Жанр: Драма
Дорогой мой человек 3. Я отвечаю за все
...рательница заметит, что
ты слишком бледная, - плохо твое дело. Иди в зал ожидания перед крематорием...
Чуть косящие глаза Аглаи Петровны смотрели вдаль. Словно она и не замечала беленой
стены. Словно и сейчас она видела ту капо, о которой рассказывала, - в брюках, высокую,
стройную, с черным винкелем, с золотыми волосами. Самую жестокую. И самую веселую.
Самую красивую. И самую ненавидящую.
- Где был сбит ваш самолет? - спросил Гнетов.
- Он не был сбит, - спокойно ответила Устименко. - Он был подожжен. Летчику
все-таки удалось сесть. И мы сразу разбежались.
- Кто это мы?
- Опять все с начала, - вздохнула Аглая Петровна. - Какой смысл в этом разговоре?
Гнетов встал, открыл форточку и закурил. Она посмотрела на него с удивлением. Никто
из "них" не курил при ней в форточку.
- Простите! - сказал Гнетов и притушил о радиатор едва закуренную папиросу.
Она опять пожала плечами. И вдруг почувствовала себя неловко. До того неловко, что
даже порозовела.
- Может быть, на этот раз мне верят? - спросила Устименко резко.
- Я вам верю, - тихо ответил Гнетов. - Но нужно сделать так, чтобы поверили и
другие. Помогите мне.
Он смотрел на нее твердым взглядом. Твердым и чистым. Чистым и строгим. Строгим и
вежливым взглядом молодого человека, волею обстоятельств принужденного вести именно
этот разговор.
- Вы разговариваете со мной уже девятый раз, - сказала Аглая Петровна. - Неужели
вам не все ясно?
- Когда летчик посадил горящий самолет, куда вы побежали?
- Если не ошибаюсь, деревушка называлась Лазаревское.
- Это здесь?
Гнетов ткнул карандаш в карту, которую принес только нынче.
- Нет, за рекой, - сказала Аглая Петровна. - Я помню, что когда нас угоняли в
Германию, то мы переходили мост, построенный немцами. Вероятно, южнее. Вот здесь,
пожалуй.
- А про участь других, летевших с вами, вам ничего не известно?
- Бабы в Лазаревском говорили, что немцы всех позабирали. Позабирали и увезли. А
сейчас вы, наверное, зададите мне вопрос, почему меня не забрали? Не знаю! - быстро сказала
Аглая Петровна. - Ничего не знаю. Они в Лазаревском и не искали. Не пришли. Мужчины не
выдали меня - так я понимаю...
Гнетов кивнул.
И поднялся.
- Ну, отдыхайте, - сказал он, сворачивая карту в трубочку. - Отдыхайте и ни о чем не
думайте. Как вам тут? Сносно?
- Вы - всерьез? - спросила она.
- Да, серьезно, - ответил Гнетов. - Вам надо поправиться.
- Для чего?
- У вас есть родные? - спросил он в ответ.
- Для того, чтобы и им за мои отсутствующие грехи досталось?
Гнетов покачал головой. Она вновь смотрела в беленую стену, словно бы в далекую даль.
Он стоял, почему-то ему не хотелось уходить.
- Знаете, - услышала она, - право же, не надо. Я понимаю, я все понимаю, но только
не следует совсем ни во что не верить.
- А вы думаете, я ни во что не верю?
Он промолчал.
Девчонки-воровки рядом пели раздирающими душу голосами, как и положено петь
"блатное":
Сидел я в несознанке, ждал от силы пятерик,
Как вдруг случайно вскрылось это дело,
Пришел ко мне Шапиро - защитничек-старик,
Сказал - не миновать тебе расстрела...
- У меня для вас письмо, - произнес Гнетов, когда воровки пропели про то, как
бандита, в конце концов, расстреляли.
- И что я должна вам рассказать за это письмо? - холодно поинтересовалась Аглая
Петровна.
- Все, что меня интересует, вы уже рассказали, - так же холодно ответил странный
следователь. - Вам надлежит с письмом ознакомиться и ответить на него.
- Я лишена права переписки, разве вы не знаете?
- Письмо отправлю я. Вот вам карандаш и бумага. Конверт я заадресую сам. Не пишите
пока никаких подробностей.
И Гнетов отвернулся, чтобы не видеть, как она станет читать письмо мужа - первое
полученное ею за все это время. Отвернулся и опять пошел по коридору, якобы прогуливаясь и
раздумывая, заложив руки за спину, в сапогах с широкими голенищами, старше себя эдак лет на
пятнадцать...
Россолимо и Штюрмерша ели у печки только что испеченные картофелины, в тарелке
репродуктора раздался властный, начальственный и в некотором роде артистичный голос главы
самодеятельности Пенкина. Начальник АХО известил своих слушателей, что сейчас
соединенными усилиями хора и оркестра будет исполнена "Кантата о Сталине". Кантата была
очень длинная, почти невыносимо длинная, и сразу вслед за ней заключенный-диктор стал
рассказывать о победах на фронте лесоповала. А Гнетов ходил и думал, ходил и думал, пока не
рассчитал, что может вернуться к Устименко.
Та лежала неподвижно, верхняя губа ее была чуть-чуть прикушена.
- Вы написали? - спросил он.
- Да, - едва слышно ответила она. И протянула ему листок бумаги.
- Я догадалась, - вдруг услышал он. - Вы из ЦК. Мое письмо дошло?
Он не мог ничего ей ответить. Горло у него перехватило. И даже сказать "до свиданья"
толком он не смог. Он попятился, что было совсем не свойственно его характеру, боком открыл
дверь и ушел, спрятав письмо Степанову в нагрудный карман кителя.
К часу дня Гнетов побывал на почте и заказным отправил в Унчанск лаконичное
сообщение Аглаи Петровны о том, что она жива, здорова и надеется на скорую победу
справедливости в ее деле. Затем он быстро пообедал и писал до половины пятого. Прекрасная и
героическая повесть жизни Аглаи Петровны легко и свободно укладывалась в суховатые фразы
официального документа, который должен был послужить к полному оправданию Устименко.
Перечитав исписанные четким, острым почерком листы, Гнетов еще кое-какие фразы уточнил,
выбросил решительно все восклицательные знаки, посидел несколько минут отдыхая и
направился к Свирельникову. Тот кусал колбасу, как он любил, от "куска" и читал газету,
подчеркивая в ней красным карандашом особо важные места, в которых чудились ему некие
важные политические намеки и "нацеливания", назначаемые пометками к вторичному и
пристальному прочтению. Это занятие называлось у полковника "прорабатыванием
материала".
- Ну, так, - произнес он после приличной паузы. - Письмо сработало?
- В некотором смысле...
- Как это?
- А так, что вся биография Устименко теперь мне полностью ясна.
- Давай докладывай.
- Я все написал...
- Давай докладывай словами.
Гнетов напрягся. Пожалуй, сейчас и начнется большая игра. Или погодить? Не
огорашивать сразу? Приберечь к концу?
- Формулировки не готовы?
- Нет, почему же, готовы...
И старший лейтенант толково, спокойно и связно рассказал историю Аглаи Петровны.
Свирельников кивал. И на то, как был подбит самолет, и на то, как Устименко была направлена
в Германию на работы под другой фамилией, и на то, как ее там заподозрили в
распространении рукописных листовок, и на то, как она оказалась в лагере уничтожения, и на
то, как была освобождена американскими войсками...
- Стоп! - сказал он вдруг. - Пропустил, когда именно ее завербовали.
- Как завербовали?
- Когда именно ее империалисты завербовали? По твоим данным - когда?
- Она честный человек, - сказал Гнетов все еще спокойно. - Я терминологию
перепроверял, топографию, - тут, товарищ полковник, допущена ошибка...
- Кем? - остро спросил Свирельников.
- И следствием и особым совещанием.
- А ты ошибку не допустил?
- Нет, - сказал Гнетов. - Я такие судьбы знаю. Я считаю...
- Считать будешь на моей должности. Пока что для этого раздела я состою. Твое
назначение другое. Твое назначение в том...
Именно в эту секунду Гнетов и вступил наконец в большую игру. Он знал доподлинно,
что Свирельников трус и что вся его деятельность - результат не чего-либо другого, а только
угодливой трусости. И ударил именно по трусости, по самому основному, да, пожалуй, и
единственному двигателю этого грузного, жирного, неповоротливого организма.
- Как бы беды не было, товарищ полковник, - доверительным шепотом, через стол, но
слегка наклонившись к Свирельникову, произнес он. - Как бы большой беды не случилось, и
как бы эта беда не ударила по нам. Именно по нам, а на кой именно нам принимать на себя
ответственность?
И еще тише прошелестел:
- Ведь письмо-то не доставлено?
- Это - как? - несколько робея таинственного шепота Гнетова, тоже тихонько спросил
Свирельников.
- Да чего проще? Письмо не из ЦК нам прислали? Письмо выронил во сне, наверное,
конвойный солдат. Ведь оно потом, позже было обнаружено в отделении конвоя, так? Давайте
рассуждать логически: если бы письмо дошло - одно дело. Но мы ведем следствие по письму,
которое перехвачено. Куда она писала, эта самая Устименко? Трумэну? Она же в свой ЦК
писала! Ну, а представьте себе, на минуточку представьте, что другое письмо дошло и дело
направляется на пересмотр. Разумеется, так как Устименко командовала подпольем целого
края, то ее и большие люди знать могли, если не лично, то по делам, такие, как товарищ
Ковпак, или Линьков, или Вершигора? У них справятся?
- А они могли ее знать? - уже совсем тревожно спросил Свирельников. - Она их тебе
называла? Ссылалась? Вообще, давала понять?
- Она теперь ни на кого, в данных обстоятельствах, после имевших место здесь, у вас, в
этом здании, событий не ссылается. Но я-то по своему прошлому опыту точно знаю, что
Устименко вполне могла и даже должна была многих известнейших героев хорошо помнить по
военному труду. Так посудите же сами, во что нам может обойтись желание товарища
Копыткина выяснить фамилию какого-то там солдата? Ведь сам Копыткин дело себе не взял?
Он на вас следствие возложил. Теперь письмо мужа - Степанова Р. М. Тоже не мальчик, Герой
Советского Союза, получил сведения, где супруга находится, - откуда нам известно, к кому он
там ходит, этот адмирал, и чего добивается? Представьте, а если добьется? И если эта,
извините, здешняя горячность одного нашего товарища выяснится, - с кого спросят? С
Копыткина? Нет, товарищ полковник, со Свирельникова лично...
- Это как? - задал свой постоянный вопрос полковник.
- А так! Время такое - героев Отечественной войны уважают.
- Так ты что ж? Имеешь мнение, что она герой?
- Здесь все написано, - твердым голосом, понимая, что большую игру выигрывает,
кивнул Гнетов на свои листы. - Все, и точно.
Свирельников обтер потное лицо большим платком, поморгал, спросил придавленным
голосом:
- А что Копыткин названивает?
- Больна, - отрезал Гнетов, - в тяжелом состоянии.
- Так ведь поправляется же, - взревел полковник, - ведь если бы и вправду померла...
Гнетов сделал страшное лицо.
- Ни в коем случае, - сказал он. - Вы этих партизан не знаете, а я с ними пуд соли
съел. Такое заведут - вовек не расхлебаешь. Наоборот, условия надо ей создать, как вы сами
по-умному распорядились. Пускай мы ей тут самые лучшие будем, спасители, пускай она
потом заявит про полковника Свирельникова, что он ее из смерти вытащил...
- Ну, а потом, потом, надо же с перспективой работать, - сказал Свирельников,
успокаиваясь от слов Гнетова, что он поступил "по-умному". - Позже, по истечению времени,
как быть? Обратно в лагерь?
- Предполагаю, что не потребуется, - опять таинственно произнес Гнетов.
- Располагаешь сведениями?
- Она на что-то крепко надеется. Ждет.
- Ну, а если ж Копыткин все-таки...
- Не знает она фамилию солдата. Не известен он ей. Отдала, и все. Она и вправду не
знает. И опознать не сможет, сумерки были, все на одно лицо, по ее словам.
- Забрал бы ее, ведьму, кто от нас, - вздохнул Свирельников, - поллитру бы поставил.
Гнетов крепко сдавил зубы. Вот оно! Вот оно, самое главное! Такие, как этот
Свирельников, всегда хотят, чтобы решать не им. Ну что же, он не возражает. Он поможет
всеми своими силами.
И он пошел со своего последнего козыря.
- Располагаю, Штубу Копыткин ее перебросил бы, - нарочно ленивым голосом
произнес он. - Сама из Унчанска, там партизанила, там на связи или в этом роде действовала,
им и книги в руки. Подправится маленько, чтобы все прилично выглядело, и этапировать ее
туда...
- Да Штубу-то вязаться на какой ляд?
- Копыткин прикажет. А то и без Копыткина - может, вы сами связались бы.
- Нет, ты меня сюда не мешай, - замахал толстыми руками Свирельников, - мне это
дело вот тут сидит. Погоди, подумаю, поразмышляю. Отправляйся, отдыхай...
Гнетов вышел.
В своем кабинете он натянул шинель, перчатку, выкурил папиросу и быстро зашагал к
почтамту. "Если адмирал Степанов знает, где его супруга, то и Штуб может это знать, -
рассуждал он на ходу, - во всяком случае, такая вероятность есть. А уж мне-то он поверит".
Теперь уже откладывать было невозможно. Ни на минуту. Копыткин существовал и
требовал. Свирельников вполне мог отправить к нему Устименко. И тогда всему конец. Больше
она не выдержит.
- Мне Унчанск, молнию, - сказал Гнетов, пугая телефонистку своим обожженным
лицом. - Унчанск, Управление. Если нет на месте - по справке квартиру. Лично товарища
Штуба.
- Шестьдесят девять рублей три минуты! - холодным голосом Аглаи Петровны
предупредила телефонистка.
- Пять минут, - тем тоном, которым он разговаривал с Устименко, ответил он. - Но
прошу вас, чтобы действительно была молния.
Все, что он скажет Августу Яновичу, уже сложилось в его мозгу. Они всегда понимали
друг друга с полуслова.
Он еще раз закурил. Телефонистка из окошечка, опять голосом ненавидевшей его Аглаи
Петровны, курить запретила. Гнетов извинился и погасил папиросу о подошву сапога.
Пожалуй, не было бы нескромно думать, что он действует по поручению ЦК. И он вдруг
именно так подумал. Ведь она, такая, как она есть, могла это подумать? А она ведь подумала! В
ЦК не знают, до ЦК еще не дошло, но он понимает, что если бы там узнали, то его, Гнетова,
действия признали бы полезными партии.
- Унчанск, квартира Штуба, - позвала его Аглая Петровна, которой он во всем поверил
сразу и которая, быть может, теперь поверила ему. - Слышите, молодой человек? Вы
заказывали Унчанск? Четвертая кабина...
Он прижал к искалеченному уху еще теплую трубку. Слышно было хорошо, и голос у
Августа Яновича совершенно не изменился.
- Виктор? - услышал Гнетов. - Не может быть! Неужели это ты?
- Так точно, товарищ полковник. Прошу, выслушайте внимательно. Очень серьезное
дело и отлагательства не терпит...
Нет, он не просто говорил. Он докладывал. Как в ЦК. Если бы его вызвали.
- Да, - отвечал Штуб. - Ясно. Понимаю. Так. Дальше.
Штуб отвечал, как отвечали бы Гнетову в ЦК. Если бы он был туда вызван.
ПАРА ВОЛКОВ
- Вы к кому? - спросила она в полутьме прихожей.
Его лица не было видно ей. А открыла Инна Матвеевна потому, что голос за дверью
показался ей совсем знакомым. Но теперь она не узнавала, хоть и чудилось ей, что сейчас
поймет.
Елка ела в кухне компот.
- Мама! - позвала она. - Там кто к нам пришел?
- Узнай! - велел нестерпимо знакомый голос - низкий и повелительный, голос, от
которого она когда-то холодела и который помнила, хоть и не желала помнить, голос, который
мог приказать ей что угодно.
- Узнала! - шепотом сказала она и откинула голову. Он наклонился и, прихватив ее
затылок ладонью, своими твердыми, холодными с мороза губами впился в ее рот. - Узнала, -
задохнувшись, повторила она.
- Мама, я молоко пролила, - сообщила Елка из кухни.
Палий сбросил короткое, на шелковой стеганой подстежке, ворсистое пальто. Теперь,
когда она повернула выключатель, он улыбался ей, как в Самарканде теми дикими, душными
ночами. Улыбался только ртом, как тогда, когда она лежала рядом и говорила о чуде, которому
он ее научил.
- Ты не против? - спросил он, увидев, что она смотрит на чемодан, который кротко
стоял у самой двери. - Хотелось повидать сначала тебя, потом уж в гостиницу... Адрес
подсказал дежурный по облисполкому...
В сущности, он почти не изменился, только волосы теперь лежали гладко - один к
одному, смазанные бриолином, как у героев заграничных фильмов. И взгляд стал острым,
жалящим, всепроникающим. Да еще перстень она заметила на его левой руке - золотой
перстень с гербом или печаткой.
Пока он расставлял привезенную с собою снедь, она укладывала Елку в кроватку,
невпопад отвечая на ее вопросы о том, кто этот дядя и когда он уйдет. Елка не любила гостей,
особенно таких, которые не обращали на нее внимания. А этого она просто испугалась. Он и ей
тоже улыбнулся ртом, словно сделал гримасу. И даже не спросил, сколько ей лет и ходит ли она
в школу, как спрашивали все, кто приходил к Инне Матвеевне.
Когда она вышла к нему, он откупоривал бутылки. И пиджак, и клетчатая вязаная
жилетка, и галстук, и рубашка - все на нем было заграничное, добротное, хоть и не слишком
новое. "Наверное, трофейное", - подумала она.
Щеки ее горели.
- Как странно, что ты жив, - сказала Инна Матвеевна. - Удивительно.
- И я так считаю, - ответил он, садясь за стол. - Удивляюсь еще больше, чем ты.
Можешь быть уверена...
Первый раз за многие длинные годы она так пила, как в этот вечер. И Палий тоже пил
много - коньяк из стакана - и закусывал странно - молотым черным кофе с чайной
ложечки. Узкое лицо его оставалось бледным, только улыбался он все чаще и чаще, и чем
больше они пили, тем улыбка его делалась все более и более похожа на то, как беззвучно
скалится волк перед тем, как прыгнуть...
- Где же ты был? - спросила она, почувствовав, что у нее кружится голова. - Почему
молчал? Я давно похоронила тебя. Зина-то жива?
- По слухам, в Австралии.
- В Австралии?
- Со своим Педерсеном.
- С каким еще Педерсеном?
- Мое дело десятое, - усмехнулся Палий. - Меня все это не касается, будь она неладна.
А твой инженер где?
- Умер, - сказала она, отламывая от плитки шоколад. - Умер, женившись на какой-то
там девке. Мы с Елкой - одни. Две сиротки, - вспомнила она. - Так вдвоем и существуем.
Но ты, ты...
- Я в порядке, - сухо сказал он, - понятно тебе? Или показать документы?
Взгляды их скрестились. И она, хоть и пьяная, успела не поверить ему до того, как совсем
захмелела. Уж слишком прямо он на нее смотрел. Слишком простодушно. Слишком открыто,
не по-палиевски. И, словно почувствовав, что она ему не поверила, он ударил ответно:
сдержанно, без пережима, по-дружески предупредил, что ее ищет собака Есаков, бывший
жилец стариков Боярышниковых, освобожденный из заключения. Ищет, утверждая, что она его
обокрала и что он ее прижмет с неслыханной жестокостью, но "свое добро" из нее вытрясет, а
если и не вытрясет, то жизни ей все-таки не будет, - так он получит хоть маленькое
удовлетворение.
И уже с подробностями, без улыбок, Жорж поведал ей, как Есаков хочет ударить Инну
Матвеевну по партийной ее принадлежности - безжалостно и беспощадно, представив дело
таким образом, будто она хорошо была осведомлена о том, что запрятано в банках с сахаром.
- Ему что, - серьезно и даже грустно заключил свое повествование Палий, - он совсем
с круга сошел. Орет, что это золото желает отдать государству и даже заявления куда надо
писал, чтобы тебя отыскали. Я думаю, пожалуй, отыщут. В конце концов органы всех, кого
надо, находят и изобличают...
Инна Матвеевна не ответила. Волчьи глаза Жоржа, словно из-за снежной пыли, ярко и
цепко смотрели на нее. Кто он? Откуда пришел? Почему бывшая жена его очутилась в
Австралии? И зачем он втолковывает ей, что ничего ценного в банках с сахаром не было, - он
готов подтвердить под присягой, скажет, что сам тот сахар пересыпал.
- Но ведь ты к тому времени давно уехал из Самарканда?
- К какому - к тому? А кто видел еще те банки? Кому известно, когда именно старикан
их тебе передал?
Вот в чем дело! Палий желает быть ее спасителем, помочь ей, защитить ее, бедненькую.
Как славно! Только вот зачем ему это? Для чего рекомендуется защитником вдовы и сироты?
Какой ожидает от этой акции навар? И как назло, не сняла она нынче браслетик, совсем
копеечный, но все-таки из тех самых банок.
А Палий уже положил свою ладонь на ее запястье, поигрывал игрушкой из не
завещанного ей есаковского наследства и спрашивал, словно видел все насквозь, словно мысли
ее читал без труда:
- Его браслетишка? Облапошила старичка? А сейчас и меня подозреваешь в неточностях
биографии? Думаешь, для чего за твои подлости заступаться собираюсь? Какой маневр за этим
кроется? А никакого, Инночка! Устал, отбегался, лапы отбил, кусок семьи хочу, женщину возле
себя, с теплотой, с нежностью ко мне. Что глядишь, красивая газель? Сердишься на меня, что из
Самарканда пропал? Не по своей вине, подружка, подвело легкомысленное отношение к
бюрократическим документам. Зато расплатился, девуля, расплатился полностью, искупил
кровью, совсем даже немалой. Пошагали эти ноги по дорогам Европы, повидали эти глаза
веселые картинки, будет чего внукам рассказать...
Он свернул в трубку кусок ветчины, мощные челюсти его заработали, и ветчина
мгновенно исчезла. Инна Матвеевна заметила - он не откусывает, он отрывает, рвет.
Чтобы соседи не слышали гостя, она включила приемник - из Москвы с горькой печалью
донеслись мощные аккорды увертюры последнего действия "Хованщины". Но Палию не
понравилось; со стаканом коньяка в руке он шагнул к приемнику, быстро и ловко поймал
какую-то далекую танцевальную музыку, допил коньяк и осведомился:
- Как тебе твоя должность? Разрешает танцевать западные танцы?
- Не остри, - ответила она, вставая.
Мускулы у него были такие же, и огромен он был так же - единственный человек,
который мог с ней делать что угодно. "Какое проклятье - эта зависимость, - пьяно и
жалостно думала она про себя. - Зачем он явился сюда? Какую биографию притащил ко мне?
Как мне избежать всего того неотвратимого, что последует? Он же погубит, уничтожит меня!"
И увидела, как он улыбается ей сверху, показывая белые, ровные, короткие зубы, те,
которыми он давеча рвал ветчину, такие зубы, каких просто не бывает у людей его возраста и
такой судьбы, если и вправду эта судьба хоть немножко похожа на то, о чем он толковал...
- Поцелуй меня! - попросила она.
- А ты кто?
- Я - твоя, - почти со слезами в голосе сказала она. - Я твоя. Только твоя. Всегда
твоя.
- Ты - стерва, - почти ласково произнес он. - Я про тебя многое знаю. Но ты
сексапильна и сексуальна. В общем, мы не пропадем...
Она стыдилась его слов. Откуда он такого набрался? В некотором смысле, в особом
смысле она была стыдлива. В том, сколько в этом понятии содержится ханжества, не больше.
Разумеется, это не касалось таких особей, как профессор Байрамов. Но с Палием ей хотелось
быть смиренницей. Хотелось говорить: "Боже мой, что ты со мной делаешь!" И слышать его
вразумительный и короткий ответ, от которого она почти теряла сознание...
- Откуда ты приехал? - спросила она, когда они сели рядом на диван.
- Сейчас? Из Москвы.
- А что ты там делал?
- Узнавал, как тебя отыскать.
Он смотрел близко в ее глаза, совсем близко. Нет, конечно, он изменился, даже очень
изменился. Разве были раньше эти морщины у рта, разве, улыбаясь, косил его крепкий рот? И
еще кое-что, чего она не могла разглядеть так близко. Что-то совсем новое.
- Ты был в плену? - быстро и пьяно спросила она.
- Я? - удивился он.
И вновь она не поверила его удивлению.
- Я - в порядке, - сказал он, опять подкладывая свою ладонь под ее затылок и
надвигаясь на нее своим ртом. - Я в полном порядке. В полнейшем. Даже для твоего отдела
кадров подойду...
Его губы слегка дотронулись до ее теплого, ждущего, полуоткрытого рта. И она даже
вскрикнула, так он ей был нужен, так она истерзалась по нему, так хотела принадлежать ему,
этому непонятному волку, который явился сюда для всего, чего угодно, но только не для
радости в ее жизни. И, понимая это, она шла навстречу ему, потому что сама уже не
подчинялась себе.
- Замечательно! - потом похвалил он ее, словно она была хорошо приготовленным
кушаньем. - Недооценивал я тебя.
- Циник! - сказала она, стесняясь яркого света, который он не позволил погасить. -
Грубый и циничный человек.
- Животное! - согласился Палий.
- Перестань!
Он погладил ее обнаженное, прохладное плечо. Рот ее все еще был полуоткрыт, веки
сомкнуты, щеки горели.
- Пропадешь с тобой, - лениво сказал он, кладя на край полированного столика
горящую папиросу. - Как в песне про Разина поется...
- Про какого еще Разина? - ничего не понимая, спросила она. - И погаси же свет, я
прошу...
К утру он сказал, что они вполне могут пожениться. Палий лично - свободен, она,
насколько он понимает, - тоже. Специальность у него имеется...
- Насколько я понимаю, ты профессионал заведующий? - устало спросила Инна
Матвеевна. - Разве это специальность?
- А ты нынче? - усмехнулся он.
Они лежали рядом в ее кровати. Почти как тогда, в Самарканде. Только теперь она была
хозяйкой, а он гостем. Впрочем, пожалуй, она была поспокойнее в ту пору, чем он нынче. Вот
это-то она и разглядела в его лице к утру - это беспокойство, которого нисколько в нем
когда-то не примечала. Беспокойство, прикрываемое шуточками. Беспокойство, прикрываемое
болтовней: раньше он был молчаливым. Или это все сделалось от коньяка - прежде он не пил
так много?
- Что касается денег, то их у меня вдосталь, - сообщил Палий и раскрыл свой чемодан
на полу возле кровати. - Купим дом-дачу, для твоего мальчишки хорошо...
Инна Матвеевна немножко обиделась.
- У меня девочка, - сказала она.
Он пропустил ее слова мимо ушей. Принес стул и поставил открытый чемодан на стул. Ей
было все это совершенно неинтересно - ни его деньги, ни какие-то там "гостинцы", как он
выразился. От него Инне Матвеевне ничего не было нужно, наоборот, она сама бы его кормила
и одевала, пусть бы только так лежал и пускал дым колечками. Но он не понимал этого, да,
впрочем, она ничего ему и не сказала. Он вдруг стал вываливать на ее шелковое, в ромбиках,
зеленое одеяло банковские, тугие пачки сторублевок. По десять тысяч в пачке.
- Ты что, с ума сошел? - все еще усталым голосом спросила она. - Откуда это?
- Сказать правду?
Инна Матвеевна смотрела на него молча своими кошачьими, неморгающими глазами.
- Подобрал в одном немецком доме, - усмехнулся Палий. - Дураки и кретины мелкое
барахло привезли, сувенирчики от войны, а я этим способом прибарахлился. Фашистский
полковник там прежде проживал, наверно, из нашего банка запасся.
- А если они фальшивые? - спросила Инна М
...Закладка в соц.сетях
