Когда генерал узнал, что еще на "Иване Грозном"
нам кое-что стало известно из Рыбкиных уст, он вознегодовал.
- Нельзя пренебрегать данными разведки! - сказал он. - Дайте мне
записи.
Я передал генералу конспекты Рыбкиных лекций. Михаил Ильич тут же углубился
в них.
- Алексей Буланов! - вдруг вскричал он.
- A что? Вы его знаете? - участливо спросил Лисоцкий.
- Нужно читать художественную литературу! - заявил генерал. - Граф
Алексей Буланов описан в романе "Двенадцать стульев". Гусар-схимник...
Помнится, он помогал абиссинскому негусу в войне против итальянцев.
- Точно! - в один голос закричали мы с Лисоцким.
- "Двенадцать стульев" - это не документ, - сказал Черемухин.
- Выходит, что документ, - сказал генерал.
- Неужели нас убьют? - вдруг печально сказал Лисоцкий.
Эта мысль не приходила нам в голову. Мы вдруг почувствовали себя выходцами
с другой планеты. Проблема контакта и прочее... A что если наши
братья по языку и бывшие родственники по вере действительно нас ухлопают?
Чтобы не нарушать, так сказать, стройную картину мира, сложившуюся
в их головах.
- Нет, не убьют, - сказал генерал. - Христос не позволит.
Таким образом, нам официально было предложено надеяться на Бога.
Вдруг со стороны домиков показалось какое-то сооружение, которое несли
четыре молодых негра. Сооружение приблизилось и оказалось небольшим
паланкином, сплетенным из лиан.
- Только для барышни, - сказал один вятич, жестом приглашая Кэт в
паланкин.
Кэт храбро влезла туда, и вятичи ее унесли. Араб-проводник потрусил
за паланкином. Мы начали нервничать. Генерал дочитал записи до конца и
задумался.
- Путаная картина, - сказал он.
- Видимо, в разных племенах разные обычаи. Рыбка был в Новгороде. Там
совсем не говорили по-русски. A здесь все-таки Вятка, - сказал я.
- Бывал я в Вятке... - зачем-то сказал генерал.
Тут пришел посланник от Отца. Жестами он приказал нам следовать за
собой. Генерал стал приставать к нему с вопросами, но вятич только
прикладывал палец к губам и улыбался.
- Глухонемой, черт! - выругался генерал.
- Отнюдь! - сказал вятич, но больше мы не добились от него ни слова.
Мы шли по главной улице Вятки и глазели по сторонам. Домики были
маленькие, похожие на стандартные. Отовсюду из открытых окон слышалась
русская речь.
- Определенно можно сказать лишь одно: они не те, за кого себя выдают,
-донесся из домика приятный голос.
- Но позвольте, они вовсе ни за кого себя не выдавали...
- Сумасшедшие, одно слово, - сказала женщина.
- Нет, вы как хотите, a в России что-то неладно, - опять сказал приятный
голос. - Да-с!
- Вечно вы, Иван Трофимович, преувеличиваете...
Мы миновали невидимых собеседников, плохо веря своим ушам. Опеределения,
которые употреблял я, они почему-то эпитетами не
- А ты вот не повторяй, не повторяй, если не понимаешь! Не мог он
такого сказать!
- Я сам слышал, - пискнул мальчик.
- Мало ли что слышал! Креста на тебе нет!
- Погибла матушка Россия. Он так сказал...
- Неужто опять убили государя? - ахнула женщина.
Наконец мы подошли к дому Отца. Он отличался от других строений. Дом
был сложен из пальмовых стволов на манер русской пятистенки. Стволы были
какие-то мохнатые, отчего изба казалась давно не стриженной. Наш провожатый
поднялся на крыльцо и постучал в дверь.
Патриарх всея Бризании
- Милости прошу! - раздался голос из дома.
Миновав темные сени, мы оказались в горнице. Посреди нее возвышалась
русская печь. Вероятно, это была самая южная русская печь в мире, поскольку
находилась она почти на экваторе. Приглядевшись, мы обнаружили,
что это не печь, a бутафория. Она тоже была сложена из пальм.
На печи, свесив ноги, сидел заспанный старик в длинной рубахе. В избе
было чисто. В красном углу висел набор икон. В центре традиционная Богоматерь,
справа от нее портрет Пушкина, a слева изображение бородатого
мужчины с эполетом.
- Алексей Буланов, - шепнул Черемухин, показав на икону глазами.
- Чепуха! - шепнул генерал. - Это Николай Второй.
- Садитесь, господа, - сказал старик с печки.
Мы уселись на лавку.
- Что ж, познакомимся, - продолжал старик. - Зубов моя фамилия. Сергей
Александрович.
Генерал по очереди представил нас. Зубов благожелательно улыбался и с
удовольствием повторял наши фамилии. К каждой он добавлял слово "господин".
- Мы прибыли из России... - начал генерал.
- Знаю, голубчик, знаю, - сказал старик.
- Может быть, вам тоже неизвестно, что в России произошла смена государственного
устройства? - вызывающе спросил генерал.
- Как же, наслышан, - ответил Зубов.
Он пошарил рукой по печке, и изба огласилась нежной музыкой позывных
"Маяка".
- Московское время восемнадцать часов, - сказала дикторша.
Мы инстинктивно сверили часы. Отец Зубов выключил транзистор и
спрятал его.
- Только - тсс! Никому! Умоляю!.. - сказал он, прикладывая палец к
губам.
- Мой народ еще не дорос.
- Почему вы не сказали вашему народу правду? - воскликнул Лисоцкий.
- Они ничего не знают о Советском Союзе! - выпалил Черемухин.
Патриарх с удовольствием кивал, прикрыв глаза. Мы уже думали, что он
заснул, как вдруг Отец Зубов открыл один глаз, отчего стал похож на курицу.
Этот глаз смотрел злобно и насмешливо.
- Зачем нервировать народ? - тонким голосом спросил Отец и вдруг без
всякого перехода добавил таинственно:
- Вы знаете, какой сейчас в России государь?
Вопрос был явно провокационный, но мы настолько опешили, что раскрыли
рты и отрицательно помотали головами.
- Кирилл Третий! - воскликнул патриарх и радостно засмеялся.
- Шизик, - шепнул Черемухин. - Все ясно. Нужно сматывать удочки. Это
не Бризания, a психиатрический заповедник.
- Я, знаете ли, господа, фантазер, - продолжал патриарх. - И потом
скучно, господа! Вот и меняешь государей со скуки. Сейчас замышляю скоропостижную
кончину Кирилла и восшествие на престол наследника Павла
Второго.
Генерал поднялся с лавки. Мы тоже встали.
- Мы вынуждены откланяться, - сказал генерал.
- A какие я выигрываю войны! - воскликнул патриарх. - Да сядьте, господа!
Я не видел русских шестьдесят пять лет, a вы уже уходите.
Отец Сергий явно увлекся. Глаза его горели сумасшедшим огнем. Длинные
руки были в непрестанном движении, как у дирижера. Старик излагал нам
историю России новейшего времени.
- Война с турками в тридцать четвертом году! Князь Ипатов с тремя
танковыми дивизиями взял Стамбул и заключил почетный мир. Граф Тульчин
бомбил Анкару. Каково?
Все стало ясно. Это у него был такой шизофренический пунктик. Мы
слушали сумасшедшего обреченно.
- Война с пруссаками! Разбили их вдребезги. Китайцев и японцев в сорок
седьмом гнали до Великой китайской стены. Государь Кирилл Второй пал
в этой кампании. Мир праху его!.. Скажу вам по секрету, господа, положение
на востоке до сих пор тревожное. - Патриарх перешел на шепот. - Военный
министр граф Растопчин просит святейший Синод благословить увеличение
военных ассигнований. Понимаете?
Я почувствовал, что мозги у меня сворачиваются, как кислое молоко.
- Так что вы очень неосторожно появились здесь со своей трактовкой,
-закончил отец.
- С какой трактовкой? - не понял генерал.
- Ваш взгляд на историю России последних десятилетий не совпадает с
официальным, - сказал Отец. - Я вынужден потребовать от вас отречения.
Народ взволнован... И вообще, господа, что вас сюда привело?
- Мы приехали в Бризанию по приглашению, - сказал Черемухин.
Старик очень удивился. Когда же он узнал о политехническом институте
в Бризании, то посмотрел на нас совсем уж недоуменно и выразил твердое
убеждение, что никакого института в Бризании нет и быть не может.
- Стойте! - вдруг сказал он. - Кажется, я начинаю понимать!
И патриарх вдруг залился диким хохотом. Он корчился на печке, пока не
свалился с нее, a потом продолжал корчиться на полу.
- Ну, москвичи! Ну, деятели! - вскрикивал он. - Наверняка это они!
Значит, Бризанский политехнический? Ох, умираю!
Он отсмеялся и заявил, что произошла страшная путаница, в которой виноваты
москвичи - административное племя, в котором живут бризанский император
и чиновники. По-русски они говорят плохо, сказал Отец, a император
просто самозванец.
- Так в чем же дело? Что с институтом? - спросил генерал.
Но тут вошел вятич, который привел нас к Отцу, и доложил, что народ
приготовился к государственному молебну.
- Простите меня, дела! - сказал патриарх.
Вятич вывел нас из избы. Через несколько минут оттуда вышел Отец Сергий
в рясе и направился на молебен. Мы последовали за ним.
Бризанская ночь
Пока мы шли по Вятке, сумерки сгустились. Отец Сергий вышагивал впереди,
его дряхлая ряса свободно болталась на нем. В сумерках он был похож
на призрaк. Мы миновали поселок и вышли на опушку джунглей. Все племя
было там.
Вятичи сидели вокруг высокого костра. Среди них была наша Кэт, которую
окружало несколько молодых людей, ведущих с нею непринужденную беседу.
Кэт улыбалась им и строила глазки. Судя по всему, она была довольна.
Молодые вятичи были сложены атлетически. Они рассыпались в комплиментах.
Кэт настолько увлеклась беседой, что не заметила нашего появления.
Старик подошел к костру и осенил народ крестным знамением.
- Дети мои! - начал патриарх. - Помолимся вместе.
И старик Зубов начал звучно читать седьмую главу "Онегина":
Гонимы вешними лучами,
С окрестных гор уже снега
Сбежали мутными ручьями
На потопленные луга...
Я смотрел на вятичей. Видимо, большинство из них и вправду были
детьми Зубова. В крайнем случае, племянниками. Их объединяло едва уловимое
сходство. Семья священника Зубова, три сына и дочь, пустили в Бризании
такие глубокие корни, что из них выросли молодые славянские побеги.
Это выражаясь фигурально.
Черемухин не умел выражаться фигурально. Он толкнул меня в бок и
сказал:
- Здорово поработали наши попы! Негров на все племя раз-два и обчелся!
Да и те старые.
"Как грустно мне твое явленье, весна, весна! пора любви!" - читал в
это время патриарх.
Молодые вятичи из окружения Кэт, воспламененные стихами, бросали на
нее нескромные взгляды.
Старик Зубов дочитал третью строфу и замолчал. Ему поднесли плетеное
кресло, он уселся и перешел ко второму пункту повестки дня. Второй пункт
тоже был традиционным. Он назывался "Новости из России".
Мы внутренне подобрались, готовясь к тому, что разговор будет о нас.
Но ничего подобного. Зубов читал последние известия. Это были своеобразные
последние известия. Старик обильно сдабривал сообщения "Маяка"
собственным творчеством.
- Государь реставрирует Зимний дворец, - говорил он. - Из Италии приехали
знаменитые мастера... Температура воздуха в Петербурге плюс восемнадцать.
Холодно, - прокомментировал отец. - На полях Ростовской губернии
хлеба достигли стадии молочно-восковой спелости. На Каме строится
большой автомобильный завод. Гигант! - гордо сказал отец. - Граф Малютин-Скуратов
продал свой футбольный клуб купцу Шалфееву за полмиллиона
рублей.
- Новыми? - вырвалось у Лисоцкого.
Генерал укоризненно посмотрел на него. Лисоцкий хлопнул себя по лбу.
- В общем, дела идут, - сказал отец.
- Как выполняется манифест от тринадцатого марта? - был вопрос с
места.
Патриарх раздраженно заерзал в кресле. По всей вероятности, вопрос с
манифестом был злободневен и остр.
- Плохо выполняется, откровенно говоря, - сказал Отец. - Государь
опасается, что открытие авиасообщения с Бризанией вызовет нежелательный
приток подданных в нашу провинцию.
- Бред, бред, бред... - тихо твердил Лисоцкий.
Черемухин с генералом хранили на лице участливое выражение, как у
постели умирающего. Я смеялся внутренним смехом.
- Значит, не будут летать? - спросил тот же вятич.
- Пока, слава Богу, нет! - отрезал патриарх.
- A эти откуда взялись?
Очередь дошла до нас. В ответ на поставленный вопрос отец небрежно
махнул рукой в нашу сторону и назвал нас социал-демократами, анархистами
и эмигрантами из Парижа.
- У них неверные представления о России, - сказал патриарх. -
Искаженные французскими газетами. Я уже открыл им глаза. Не так ли, господа?
И Зубов повернулся в нашу сторону.
Его взгляд ясно говорил, что необходимо быстро отречься. Иначе будет
плохо. Генерал и Черемухин потупились. Лисоцкий стал спешно завязывать
шнурок ботинка. Генерал сказал сквозь зубы:
- Петя, ответь что-нибудь. Ну их...
И тихо выругался обычным матом.
Я подошел к старцу, положил руку на спинку плетеного кресла и начал
говорить. Черемухин впоследствии назвал мою речь "Экспромтом для
сумасшедших на два голоса". Второй голос был Зубова. Старик вступал тенором
в ответственных местах.
- Друзья мои! - сказал я. - Представьте себе обыкновенное ведро.
Каким оно вам кажется, когда вы крутите ручку ворота и ведро поднимается
из колодца?
- Тяжелым! - выкрикнул кто-то.
- Я говорю о форме, - сказал я.
- Круглым! - раздались крики.
- Верно, - сказал я. - Но вот вы поставили ведро на сруб и взглянули
на него сбоку. Какой формы оно теперь?
После непродолжительного молчания чей-то голос неуверенно произнес:
- Усеченный конус...
- Правильно! - воскликнул я. Признаться, я не ожидал такой осведомленности
вятичей в геометрии.
- Ведро есть ведро, - значительно сказал отец Сергий, на всякий
случай определяя свою позицию.
- Конечно, ведро есть ведро, - быстро подхватил я, - но в том-то и
дело, что никто из нас не знает, что это такое на самом деле...
Вятичи совершенно обалдели. Я вконец заморочил им голову этим ведром.
- Мы получаем лишь представление о ведре, зависящее от нашей точки
зрения. И так во всем. Измените точку зрения, и одна и та же вещь изменит
форму, оставаясь по-прежнему непознанной вещью в себе...
Из меня лезли какие-то обрывки вузовского курса философии. Что-то из
Канта, кажется. Причем измененного до неузнаваемости.
Отец Сергий наконец понял, куда я гну:
- Господь учит нас о единстве формы и содержания.
- Пусть учит, - согласился я.
- Что значит - пусть? - раздраженно сказал Зубов. - Он учит! И не
нуждается в вашем согласии.
- Я хочу сказать, что Россия...
- Не трогайте Россию! - истерически вскричал Зубов.
- ...Россия с запада и юга выглядит неодинаково, - закончил я. Я чуть
было не сказал "изнутри".
Вятичи сидели подавленные, тихие, потерянные. Обманутый маленький
народ.
Патриарх встал с кресла, сделал шаг ко мне и неожиданно положил
ладонь на мой лоб. Я думал, что он меряет температуру. Но Зубов вдруг
громко сказал:
- Объявляю подданным Бризании! - и тихо добавил только для меня: -
Чтобы Россия у вас не двоилась, голубчик!
Потом он меня перекрестил и сунул полусогнутыми пальцами мне по
губам. Достаточно больно. Со стороны это выглядело как поцелуй руки
Отца.
Покончив со мной, патриарх проделал ту жу процедуру с моими попутчиками.
Огонь костра освещал их искаженные лица. Они были похожи на мучеников
инквизиции.
Таким элементарным путем Отец Сергий привел в порядок нашу точку зрения.
- Молебен окончен! - объявил патриарх и зашагал к дому.
Вятичи зажгли от костра факелы и небольшими группами разошлись кто
куда. В самой многочисленной и оживленной группе была наша Кэт. Скоро
тут и там на полянах вспыхнули небольшие костры. Молодежь стала веселиться.
- Что будем делать? - спросил генерал.
- Спать, - предложил Лисоцкий. - У меня голова раскалывается.
- Пошли искать гостиницу, - сказал Черемухин.
- Мы уже не гости, - сказал я. - Мы свои. Нам нужно строить дом.
Генерал опять выругался. A потом пошел в сторону избы Отца Сергия.
Лисоцкий с Черемухиным потянулись за ним. Я сказал, что погуляю немного,
подышу свежим воздухом.
Я ходил по ночным джунглям, неслышно приближаясь к полянам. Высоко
горели костры. Юноши и девушки сидели вокруг них, обнявшись и мерно
раскачиваясь. Широкие плоские листья каких-то растений нависали над
кострами и дрожали в потоках горячего воздуха. Искры взлетали столбом в
ночное небо Бризании. Вятичи раскачивались в такт стихам. У одного из
костров молодой человек, прикрыв глаза, читал:
Не дай мне Бог сойти с ума.
Нет, легче посох и сума;
Нет, легче труд и глад.
Не то, чтоб разумом моим
Я дорожил; не то, чтоб с ним
Расстаться был не рад...
Киевляне
Грустно мне стало от этих песен без музыки, от этого потерянного племени,
от этой непролазной глухой ночи. И я пошел спать.
Патриарх разместил нас у себя в избе. Когда я пришел, генерал уже
похрапывал, a Лисоцкий нервно ворочался с боку на бок на подстилке из
лиан. Я лег рядом с Черемухиным и спросил, какие новости.
- Завтра уезжаем, - сказал Черемухин.
- Билеты заказали? - спросил я.
- Петя, я вот никак не пойму - дурак ты или только притворяешься?
-прошептал Черемухин мне в ухо.
- Какие могут быть сомнения? - спросил я. - Конечно, дурак. Мне так
удобнее.
- Ну и черт с тобой! Мог бы вникнуть в серьезность положения, -
сказал Черемухин и отвернулся от меня.
Перед сном я попытался вникнуть в серьезность положения, но у меня
ничего не вышло. Я устал и уснул.
Проснулся я ночью от непривычного ощущения, что кто-то стоит у меня
на груди. Я открыл глаза и увидел следующее. Отец Сергий в своей рясе
поспешно снимал с полки иконы. Генерал стоял рядом и светил ему свечкой.
Возле меня на спине лежали испуганные Лисоцкий с Черемухиным, держа на
груди по тому Пушкина. Такой же том лежал на мне. Это было то самое
собрание сочинений, которое мы привезли из миража.
Том генерала валялся на его подстилке.
- Бог с вами, - говорил Отец, заворачивая иконы в холщовую ткань.
-Оставайтесь! Только не выпускайте молитвенники из рук. Иначе будет худо.
За окнами избы слышались приглушенные крики.
В избу вбежал курносый президент, который встречал нас на аэродроме,
и воскликнул:
- Отец! Они прорвались!
- Иду, иду! - отозвался патриарх, упаковывая иконы в старинный кожаный
чемодан.
- Что будем делать с англичанкой? - спросил президент. В это время в
сенях послышались возня, потом звук, похожий на звук пощечины, и крик:
- Пустите!..
Это был голос Кэт. Я, естественно, вскочил с томом Пушкина в руках,
на что генерал досадливо сказал:
- Лежи, Петя! Не до тебя!
В избу ворвалась Кэт. Сзади ее держали за руки, но она энергично освободилась
и прокричала в лицо Отцу:
- Я не англичанка, к вашему сведению! Я русская!
- Ах, мадемуазель, при чем здесь это? - сказал президент.
- Что вы хотите? - спросил Отец.
- Бежать с вами, - сказала Кэт. - Остаться в Вятке. Навсегда.
- Ишь ты... - покачал головой патриарх.
- Отец, разреши ей остаться, - раздался из сеней хор мужских голосов.
- Нам нужны русские мужчины, a не женщины, - сказал Отец. Потом он
взглянул на нас и поморщился. - Нет, это не мужчины, - сказал он.
- Я справлюсь, - героически заявила Кэт.
- Хорошо, - махнул рукой патриарх.
Кэт подскочила к нему и поцеловала. Потом она подлетела к нам, сияя
так, будто сбылась мечта ее жизни. Может быть, так оно и было.
- Прощайте! - сказала Кэт. - Я вас никогда не забуду.
Глаза у нее горели, a тело под туникой извивалось и дрожало. Скифская
дикость проснулась в Кэт, наша англичаночка нашла свое счастье. Сильные
руки юношей подхватили нашу попутчицу, и мы услышали за окном ее радостный
вольный смех.
- Прощайте, господа! - сказал Отец. - Желаю вам благополучно
добраться до России... В чем сомневаюсь, - добавил он прямо.
Мы что-то промямлили. Отец вышел. Президент вынес следом его чемодан.
Через минуту шум на улице затих. Потом он снова возник, но уже с другой
стороны. Это был совсем другой шум. Непонятная речь, свист и топот.
- A что вообще происходит? - наконец спросил я.
- Ложись! - скомандовал генерал, как на войне.
Я лег с книгой. Генерал лег тоже. Мы лежали, как покойники, с молитвенниками
на груди, смотря в потолок.
Пролежали мы недолго. Скоро в избу ворвались какие-то люди, голые до
пояса и в шапках. В руках у них были копья.
Генерал не спеша встал и повернулся к пришедшим. Затем он величественно
перекрестил их томом Пушкина, держа его обеими руками. "Плохи наши
дела, если Михаил Ильич косит под священника", - подумал я.
- Благослови вас Господь, киевляне, - сказал Михаил Ильич голосом
дьякона.
Киевляне нехотя стянули шапки и перекрестились.
- Мы православные туристы, - продолжал генерал. - Нам необходимо вылететь
в Европу.
- Тулисты? Елопа? - залопотали киевляне. Потом они наперебой стали
выкрикивать, как на базаре:
- Сусоны голи! Сусоны голи!
- Я не понимаю, - покачал головой Михаил Ильич.
Из рядов киевлян вынырнул мужичонка, у которого в каждой руке было
что-то круглое и темное, похожее на грецкий орех, только гораздо крупнее.
- Сушеные головы! - воскликнул Лисоцкий.
- Сусоны голи, сусоны голи! - закивали киевляне.
- Они хотят продать нам сушеные головы, - шепнул Черемухин.
- Нет валюты! Валюты нет! - прокричал генерал. При этом он выразительно
потер пальцем о палец и развел руками.
Киевляне спрятали головы и вывели нас на улицу.
Вятка была пуста. Набег киевлян не принес желаемого результата. Ни
одного пленного они не захватили. Патриарх Сергий со своим племенем
скрылся в необозримых джунглях.
Единственным трофеем киевлян были оставленные чемоданы Кэт. Киевляне
потрошили их прямо на улице. Мелькнул синтетический купальник, в котором
Кэт загорала на синтетической травке, пошел по рукам пробковый шлем,
платья и украшения. В другом чемодане были доллары. Пачек двадцать. Киевляне
принялись их делить.
Сердце у меня сжалось. И не от вида грабежа, нет! Я подумал, как
счастлива теперь англичанка, бывшая миллионерша, если она с легким сердцем,
смеясь, оставила навсегда свои синтетические шмотки с долларами и
ушла в джунгли.
Киевляне посадили нас на слона, всех четверых, и повезли в Киев.
Откровенно говоря, мы устали от впечатлений. Поэтому Киев воспринимался
нами как ненужное приложение к поездке. Абсолютно ничего интересного.
Хамоватые киевляне, печки для сушки голов, заброшенная церковь
с портретом Пушкина...
Закладка в соц.сетях
