Жанр: Драма
Дорогой мой человек 3. Я отвечаю за все
...же" перестать
устраивать "цирк". Салову, тому самому, который отпустил ему мрамор и трубы, пообещал
вообще "навеки отказать во врачебной помощи, если он не перестанет жрать под одеялом
соленые грибы". И запретил морфин артисту, который уж больно жалостно стонал и которого
он заподозрил в том, что тот - начинающий наркоман.
Но, в общем, гроза прошла стороной, хоть Богословский и думал про себя, что он теперь
"другой". Настолько "другой", что в четверг он отказался беседовать с Надеждой Львовной
перед тем, как Сашу Золотухина повезли в операционную.
- Хватит разводить мармелад, - сказал он сестре Анечке. - Вчера вечером
отбеседовались, у меня язык не казенный...
Вся эта фраза была произнесена только потому, что Богословский волновался. А вдруг
все-таки? Нет, черт подери, нет!
- Что вы ворчите? - спросил Устименко, который находил время ассистировать ему
всегда, когда Богословский этого хотел. А хотел он работать с Володей постоянно. Это тоже
были старческие, суеверные штуки, вроде того карандашика. Или, вернее, карандашик был
привычный, удобный, как и Устименко. На них на обоих можно было положиться. Но тут же
Богословский рассердился на себя за то, что сравнил Владимира Афанасьевича с карандашом.
Это, правда, было свинство: Устименко же великолепный хирург.
- Я не ворчу, - сказал Богословский. - Я иногда говорю сам с собой. Когда долго
живешь на свете один, это бывает.
Обе створки двери широко и бесшумно распахнулись. Митяшин и Катюша, которой
теперь не могли нахвалиться, привезли Сашу Золотухина на каталке. У Саши почему-то было
не обычное в таких случаях испуганное лицо, а праздничное, словно он ждал, что ему тут
покажут нечто удивительное. В изножье каталки лежал конверт - это нововведение
Устименки: все самые последние нынешние анализы.
- Здравствуйте, - сказал Саша. - Как у вас тут светло.
Устименко взял его запястье: он не смотрел на часы, этому искусству когда-то научила
его Ашхен - не все ли равно, чаще на пять ударов или реже. Сейчас важно, насколько ровно и
четко бьется пульс.
- Как? - спросил Богословский, разворачиваясь. Халат на нем торчал, и он казался
очень большим во всем своем белом снаряжении, как грузовик или как слон.
- Пульс гвардейский, - ответил Устименко.
Сестра Анечка - с ней больше всего любил работать Богословский, а она никогда не
пугалась его неожиданных "фиоритур" - подала ему анализ крови и все прочее, что доставили
из лаборатории. Устименко заглянул в серый бланк - с гемоглобином все было в порядке. Не
то что с мочой.
Наркоз давала Женя, супруга Митяшина, делала она это великолепно.
- Время? - спросил Богословский.
- Двенадцать пятьдесят, - сказала Женя своим поигрывающим голоском.
- Начинайте!
- Пожелать мне вам удачи? - спросил Саша твердо и весело. - Или как?
- Ваше дело - спать! - сказал Устименко. - Постарайтесь эту работу не схалтурить. А
мы вам поможем.
- Ну, до свидания. Спокойной ночи тут, пожалуй, не подойдет?
Санитарка тетя Нюся, с утиным носом, который проклевывался даже из маски, подала
Богословскому резиновые перчатки. Он потер в ладонях пудру, резко дергающими движениями
натянул перчатки и, чуть выкатив вперед подбородок, встал в ту позицию, которая позволяла
ему как можно меньше опираться на больную ногу, но в то же время не чувствовать себя ни
связанным, ни неловким. Это заняло у него немало времени. Ему всегда в этих случаях
казалось, что пол кривой.
- Если вы просто зашьете меня обратно - вы скажете? - спросил Саша.
Богословский неприязненно засопел носом. Он не любил, когда ему говорили "под руку",
и вообще сердился, когда кто-либо подшучивал "на работе". И собственная раненая нога
раздражала его - он ей не доверял, она могла его подвести, когда он будет занят делом.
"Хромой черт!" - сказал он про себя, выругал, как чужого, который ему мешал.
Устименко смотрел на него, слегка наклонив голову, бессознательно любуясь этим
человеком, его рабочей ухваткой, тем, как он собирается и приспосабливается - рабочий
человек, мастер, искусник, - сколько вас таких на земле, всеми помыслами, всей сутью своей,
всем сердцем сосредоточенных на главном смысле человеческой жизни - на работе!
- Он хорошо лежит? - сурово спросил Богословский. - Плотно?
- Хорошо, хорошо, - сказал Устименко. - Женя, пульс?
- Скальпель, - велел Богословский.
- Пульс восемьдесят, дыхание нормальное, - пропела Женя.
- Я начал, - объявил Николай Евгеньевич. - Женя, время?
- Один час четыре минуты.
В один час двадцать шесть минут Богословский вывалил в таз опухоль величиною с
голову ребенка и сказал, словно провожая ее взглядом:
- Киста, абсолютно в данное время доброкачественная, но возьмите на гистологию. - С
шумом и свистом вздохнул и распорядился: - Анечка, шить!
Устименко никогда не понимал, как выучились этим аккуратнейшим стежкам огромные
лапищи Богословского. И никогда не мог оторвать взгляд, когда Богословский шил. Что-то
было до того смешное в этом процессе, и трогательное, и даже противоестественное, словно в
какой-то доброй сказке. Шил и посвистывал носом, шил и фырчал, шил и посапывал. Ученый,
умный, необыкновенный слон.
- Нуте-с? - сказал он, кончив. - Так как же наш профессор Шилов?
Залитый кровью, он повернулся к умывальникам - размываться, большое лицо его
исказилось от боли: опять неправильно навалился на испорченную ногу. Сашу увезли. В
предоперационной Устименко сменил халат и вышел в коридор. Надежда Львовна и Золотухин
семенили за каталкой, на которой везли спящего Сашу.
- Ну? - спросил Нечитайло.
- А вы на всякий случай опоздали? - спросил в ответ Устименко.
- Но вы-то знаете мое положение?
- Что ж, ваше положение, - с задумчивым видом произнес Устименко. - Хреновое у
вас положение. И чем больше станете трусить - тем хуже вам будет.
В это время, тяжело хромая, из предоперационной, растолкав створки дверей лапищей,
вышел Богословский. Золотухин бегом подался к нему.
- Ну, что ж, поздравляю вас, - сказал Николай Евгеньевич. - Сто тысяч по
трамвайному билету. Все хорошо, отлично даже, очень хорошо. Теперь хорошо, да, очень...
Золотухин встряхнул головой, пригладил обеими ладонями волосы. Вид у него был такой,
что он все-таки еще чего-то не понимает. А по коридору, торопясь и прижимая руки к груди,
бежала Надежда Львовна. И сейчас было видно, когда она бежала, как она измучена, как еще
постарела за это время и как ей нужно знать то, что уже знали доктора и ее муж.
- Все, хорошо, мама, - сказал он ей, - вот они говорят - расчудесно. С нас
приходится, мама, слышишь? Банкет будем устраивать...
- Правда? - шепотом спросила она. - Правда?
- Правда, - сказал Богословский, - конечно, правда. И идите, пожалуйста, домой,
отдыхайте. Идите, идите!
Он кивнул им и ушел в ординаторскую, - делать себе перевязку. Как и всегда, нынче
помогал ему в этой работе Митяшин. И пока молчаливый, опытный, все понимающий
фельдшер работал, Богословский думал о том, что несомненно правы те доктора, которые
воспитали себя так, что их не трогают ни победы, ни поражения. Нет, он все-таки еще
возьмется за себя, вопреки всем Устименкам, и хоть к концу жизни спокойно поработает. Без
нервов, без мармеладов, без состраданий. Хватит!
- Не перетянул? - спросил Митяшин, оглаживая повязку. - Что-то мне кажется,
туговато нынче.
- Ожирел, брюхо нарастил, - проворчал Богословский. - Взять себя в руки надо.
- Зачем это в руки? Значит, организм требует, - сказал Митяшин. - Вы ж никогда
худеньким не были?
- Худеньким не худеньким, а приличного вида был человек. Теперь же одна
корпуленция. Да еще капуста с растительным маслом подвела. Нахрупался, как та корова
клеверу, теперь себя и оказывает. - И, фыркнув, осведомился: - Как там наш сегодня, я не
поспел навестить?
- Лихорадит помаленечку. Но в основном бодрый.
- Напомни мне попозже, друг Митяшин, надо с ним заняться.
- Да с ним уж Владимир Афанасьевич занимался...
Богословский коротко вздохнул: и когда Устименко все поспевает?
Он поправил живот под свежей перевязкой, умыл разгоряченное лицо под краном и вновь
тяжело зашагал к операционной, куда уже привезли "язву - Бильрот II", старого сапера
Миловидова.
- Ну, здравствуйте, Миловидов, - сказал ему Николай Евгеньевич, - как
настроеньице? Спали нормально?
- А может, не стоит ее и удалять? - осведомился трусливый с докторами Миловидов. -
Совершенно даже, Николай Евгеньевич, перестала болеть. Начисто. Может, и так пройдет?
- А бомба замедленного действия может так пройти? - спросил Богословский. - Ну?
Что молчите? Тоже - сапер! А может, он и не сапер вовсе, вы как считаете, товарищ главврач?
Может, он в военторге работал - наш Миловидов? После войны все герои, все молодцы...
Женя, время!
- Два часа тридцать пять, - сказала Женя вызывающим голосом.
- Начнем, Владимир Афанасьевич?
- Я готов.
На этот раз ему удалось сравнительно быстро отрегулировать свою больную ногу. Зря вот
только ел он капусту. Но тетя Нюся высыпала ему соды на язык, дала попить из поильника.
Ишь какой у него нос тоненький - у Миловидова. Совсем "дошел" из-за страха оперироваться.
- Гемоглобин я не посмотрел, - сказал Богословский. - Как там?
- Вполне, - ответил Устименко. - Очень даже прилично.
Миловидов заснул. За окном медленно падал снег. Белый свет ровно заливал живот сапера
- весь в шрамах, с пупком у бедра.
- Вот те и ищи у него белую линию, - сказал Богословский. - Скальпель, Анечка!
Глава седьмая
"Я НЕДОПОНИМАЮ..."
- Уточните по буквам, - распорядился дежурный голосом, по которому можно было
заключить, что он хоть формально всего только адъютант, но по существу куда сильнее всяких
там отставных адмиралов.
Степанов уточнил и фамилию, и имя-отчество. За эти недели он разучился обижаться.
- Доложу, - неопределенно посулил всесильный адъютант.
- Но я тут нахожусь...
Трубка щелкнула. Родион Мефодиевич подул в нее, вернулся в номер и снова
приготовился ждать, как вдруг все тотчас же изменилось и завертелось в другую сторону. Как
впоследствии выяснил Родион Мефодиевич, его бывший командующий случайно слышал
конец разговора по сдвоенному телефону, но вмешаться не мог, так как вел совещание и, думая
о другом, не сразу схватил суть разговора. Но едва совещание закончилось - адъютант на веки
вечные принужден был запомнить биографию Родиона Мефодиевича, его личную роль в войне
на Северном морском театре и многое другое, в смысле этики по службе.
- "Уточните по буквам", - зло и даже яростно передразнил командующий. - И откуда
вы этому научились - понять невозможно.
Лейтенант стоял навытяжку, наглаженный, с надраенными пуговицами, сытенький, вот
уж словно плакат: "Солдат спит, а служба идет". И выражение глазок скорбное. Откуда такие
берутся на военном флоте?
Адмирал задумался на минуту и вдруг услышал скрип паркетины под ботинком
адъютанта.
- Сейчас же мою машину за товарищем Степановым. И - извинитесь!
- Есть машину за товарищем Степановым!
- Сначала извинитесь. И не вообще машину, а мою. И чтобы Родион Мефодиевич не
ждал на морозе, пусть старшина за ним сбегает.
- Есть, сбегает!
- Выполняйте!
В таких роскошных автомобилях периферийному Степанову ездить еще не доводилось.
Старшина-водитель жал на всю железку, обгоняя не по правилам чинное шествие машин, -
ему было наказано доставить гостя незамедлительно.
Москва из этого роскошного автомобиля казалась доброй, верящей, вопреки старой
пословице, слезам, готовой помочь человеку в беде; казалось, будто уже помогает, не то что в
проскочившие недели, когда Родион Мефодиевич без толку стучался в разные двери.
"Наверное, не те двери были", - подумал он печально.
Командующий встретил Степанова без объятий и поцелуев, без значительного пожатия
руки, без похлопываний и ощупываний, но с таким славным, открытым, радостным блеском
еще молодых глаз, что Родион Мефодиевич мгновенно оттаял и сразу же словно позабыл все
унижения, которым подвергался в поисках правды и справедливости ежедневно, если не
ежечасно.
- И давно прибыли?
- Четвертую неделю, - ответил Степанов, вглядываясь в обрюзгшее, серое, ожиревшее
лицо командующего, в лицо, которое совсем недавно помнил молодым и загорелым и про
которое сейчас можно было подумать, что оно дурно загримировано, - так во флотской
самодеятельности, случалось, мазали матроса, который должен был изображать деда. И волосы
адмирала, еще совсем недавно цвета перца с солью, стали белыми, совсем белыми. -
Четвертую неделю, - повторил Степанов, понимая, что так вглядываться и разглядывать почти
что неприлично, и все-таки продолжая недоуменно вглядываться.
- Что, постарел? - со смешком осведомился адмирал. - Набряк?
- Есть малость...
- А вы, Родион Мефодиевич, здесь послужите-ка, - с плохо скрытым раздражением
произнес командующий. - Посидите в этом кресле, попробуйте, сразу все болезни привяжутся
- и известные в медицине, и неизвестные. Это не на флоте войну воевать, когда ты отвечал, но
ты и решал.
- А может, оно за флот, за войну только нынче механизмы срабатывают? - спросил
Степанов, ничем не пытаясь скрыть, как удивлен видом командующего. - Жили напряженно,
со всей отдачей, сейчас полегче...
- Полегче? - весело изумился командующий. - Впрочем, это мы успеем. Пойдем,
Родион Мефодиевич, позавтракаем, время вышло.
И, слегка обняв Степанова за талию, он сказал ему, что штатское Степанову подходит, не
в пример многим иным ушедшим в отставку, но что военный моряк остается военным моряком
и выправка у него полностью сохранилась.
Родион Мефодиевич чуть-чуть приосанился: в штатском он чувствовал себя жалковато, но
теперь, после слов командующего, ему сделалось поспокойнее, и в салон он вошел уверенной
походкой, как входил в кают-компанию на "Светлом", когда держал там свой флаг командира
дивизиона.
- Водку будем пить? - спросил командующий. - Адмиральский час вышел, царь Петр
Алексеевич после оного дозволял.
И налил по крошечной рюмочке Родиону Мефодиевичу и себе.
За завтраком, обильным и жирным (Степанов с удивлением заметил, как много стал есть в
прошлом известный "малоежка" командующий), беседа была легкая, непринужденная, хоть
каждый из собеседников и замолкал порою, как бы исчерпав сам себя. Повспоминали, как
водится, войну, потом командующий назвал военврача Устименку и поинтересовался, как тот
справился со своей инвалидностью. Степанов рассказал, командующий кивнул:
- Замечательно, замечательно. Я ему несколько заданий дал на флоте, интересно и
своеобразно он их решил.
И вновь случилась пауза, опять командующий задумался. Родион Мефодиевич помолчал,
но молчание так затянулось, что даже он - далеко не болтун - напрягся и вспомнил
несколько флотских коротеньких историй, вроде анекдотов...
- Да, да, что-то такое помню, - рассеянно ответил командующий, даже не
улыбнувшись, так далеки были его мысли от воспоминаний той поры. - Еще выпьете? Или
чай?
Позавтракав, они вернулись в кабинет и сели в кожаные кресла друг против друга.
Адмирал поставил на столик большую шкатулку с папиросами. Лицо его сделалось
напряженным, словно он ждал чего-то крайне неприятного. Но Степанов медлил с тем
вопросом, с которым пришел сюда и ради которого так жестоко маялся в Москве.
- Зря мы травимся никотином, - сказал командующий. - Зверствуем над собой. А вам
после инфаркта и вовсе предосудительно...
- Да что, разве в курении дело? - тихо ответил Степанов и как бы поближе подошел к
"вопросу".
- В курении! - хмуро возразил адмирал, этим своим возражением словно бы отодвигая
"вопрос".
Опять стало совсем тихо. Степанов молча оглядел все великолепие кабинета своего
бывшего командующего, портрет генералиссимуса в мундире и в фуражке, занимающий собой
весь простенок между двумя огромными зеркальными окнами, бюсты - Макарова с бородой
Черномора, Нахимова в простецкой фуражечке, матроса Железнякова, что разогнал Учредилку.
Громадные часы в хрустале и бронзе с соответствующей их величине басовитостью и
солидностью отбили два удара, и тогда командующий решительно и твердо сам шагнул к
"вопросу" Степанова:
- Ничего не изменилось?
- Ничего.
- Я не ответил вам потому, Родион Мефодиевич, что мне не представилось случая
выяснить хоть в общих чертах...
- Мне никто ничего не ответил...
Адмирал слегка развел руками. Теперь на лице его появилось тоскующее выражение. И
Степанов понял, что пора уходить, но уйти не смог. И в приступе упрямства решил твердо - не
уходить, пока все не выяснит. Что "все" - он не знал, но положил твердо - не уходить!
- Мне никто совсем не ответил, - повторил он грубо. - Не отвечают - хоть кол на
голове теши...
Он понимал, что говорить об этом негоже и вовсе, пожалуй, нельзя, но не имел сил
сдержаться.
- Не отвечают! - багровея шеей, крикнул он. - Молчат! Почему?
Адмирал ничего не ответил. "И здесь не отвечают", - подумал было Родион
Мефодиевич, раскурил папиросу, чтобы успокоиться, и поглядел, как смотрит в сторону, не
желая с ним встречаться взглядом, его бывший командующий. Тоскующее выражение
страдания на лице адмирала не смягчило сердце Степанова, он все-таки сказал то, что хотел
сказать:
- Потом соображать стал, что меня боятся. Вдруг, дескать, этого настырного черта
заберут и обнаружатся у него мои письма. Своя рубашка ближе к телу. Я сам по себе, а
Степанов сам по себе...
Махнув рукой, он помолчал немного, чтобы стихло то, что могло грубо и бессмысленно
вырваться наружу, а потом заговорил почти спокойно, стараясь не видеть страдающее лицо
командующего, чтобы не пожалеть его и не скомкать то, ради чего он приехал в Москву:
- Я за свою жену, за Аглаю Петровну совершенно ручаюсь, - говорил он, - и это
ручательство и поручительство неизменно при всяких обстоятельствах. Она человек
замечательный, преданный делу строительства коммунизма, человек честный и человек
долга...
- Это и ваша дочь мне говорила, - задумчиво произнес командующий.
- То есть как это - говорила?
- А разве вы не знаете? - в свою очередь удивился адмирал. - Была она у меня, вот в
этом же кресле сидела. Я еще и поэтому не писал вам, думал - дочка все в подробностях
доложит... В декабре, должно быть, мы с ней виделись. Варвара Родионовна, как же, как же, -
вдруг чему-то сдержанно улыбнулся командующий. - Влетело тут от нее некоторым,
жаловалась мне, что даже задержать ее хотел какой-то чин на Лубянке, но, дескать, "не
вышло!". Пожалуй, характер в вас.
"В черта у нее характер, - изумленно думал Степанов. - Сама поехала, измоталась тут,
измучилась - и ни слова. А я еще с ней советовался. Вот бес дочка!"
- Вот мы с ней и пришли к выводу, что, по всей вероятности, Аглая Петровна
погибла, - как бы утешая Степанова, сказал командующий. - Потому что Варвара
Родионовна очень настойчиво искала и, кажется, продолжает, но никаких следов ей, при ее
энергии, обнаружить не удалось...
- Ей не удалось, а мне удалось, - круто перебил Степанов. Он твердо и прямо смотрел в
глаза командующему. - Из-за чего я и прибыл в Москву. Дело в том, что, потеряв всякую
надежду, я пошел у нас в Унчанске к начальству по этой части, к полковнику Штубу. Не знаю,
что за товарищ, но со мной говорил корректно. Может быть, даже и приличный человек, я
немножко за годы жизни научился разбираться в людях, тем более что годов мне немало, а года
- это всегда люди. Так вот Штуб этот самый, Август Янович, мне не сказал, откуда ему оно
известно, наверное, нет у него такого права, но однако же заявил, что Аглая Петровна в
сентябре "точно" была жива и находилась в заключении, а в каком - он не знает. И такое
слово еще употребил - "фильтрация". Так вот объясните мне, пожалуйста, добрые люди, как я
могу сохранять какое-то спокойствие, если Аглая Петровна в заключении или в
"фильтрации"?.. Впрочем, дело и не в спокойствии, а в том, что - как же это возможно? -
вдруг беспомощно заключил он. - Как это возможно, если я ее знаю лучше всех, а мне не дают
никакой возможности это объяснить? Меня никто не принимает, со мной никто не говорит, а
я... я...
Степанов задохнулся и быстро налил себе воды из графина, но лишь пригубил и сказал
едва слышно:
- Где же правду искать?
- Сейчас вам помочь... - начал было командующий.
- Не мне! - поправил его Степанов. - Советской власти!
- Повторяю, помочь, Родион Мефодиевич...
- Я не помощи прошу, - сурово прервал адмирала Степанов, - я вашего вмешательства
требую...
- То есть вы выражаете недоверие тем органам...
- Выражаю, - ища взглядом ускользающий и измученный взгляд адмирала, сказал
Степанов, - выражаю. Выражаю в данном случае недоверие. Я уже этот свой тезис высказал в
одной приемной, и меня почему-то не посадили. Удивились, но не посадили. И еще, позволю
себе напомнить: в сорок первом вам лично было дано разрешение ваших моряков отыскать по
тюрьмам и лагерям и вернуть на флот. Вы вернули и подводников, и катерников, и летчиков.
Что же вы, кого возвращали флоту? Врагов народа? Или ошибки имели место? Большие,
нешуточные? А когда ударила война...
- То были ошибки и перегибы, которые... - начал было командующий, но Степанов
опять его перебил без всякой вежливости...
- А сейчас ошибки невозможны?
- Исключено! - уже раздраженным голосом произнес адмирал.
- Но ведь в органах же люди, как мы с вами, а мы способны ошибаться.
- Там больше не ошибаются и не ошибутся никогда, - за твердостью голоса скрывая
раздражение и даже беспомощность, произнес командующий. - Слишком дорого нам это
стоило. А если после такой войны некоторым людям и выражено недоверие, то не нам с вами,
Родион Мефодиевич, вмешиваться. Атомная бомба существует, и два мира стоят друг перед
другом...
- И моя Аглая Петровна, следовательно, подозревается в том, что с тем миром на нас
атомной бомбой замахнулась?
Степанов встал. Серые губы его подрагивали, больше тут рассиживаться он не мог.
- Ну, так, - стараясь в который раз за эти недели совладать с собой, сказал он, - так.
Оно так, и ничего тут не поделаешь. Все понятно...
Командующий смотрел на него мягко и печально.
- Обиделись на меня?
- Да нет, что уж, - обдергивая на себе пиджак и ища последние слова для расставания
навсегда, произнес Родион Мефодиевич, - что уж. Так что же мне все-таки делать? - спросил
он с той настырностью, которая рождается от полной безнадежности. - Как мне поступать?
Ему теперь было все равно, что думает о нем адмирал. И на последние слова ему стало
наплевать. Неужели и отсюда он уйдет ни с чем?
- Как поступать? - медленно спросил командующий. - Да что же я могу вам
посоветовать? Вот вы на меня разобиделись, а я ведь пытался узнать. Настойчиво пытался, о
чем и дочке вашей докладывал. И некое крайне, предельно высокое лицо по этой части дало
мне понять, что дело Аглаи Петровны меня совершенно не касается и мое вмешательство лишь
ставит меня в положение человека, которому не следует доверять...
- Так вам и сказали?
- Так, Родион Мефодиевич, именно так, и притом с усмешечкой. С веселой усмешечкой.
- Но что же тут... веселого... - вдруг смешался Степанов. - Разве это весело?
- А у него так принято, - негромко произнес адмирал, - у него эта веселость всегда
присутствует. Такой уж... веселый человек!
Опять они замолчали, стоя друг против друга.
- И все-таки я должен узнать, где она, - словно колдуя, сказал Степанов.
Адмирал вздернул широким плечом так сильно, что трехзвездный погон даже выгнулся
дугой. И Степанову стало понятно, что сказано все и что надо уходить.
От машины он отказался.
И вышел из своего здания чужим штатским старичком. Вышел, наверное, навсегда. Кому
он тут понадобится? Кому нужен старичок в кепочке, в суконном пальто на ватине, в калошах?
Кому?
- Проходите, гражданин! - сказал ему молоденький матрос с автоматом, когда он
остановился, чтобы сообразить, где гостиница. - Проходите.
И он, разумеется, прошел. "Гражданин". А куда делось прекрасное слово "товарищ"?
Если бы ему сказали не "проходите, гражданин", а "проходите, товарищ", разве это было бы
обидно? Нет. Товарищ - это значит, что ты свой и тебе доверительно советуют "пройти".
Здесь главный морской штаб, товарищ, не надо тут стоять. А гражданином можно и шпиона
назвать в суде!
В гостинице, в номере без окна (все с окнами были заняты различными спортсменами,
которым свет и воздух были нужны по роду их деятельности), Родион Мефодиевич лег
полежать. "Что же делать, - думал он, - что делать, гражданин Степанов?"
- Сто одиннадцатый-а! - постучала в дверь горничная. - Сто одиннадцатый-а, вы
дома?
"Вот тебе и еще название, - подумал Степанов, вставая. - Был человек, а стал "сто
одиннадцатый-а"!"
- К телефончику.
Это вернулся из длительной инспекционной поездки Цветков, тот самый Константин
Георгиевич, к которому писал Устименко.
- Сейчас вас соединю с профессором, - сказал вежливенький голос секретарши, -
минуточку...
И предупредительно - для шефа:
- Родион Мефодиевич у телефона.
Разговор был короткий, дружественный. Располагает ли адмирал временем нынче в
обеденную пору? Тогда не откажет ли он в любезности Цветкову, не откушает ли у них дома? И
жена будет, разумеется, рада, а беспокойства никакого. Рыбу адмирал жалует? Да нет, он
сегодня на самолете доставил кое-что с Каспия, но если не жалует, то жена грозит пельменями.
Значит, в восемнадцать двадцать у подъезда отеля, номер машины...
От чрезвычайной учтивости и сердечности профессорской речи Степанова прямо-таки
вогнало в пот. Потратившись на бутылку нарзана, Родион Мефодиевич вернулся в
гробоподобный номерок, полежал, еще раз перелистал, словно бы книжечку, весь свой
невеселый разговор с командующим, побрился и вновь приступил к "труду" ожидания, сначала
тут же в номерочке, а потом в вестибюле, куда доносились звуки густо играющего
ресторанного оркестра.
Супруги Цветковы Степанову в общем понравились. Он любил широту в гостеприимстве,
любил то, что на Руси издавна называется "угощением с поклоном", любил в хозяине
напористость, а в хозяйке любезность - все так и было. Да и устал он мыкаться по столовкам,
не привык, корабль был всегда домом, где
...Закладка в соц.сетях
