Жанр: Драма
Голод
...Нет, помилуйте, я пришел совсем недавно, - ответил я. - Да, кроме
того, велика ли беда, если мне и пришлось подождать? Впрочем, я думал, что
вы придете с другой стороны.
- Я провожала маму, ее сегодня пригласили в гости.
- Вот как! - говорю я.
И мы идем. Полицейский, стоящий на углу, смотрит на нас.
- Но куда мы, собственно, пойдем? - спрашивает она и останавливается.
- Куда вам будет угодно.
- Ах, но ведь это так скучно - выбирать самой.
Пауза.
Потом я говорю, лишь бы сказать что-нибудь:
- Я вижу, у вас в окнах темно.
- Да, конечно! - оживленно отвечает она. - Горничная отпросилась и
ушла. У нас никого нет.
Мы останавливаемся и смотрим на окна дома номер два, словно никогда их
раньше не видели.
- В таком случае, не пойти ли к вам? - говорю я. - Если разрешите, я
посижу у двери...
Я весь дрожал и очень пожалел, что позволил себе такую смелость. Что,
если она обидится и уйдет? Что, если я не увижу ее больше? Ах, мои жалкие
отрепья! Я в отчаянье ждал ответа.
- Но вам, право, незачем сидеть у двери, - говорит она.
Мы стали подниматься по лестнице.
В прихожей было темно, она взяла меня за руку и повела за собой. Не
нужно все время молчать, сказала она, можно разговаривать не стесняясь. Мы
вошли. Зажигая свечу, - не лампу, а именно свечу, - зажигая эту свечу, она
сказала с коротким смешком:
- Только вы не должны смотреть на меня. Ах, как мне стыдно. Но я
никогда больше не сделаю этого.
- Чего вы больше не сделаете?
- Я никогда... нет, боже упаси... я никогда больше не стану вас
целовать.
- Не станете? - сказал я, и мы оба засмеялись.
Я протянул к ней руки, а она уклонилась, выскользнула, перебежала по
другую сторону стола. Некоторое время мы смотрели друг на друга, и свеча
стояла между нами.
Потом она стала снимать вуаль и шляпку, а ее блестящие глаза были
устремлены на меня, следили за каждым моим движением, - она боялась, как
бы я не схватил ее в объятия. Я снова попытался ее настичь, споткнулся о
ковер и упал; я больше не мог ступить на больную ногу. В смущении я встал.
- Боже, как вы покраснели! - сказала она. - Вам очень больно?
- Да, очень.
И мы снова стали бегать вокруг стола.
- Вы, кажется, хромаете?
- Да, я прихрамываю, но совсем немного.
- В прошлый раз у вас болел палец на руке, а теперь болит нога. Сколько
же у вас всяких бед!
- Несколько дней назад меня чуть не задавил фургон.
- Чуть не задавил? Вы, верно, опять были пьяны? Господи, какую жизнь вы
ведете, молодой человек! - Она погрозила мне пальцем и стала серьезна. -
Давайте сядем! - сказала она. - Нет, только не у двери; вы слишком
застенчивы, сядьте вон там. Вы там, а я здесь, вот так... Ах, как это
скучно, когда человек застенчив! Все приходится говорить и делать самой, а
от вас никакой помощи. Вот, к примеру, вы вполне могли бы положить руку на
спинку моего стула, вполне могли бы сами догадаться это сделать. А если я
вам это скажу, вы уставитесь на меня, как будто не верите своим ушам. Да,
да, я уже не раз замечала, вот и теперь то же самое. Но не пытайтесь меня
убедить, будто вы всегда так скромны, иногда вы много себе позволяете. Вы
были весьма дерзки в тот день, когда, подвыпив, шли за мной до самого дома
и преследовали меня своими шуточками: "Вы потеряете книгу, фрекен, вы
непременно потеряете книгу, фрекен!" Ха-ха-ха! Фуй, вы были такой гадкий!
Я смущенно смотрел на нее. Сердце мое сильно стучало, кровь горячей
волной разливалась по телу. Какое наслаждение снова сидеть в человеческом
жилище, слушать тиканье часов и разговаривать с юной, веселой девушкой, а
не бормотать что-то себе под нос.
- Почему вы молчите?
- Как вы очаровательны! - сказал я. - Вы меня покорили, совершенно
покорили, я сражен на месте. Никуда не денешься. Вы - самая удивительная
из всех... Порой ваши глаза так сияют, я никогда не видел столь чудесного
сияния, они подобны цветам. А? Нет, я даже сравнил бы их не с цветами,
но... Я страстно влюблен в вас и очень страдаю. Как вас зовут? Вы
непременно должны мне сказать, как вас зовут...
- А вас как зовут? Боже, я опять чуть не забыла! Вчера я целый день
думала, что нужно будет спросить вас. Нет, вовсе не целый день, я не
думала о вас целый день.
- Знаете, как я прозвал вас? Я прозвал вас Илаяли. Как вам это
покажется? Тут есть неуловимый звон...
- Илаяли?
- Да.
- Это на каком-нибудь иностранном языке?
- Гм!.. Нет, отнюдь нет.
- Да, это недурно.
После долгих разговоров мы назвали друг другу свои имена. Она села
рядом со мной на диван, отодвинула стул ногой. И мы снова начали болтать.
- Вы даже побрились сегодня, - сказала она. - И вообще вы гораздо лучше
выглядите, чем в прошлый раз, правда, вы несколько малы ростом, но не
подумайте... Нет, в прошлый раз у вас был действительно невзрачный вид. К
тому же палец вы перевязали какой-то отвратительной тряпкой. И в таком
виде вы непременно хотели пойти куда-нибудь выпить со мной вина. Нет уж,
спасибо.
- Стало быть, вы не хотели пойти со мной из-за моего жалкого вида? -
спросил я.
- Нет, - сказала она и опустила глаза. - Нет, свидетель бог, не
поэтому! Я об этом даже не думала.
- Послушайте, - сказал я. - Вы, конечно, полагаете, что я могу жить и
святым духом, одеваться, как вам вздумается? Но я не могу, я очень, очень
беден.
Она посмотрела на меня.
- Вы бедны? - переспросила она.
- Да, беден.
Пауза.
- Господи, но ведь я тоже бедна, - сказала она и гордо вскинула голову.
Каждое ее слово пьянило меня, проникало мне в душу, подобно капле вина,
хотя это была самая обыкновенная девушка, говорившая на жаргоне, довольно
развязная и болтливая. Она восхищала меня своей привычкой склонять голову
набок и внимательно слушать, когда я говорил что-нибудь. При этом я
чувствовал ее дыхание на своем лице.
- Вы знаете, дело в том... но только вы не сердитесь... Когда я лег
вчера спать, я протянул к вам руку... вот так... как будто вы лежали
рядом. И потом уснул.
- Вот как? Очень мило. - Пауза. - Но вы могли сделать это только на
расстоянии, - ведь иначе...
- Вы думаете, иначе я не мог бы сделать этого?
- Думаю, что нет.
- Ну уж, от меня вы можете всего ожидать, - сказал я, лукаво взглянув
на нее.
И обнял ее за талию.
- Всего? - переспросила она.
Она считала меня слишком уж порядочным человеком, это меня сердило и
оскорбляло; я приосанился, набрался смелости и взял ее за руку. Но она
преспокойно отняла руку и несколько отодвинулась от меня. Это опять лишило
меня смелости, я устыдился и стал смотреть в окно. Все равно я был жалок,
мне не следовало так много мнить о себе. Другое дело, если б я встретил ее
раньше, когда я еще был человеком, в лучшие дни, пока дела кое-как шли. Я
упал духом.
- Вот видите! - сказала она. - Видите, как легко с вами справиться,
достаточно лишь едва заметно нахмурить лоб, чуть-чуть от вас отодвинуться,
и вы сразу конфузитесь.
Она игриво засмеялась и крепко зажмурила глаза, словно бы не могла
выносить, что на нее смотрят...
- Боже праведный! - воскликнул я. - Вот сейчас я вам покажу!
И я крепко обнял ее за плечи. С ума она сошла, что ли? Принимает меня
за неопытного юнца! Ха, мы еще посмотрим... Никто не скажет, что в таких
делах я хуже других. Да я сам черт, а не человек! Уж если на то пошло...
Точно я и в самом деле на что-то годился!
Она сидела спокойно, не открывая глаз, и оба мы молчали. Я решительно
привлек ее к себе, прижал ее к своей груди, а она не вымолвила ни слова. Я
слышал биение наших сердец, громкое, как топот копыт.
Я поцеловал ее.
Больше я не помнил себя, я говорил какие-то глупости, над которыми она
смеялась, шептал ей нежные слова, прижимаясь губами к ее губам, гладил ее
по лицу, и целовал, целовал. Я расстегнул пуговицу на ее блузке, потом
другую, и обнажились груди - они выглядывали из-под сорочки, белые,
округлые, чудо из чудес.
- Ах, позвольте взглянуть! - сказал я, стараясь расстегнуть другие
пуговицы, еще больше обнажить ее тело; но я слишком распалился и не мог
справиться с нижними пуговицами, а лиф был слишком тугой. - Я взгляну
немножко... совсем немножко...
Тут она обвивает рукой мою шею, очень медленно и нежно; дыхание
вырывается из розовых, трепещущих ноздрей, овевает мне лицо; другой рукой
она начинает сама расстегивать пуговицы, еще и еще. Она смущенно,
отрывисто смеется и поглядывает на меня, хочет понять, заметил ли я ее
страх. Она развязывает ленты, расстегивает корсет, она проникнута
нежностью и робка. И я своими грубыми руками тоже прикасаюсь к этим
пуговицам и лентам...
Чтобы отвлечь внимание, она проводит левой рукой по моим плечам и
говорит:
- Сколько тут выпавших волос!
- Да, - шепчу я, стремясь приникнуть губами к ее груди.
Она уже лежит рядом со мной, и платье ее расстегнуто. Но вдруг она,
словно опомнившись, решает, что зашла слишком далеко. Она старается
прикрыть свою наготу и приподнимается. Маскируя стыд, она снова заводит
разговор о том, как много у меня на плечах выпавших волос.
- А почему волосы у вас так выпадают?
- Не знаю.
- Ну, конечно, вы слишком много пьете, наверно, дело тут... Фу, даже
сказать совестно! Стыдитесь! Право, от вас я этого не ожидала. Вы так
молоды и уже лысеете!.. А теперь соблаговолите рассказать о своей жизни. Я
уверена, что она просто ужасна! Но только говорите правду, понимаете, все
как есть! Впрочем, если вы что-нибудь скроете, я увижу это по вашему лицу.
Ну, рассказывайте!
Ах, до чего я устал! С какой радостью я просто посидел бы спокойно,
глядя на нее, вместо того чтобы притворяться и понапрасну тратить силы на
эту игру. Я был ни на что не годен, стал тряпкой.
- Начинайте же! - потребовала она.
Я воспользовался случаем и рассказал ей все, рассказал сущую правду. Я
не пытался представить дело в более мрачном свете, чем было в
действительности, не стремился пробудить в ней сострадания; я не утаил от
нее, что присвоил однажды пять крон.
Она слушала, приоткрыв рот, бледная, перепуганная, и в ее блестящих
глазах было смущение. Я хотел исправить свою оплошность, рассеять дурное
впечатление, которое произвел на нее, и взял себя в руки.
- Но это - дело прошлое, больше такое никогда не повторится: теперь я
спасен...
Но она была в совершенной растерянности.
- Господи! - сказала она и умолкла. Потом повторила еще и еще раз: -
Господи!
Я попытался шутить, пощекотал ее, привлек ее к себе. Она уже успела
застегнуть блузку, и это меня рассердило. Зачем она застегнулась? Разве
теперь в ее глазах я стоял ниже, чем было бы в том случае, если б я
подтвердил, что волосы у меня выпадают от распутной жизни? Неужели я
нравился бы ей больше, если б прикинулся греховодником?.. Довольно
болтовни. Нужно действовать решительно. А там, где нужно действовать
решительно, я не ударю лицом в грязь.
Настала пора возобновить натиск.
И я, без дальних слов, опрокинул ее на диван. Она сопротивлялась,
впрочем, не слишком сильно, и была как будто удивлена.
- Что вы делаете?.. Не надо... - сказала она.
- Что я делаю?
- Нет... не надо...
- Да, да...
- _Не надо_, слышите! - воскликнула она. И чтобы уязвить меня,
добавила: - А знаете, мне кажется, что вы сумасшедший.
Я невольно остановился и сказал:
- Неправда, вы не думаете этого!
- Но у вас такой странный вид! И в то утро, когда вы преследовали меня,
- ведь вы тогда не были пьяны?
- Нет. Но я был сыт, я только что поел.
- Что ж, тем хуже.
- Вы предпочли бы, чтобы я был пьян?
- Да... Я вас боюсь! Ради бога, пустите меня!
Я задумался. Нет, я не мог это так оставить, слишком много я терял.
Хватит валять дурака на диване, в поздний вечер! Эх, к каким только
уловкам не прибегнешь в такое мгновение. Как будто я не знаю, что это -
простая стыдливость! Не такой уж я младенец! Спокойно! И довольно пустой
болтовни!
Она сопротивлялась весьма решительно, слишком решительно, чтобы это
можно было объяснить простой стыдливостью. Я как бы нечаянно опрокинул
свечу, стало темно, а она оказывала отчаянное сопротивление и даже издала
слабый крик.
- Нет, не надо, не надо! Если хотите, поцелуйте лучше меня в грудь.
Милый мой, хороший!
Я сразу остановился. Эти слова прозвучали так испуганно, так
беспомощно, что я искренне недоумевал. Она думала вознаградить меня,
позволив мне поцеловать ее в грудь! Как это мило, - мило и наивно! Я готов
был упасть перед ней на колени.
- Но, моя дорогая! - сказал я в замешательстве. - Я никак не пойму...
право, никак не пойму, что это за игра...
Она встала и дрожащими руками зажгла свечу; я снова сел на диван и
сидел неподвижно. Что же теперь будет? Я совсем расстроился.
Она взглянула на стенные часы и вздрогнула.
- Ах, скоро вернется горничная, - сказала она.
Это было первое, о чем она подумала.
Я понял ее намек и встал.
Она взяла накидку, как бы собираясь надеть ее, но раздумала, снова
положила ее и отошла к камину. Она была бледна и все больше беспокоилась.
Чтобы ей не пришлось указать мне на дверь, я спросил:
- Ваш отец был военный?
А сам тем временем встал, собираясь уйти.
- Да, он был военный. А откуда вы знаете?
- Я не знаю, мне просто пришло в голову спросить.
- Как странно!
- О, да. Чутье очень мне помогает. Ха-ха, недаром же я сумасшедший...
Она быстро взглянула на меня, но промолчала. Я чувствовал, что мое
присутствие для нее мучительно, и хотел поскорей положить этому конец. Я
направился к двери. Неужели она больше не поцелует меня? И даже руки не
подаст? Я остановился и ждал.
- Вы уже уходите? - сказала она, по-прежнему стоя у камина.
Я не отвечал. Униженный и растерянный, я смотрел на нее, не говоря ни
слова. Ах, я все испортил! Казалось, ей не было никакого дела, что я
собираюсь уходить, она словно была теперь навеки потеряна для меня, и я
придумывал, что бы сказать ей на прощание, искал значительных, глубоких
слов, которые поразили бы ее, подняли бы меня в ее глазах. И, наперекор
своему твердому решению, раздосадованный, взволнованный и обиженный, я,
вместо того чтобы проститься с ней гордо и холодно, принялся болтать
всякий вздор; нужные слова не приходили, я вел себя крайне легкомысленно.
В голову снова лезли книжные красивости.
Почему бы ей не сказать мне прямо и открыто, чтобы я ушел? - спросил я.
Да, почему? Нечего стесняться. Вместо напоминания, что скоро вернется
горничная, она просто-напросто могла сказать так: "Теперь вы должны
удалиться, потому что мне пора идти за матерью, и я не хочу, чтобы вы меня
провожали". Ей это не пришло в голову? Ах, стало быть, именно это и пришло
ей в голову? Так я и думал. Ведь мне так легко указать мое место; довольно
было ей взять и снова положить накидку, как я сразу все понял. Ведь я же
сказал, что у меня есть чутье. И для этого, в сущности, вовсе не надо быть
сумасшедшим...
- Ради бога, простите, что я вас так назвала! Это слово сорвалось у
меня с языка! - воскликнула она.
Но она все стояла поодаль и не подходила ко мне.
А я упрямо гнул свое. Я болтал, мучительно чувствуя, что надоел ей, что
ни одно мое слово не достигает цели, и все же не мог остановиться. Я
полагаю, можно иметь чувствительное сердце, даже не будучи сумасшедшим;
есть натуры, которые отзываются на всякую мелочь, их можно убить одним
резким словом. И я намекнул, что у меня именно такая натура. Дело в том,
что нищета очень обострила во мне некоторые наклонности, и я весьма
сожалею, право, весьма сожалею... Но в этом есть и некая хорошая сторона,
это иной раз помогает мне. Интеллигентный бедняк гораздо наблюдательней
интеллигентного богача. Бедняк всегда осмотрителен, следит за каждым своим
шагом, подозрительно относится к каждому слову, которое слышит; всякий его
шаг заставляет напрягаться, работать его мысли и чувства. Он проницателен,
чуток, он искушен опытом, его душа изранена...
Я довольно долго говорил о своей израненной душе. Но чем больше я
говорил, тем беспокойнее становилась женщина, к которой я обращался;
наконец, в отчаянье ломая руки, она несколько раз повторила:
- О господи! Господи!
Я отлично понимал, что терзаю ее, и вовсе не хотел ее терзать, но
все-таки терзал. Наконец я решил, что главное в общем сказано и, тронутый
ее полным отчаянья взглядом, воскликнул:
- А теперь я ухожу, ухожу! Вы же видите, я уже взялся за ручку двери!
Прощайте! Прощайте, слышите? Вы могли хотя бы ответить, раз я дважды
простился с вами и твердо намерен уйти. Я даже не прошу позволения снова
повидаться с вами, потому что это будет вам неприятно. Но скажите: зачем
вы меня мучили? Что я вам сделал? Ведь я не стоял у вас на дороге, правда?
Почему же вы вдруг отворачиваетесь от меня, как будто мы не знакомы? Ведь
вы совсем опустошили меня, я теперь окончательно раздавлен. До видит бог,
я не сумасшедший. Если вы дадите себе труд подумать, то прекрасно поймете,
что я совершенно здоров. Протяните же мне руку! Или позвольте подойти к
вам! Можно? Я вам ничего не сделаю, я только на миг преклоню перед вами
колени, встану на колени у ваших ног, всего на одно мгновенье, вы
позволите? Ну хорошо, я не сделаю этого, я вижу, что вы боитесь, и не
сделаю, слышите, не сделаю этого. Но скажите, бога ради, чего вы так
боитесь? Ведь я же стою спокойно, даже не шелохнусь. Я просто преклонил бы
колени на коврике, вон на том красном узоре у самых ваших ног. Но вы
испугались, я сразу увидел по вашим глазам, что вы испугались, и вот я не
двинулся с места. Я не сделал ни шагу, когда просил у вас позволения, не
так ли? Я стоял неподвижно, как вот сейчас, когда я показал вам место, где
хотел опуститься на колени, вон там, на ковре, где красная роза. Я даже не
показываю пальцем, право, даже не показываю, не делаю этого, чтобы не
испугать вас, я только киваю и устремляю туда взгляд, вот так! И вы
отлично понимаете, о какой я розе говорю, но не хотите позволить мне
встать на колени, вы боитесь меня и не решаетесь подойти ко мне. Не
понимаю, как у вас хватило жестокости назвать меня сумасшедшим. Не правда
ли, вы этого вовсе не думаете? Лишь однажды летом, давным-давно, я был
безумен, мне приходилось слишком тяжело работать, и я забывал вовремя
пообедать, потому что мысли мои были поглощены делом. Это повторялось изо
дня в день: мне следовало помнить о еде, но я вечно забывал. Видит бог,
это правда! Не сойти мне с этого места, если я лгу. А вы обижаете меня,
поймите. Не нужда заставляла меня так работать: я пользуюсь кредитом,
большим кредитом у Ингебрета и Гравесена, у меня часто бывало довольно
денег, и я все-таки не покупал еды, потому что забывал про нее. Слышите!
Вы молчите, не отвечаете, вы не отходите от камина, а просто стоите и
ждете, пока я уйду...
Она быстро подошла ко мне и протянула руку. Я с недоверием смотрел на
нее. Сделала ли она это от души? Или же только для того, чтобы избавиться
от меня? Она обвила руками мою шею, и на глазах у нее выступили слезы. А я
стоял и смотрел на нее. Она подставила мне губы, но я не верил ей, это
просто была жертва, лишь бы все поскорей кончилось.
Она что-то сказала, и мне послышалось: "А все-таки я люблю вас!" Она
сказала это очень тихо и невнятно; может быть, я не расслышал, может быть,
она произнесла что-нибудь совсем другое; но она с жаром бросилась мне на
шею и даже привстала на цыпочки, чтобы дотянуться, и стояла так чуть ли не
целую минуту.
Я боялся, что она просто принудила себя быть со мной ласковой, и сказал
только:
- Как вы прекрасны!
Больше я ничего не сказал. Я попятился, наткнулся на дверь и задом
вышел из комнаты. А она осталась.
4
Пришла зима, холодная, сырая и почти бесснежная, наступила вечная,
туманная ночь, и почти целую неделю не ощущалось даже свежего дуновения
ветерка. На улицах целыми днями горели газовые фонари, и все же люди
натыкались друг на друга в тумане. Все звуки - звон церковных колоколов,
звяканье бубенцов на извозчичьих лошадях, людские голоса - раздавались
глухо и были словно похоронены в плотном воздухе. Прошла неделя, потом еще
одна, а погода стояла все такая же.
Я по-прежнему не менял своего приюта.
Все больше и больше я привязывался к этому жилью, к этим меблированным
комнатам для приезжих, где я мог ютиться, несмотря на свою нищету. Деньги
у меня давным-давно вышли, но я все-таки продолжал приходить сюда, словно
имел на это право, словно стал здесь своим. Хозяйка пока ничего мне не
говорила; но меня все равно мучило, что я не могу расплатиться с нею. Так
прошли три недели.
Уже несколько дней я снова писал, но то, что получалось, меня не
удовлетворяло; я усердно работал, бился с утра до ночи, но без всякого
успеха. За что бы я ни принимался, все оказывалось тщетным, - удачи не
было.
Я пытался писать в комнате на втором этаже, это была самая лучшая из
гостиных. С того первого вечера, когда у меня еще были деньги и я мог
платить за все, никто меня там не беспокоил. Я все время надеялся, что мне
удастся написать какую-нибудь статью, и тогда я смогу уплатить за комнату,
а также рассчитаться с прочими долгами; вот почему я работал так усердно.
Особенно занимала меня одна уже начатая вещь, от которой я многого ожидал,
- иносказательное сочинение о пожаре в книжном магазине; тут была заложена
глубокая мысль, которую я хотел обработать как можно тщательней и отдать
написанное "Командору" в уплату долга. Пускай "Командор" убедится, что
оказал помощь действительно талантливому человеку; у меня не было ни
малейшего сомнения, что он убедится в этом. Нужно было только подождать,
когда меня осенит вдохновение. А почему бы вдохновению не осенить меня?
Почему бы не снизойти ко мне в самом скором времени? Ничто мне не мешало;
каждый день хозяйка кормила меня, предлагала мне несколько бутербродов
утром и вечером, и я стал гораздо спокойнее. Я больше не обматывал руки
тряпками, когда писал, и мог без головокружения смотреть на улицу из окон
во втором этаже. Мне было теперь гораздо лучше во всех отношениях, и я
начал удивляться, что все еще не кончил свое сочинение. Я не знал, чем это
объяснить.
Но вот мне довелось почувствовать, как я слаб, как вяло и бесплодно
работает мой мозг. В этот день хозяйка принесла мне какой-то счет и
попросила просмотреть его; кажется, этот счет неверен, сказала она, он не
сходится с книгами; но она не могла найти ошибку.
Я принялся подсчитывать; хозяйка сидела напротив и смотрела на меня. Я
сложил все двадцать цифр, сначала сверху вниз, и нашел сумму верной, потом
снизу вверх, и снова пришел к тому же выводу. Я смотрел на хозяйку, она
сидела напротив меня и ждала, что я скажу; от меня не укрылось, что она
беременна, это не ускользнуло от моего наблюдательного взгляда, хотя я
вовсе не старался что-нибудь заметить.
- Все верно, - сказал я.
- Нет, проверьте каждую цифру в отдельности, - попросила она. - Я
уверена, что итог слишком велик.
И я стал проверять каждую цифру: 2 хлеба по 25, ламповое стекло - 18,
мыло - 20, масло - 32... Не требовалось никаких особых дарований, чтобы
проверить эти столбцы чисел, этот счет из мелочной лавки, где не было
никаких сложностей, и я добросовестно пытался отыскать ошибку, о которой
говорила хозяйка, но не находил ее. Провозившись несколько минут, я, как
на грех, почувствовал, что голова у меня пошла кругом; я уже не отличал
приход от расхода, все перепуталось. Наконец я сосредоточился на строчке:
3 5/16 фунта сыру по 16. Мой мозг окончательно отказывался работать, я
тупо смотрел на слово "сыр" и не мог сдвинуться с места.
- Черт возьми, как неразборчиво тут написано! - сказал я в отчаянии. -
Господи, твоя воля, здесь сказано: пять шестнадцатых фунта сыра. Ха-ха,
неслыханное дело! Взгляните сами!
- Да, - согласилась хозяйка. - Они имеют привычку так писать. Это
зеленый сыр. Стало быть, все верно! Пять шестнадцатых - это пять долей...
Я снова попытался разобраться в этом счете, который несколько месяцев
назад проверил бы в одну минуту; я обливался потом, изо всех сил старался
постичь эти загадочные числа и глубокомысленно закрывал глаза, точно
вникая в написанное; но ничего не выходило. Проклятый сыр доконал меня;
казалось, что-то треснуло в моем мозгу.
Однако я продолжал считать, чтобы произвести впечатление на хозяйку,
шевелил губами и время от времени громко называл вслух какое-нибудь число,
скользя глазами сверху вниз по счету, точно беспрерывно подвигался вперед
и уже заканчивал проверку. Хозяйка сидела и ждала. Наконец я сказал:
- Я проверил все от начала до конца, и, насколько я могу судить, тут,
право, нет никакой ошибки.
- Разве? - спросила она. - В самом деле?
Но я отлично видел, что она не верит мне. И вдруг мне показалось, что в
ее голосе появился пренебрежительный оттенок, некое безразличие, какого
раньше я у нее не замечал. Она сказала, что я, видно, не привык считать на
шестнадцатые доли, и добавила, что ей придется попросить проверить счет
кого-нибудь еще, кто лучше в этом смыслит. Она сказала все это не в
обидной форме, без желания меня осрамить, но это прозвучало задумчиво и
серьезно. Уже с порога она сказала, не взглянув на меня:
- Простите, что помешала вам!
И ушла.
Немного погодя дверь отворилась еще раз, и хозяйка вошла опять; должно
быть, она недалеко успела отойти по коридору.
- Вот что! - сказала она. - Вы только не обижайтесь, но с вас кое-что
причитается. Ведь вч
...Закладка в соц.сетях
