Жанр: Драма
Голод
...ывать серебро из ящика, крону за кроной,
тяжелые, блестящие монеты, он дает мне сдачи с пяти крон, - с пяти крон
той женщины.
- Пожалуйста! - говорит он.
Мгновение я смотрю на деньги, понимаю, что он ошибся, но не раздумываю,
совершенно не шевелю мозгами, - ослепленный этим богатством, я совсем как
шальной. Машинально я беру деньги.
Я стою у прилавка в тупом удивлении, пораженный, уничтоженный; потом я
делаю шаг к двери и снова останавливаюсь. Я пристально гляжу в стену; там
на кожаном шнурке висит колокольчик, а под ним - связка веревок. И я стою
и смотрю на все это.
Видя, как долго я мешкаю, приказчик думает, что я хочу вступить в
разговор и, перекладывая на прилавке стопки оберточной бумаги, замечает:
- Похоже, скоро зима.
- Гм. Да... - отвечаю я. - Похоже, что скоро зима. Похоже на то. - И
немного спустя, прибавляю: - Что ж, ведь пора. И похоже на то. Впрочем,
давно уж пора.
Я прислушиваюсь к своей болтовне, словно не я, а кто-то другой говорит
все это.
- Вы так полагаете? - говорит приказчик.
Сунув деньги в карман, я отворил дверь и ушел; я слышал, как я пожелал
приказчику спокойной ночи и он мне ответил.
Не успел я сделать и двух шагов, как дверь распахнулась и приказчик
окликнул меня. Я обернулся без удивления, без тени страха: я только собрал
деньги в горсть и готов был отдать их.
- Вы забыли свечу, - говорит приказчик.
- Ах, благодарю вас! - спокойно отвечаю я. - Большое спасибо!
И я снова пошел по улице, держа свечу в руке.
Моя первая здравая мысль касалась денег. Я подошел к фонарю и снова
пересчитал их, взвесил на ладони и улыбнулся. Ведь это целое богатство,
его хватит надолго, очень надолго! Я снова сунул деньги в карман и пошел
дальше.
У столовой на Стургатен я остановился, тщательно, хладнокровно
взвешивая, можно ли мне сейчас немного поесть; изнутри слышался звон
тарелок, стук ножей; искушение было слишком велико, и я вошел.
- Бифштекс! - потребовал я.
- Один бифштекс! - крикнула официантка в оконце.
Я сел за отдельный маленький столик у самых дверей и стал ждать. В этом
углу царил полумрак, мне здесь было спокойно, и я предался размышлениям.
Время от времени официантка с любопытством поглядывала на меня.
Итак, я совершил первый действительно бесчестный поступок, первую
кражу, в сравнении с которой все мои прежние выходки были пустяком; первое
маленькое и в то же время великое падение... Ну что ж! Теперь уже ничего
не поделаешь. Впрочем, все зависит от меня, ведь я могу расплатиться с
лавочником потом, при случае. И это вовсе не значит, что я должен и дальше
идти по этому пути; к тому же я не обязан жить честнее всех, я не давал
такой клятвы...
- Как вы думаете, бифштекс скоро будет готов?
- Да, сейчас.
Официантка открывает оконце и заглядывает в кухню.
Но если это дело выплывет наружу? Если у приказчика возникнет
подозрение, если он начнет вспоминать историю с хлебом, с пятью кронами,
со сдачей, которую получила та женщина? Ведь вполне вероятно, что он
спохватится в первый же раз, как я снова зайду в лавку. Господи, ну и что
с того?.. Я слегка пожимаю плечами.
- Пожалуйста! - любезно говорит официантка и ставит бифштекс на стол. -
Но не лучше ли вам перейти в соседнее помещение? Здесь так темно.
- Нет, спасибо, позвольте мне остаться здесь, - отвечаю я.
Ее любезность растрогала меня, я тотчас плачу за бифштекс, даю ей
наугад, сколько попалось в кармане, и зажимаю ее руку. Она улыбается, а я,
шутя, с увлажнившимися глазами, говорю:
- На чаевые купите себе усадьбу... Ах, не стоит благодарности!
Принявшись за бифштекс, я ем все жаднее, глотаю большие куски, не
разжевывая. Я рву говядину зубами, как людоед.
Официантка снова подходит ко мне.
- Не хотите ли чего-нибудь выпить? - спрашивает она, слегка нагнувшись
ко мне.
Я взглянул на нее: она говорила очень тихо, почти стыдливо; под моим
взглядом она опустила глаза.
- Скажем, полбутылки пива или еще что-нибудь... от меня... и кроме
того... если вам угодно...
- Нет, спасибо! - ответил я. - Как-нибудь в другой раз. Я еще зайду к
вам.
Она отошла и села за стойкой; теперь я видел только ее голову. Какая
она странная!
Кончив есть, я тотчас же пошел к двери. Я уже чувствовал тошноту.
Официантка встала. Я боялся выйти на свет, боялся слишком близко подойти к
этой молодой девушке, которая и не подозревала о моей нищете, а поэтому
торопливо пожелал ей доброй ночи, поклонился и вышел.
Еда уже оказывала свое действие, меня сильно тошнило, к горлу
подступала рвота. Во всяком темном углу я искал облегчения, старался
преодолеть тошноту, от которой снова пустел мой желудок, сжимал кулаки,
делал над собой усилие, топал ногами и в бешенстве глотал то, что готово
было извергнуться изо рта, - но все напрасно! Наконец я вбежал в какую-то
подворотню, скорчившись, ослепнув от слез, застилающих глаза, и меня
вырвало.
Я был в отчаянье, шел по улице и плакал, проклиная те чудовищные силы,
каковы бы они ни были, за то, что они так беспощадно преследуют меня,
призывал на них проклятие ада и вечные муки за их жестокость. Да, эти силы
не отличаются рыцарским благородством, право, не отличаются, уж это
точно!.. Я подошел к какому-то человеку, который глазел на витрину, и
попросил поскорей сказать, что, на его взгляд, нужно дать человеку, долгое
время терпевшему голод.
- Это вопрос жизни и смерти, - сказал я. - А бифштекса он не может
перенести.
- Я слышал, что очень полезно молоко, кипяченое молоко, - ответил он в
крайнем изумлении. - А о ком речь?
- Спасибо! Спасибо! - сказал я. - Может, вы и правы, кипяченое молоко
очень полезно.
И я ухожу.
Зайдя в первую попавшуюся кофейню, я спрашиваю кипяченого молока. Мне
дают горячее молоко, и я пью его, жадно глотаю каждую каплю, расплачиваюсь
и ухожу. Я направляюсь домой.
И тут происходит нечто поразительное. Я вижу, что у моих ворот,
прислонившись к фонарному столбу, на самом освещенном месте, кто-то стоит,
- это опять дама в черном. Та самая дама в черном, что уже приходила сюда.
Ошибки быть не может, она пришла на то же место в четвертый раз. Она стоит
совершенно неподвижно.
Мне это кажется столь странным, что я невольно замедляю шаг; мысли мои
совершенно ясны, но я очень взволнован, нервы возбуждены едой. Я, как
всегда, прохожу мимо нее, дохожу почти до ворот и готов уже войти. Но тут
я останавливаюсь. Меня охватывает дерзкий порыв. Я безотчетно
поворачиваюсь, направляюсь к даме, смотрю ей прямо в лицо и кланяюсь:
- Добрый вечер, фрекен!
- Добрый вечер! - отвечает она.
- Прошу прощения, но вы кого-нибудь ищете? Я вас уже давно заметил, не
могу ли быть чем-нибудь полезен? В противном случае - виноват.
- Право, не знаю...
- В этом дворе никто не живет, кроме меня да трех-четырех лошадей,
здесь только конюшня и мастерская жестянщика. Если вы кого-нибудь здесь
ищете, это, наверное, ошибка.
Она отворачивается и говорит:
- Я никого не ищу, я стою здесь просто так.
Вот как, она просто стоит здесь, стоит уже не первый вечер только из
прихоти. Это несколько странно; чем больше я думал об этом, тем сильней
недоумевал. Наконец я решился быть смелее. Я звякнул деньгами в кармане и,
не долго думая, предложил ей пойти куда-нибудь выпить стакан вина...
поскольку уже зима, наступили холода, хе-хе... и ведь это совсем
недолго... разумеется, если она согласна.
Ах нет, спасибо, это невозможно. Нет, никак нельзя согласиться. Но если
б я был так любезен и проводил ее немного, тогда... Уже темно, в столь
позднее время неловко идти одной по улице Карла-Юхана.
- С большим удовольствием.
И мы пошли; она шла по правую руку от меня. Мною овладело приятное,
неповторимое ощущение - ощущение близости молодой женщины. Я не отрываясь
смотрел на нее. Аромат духов, источаемый ее волосами, тепло, исходившее от
ее тела, сладостный запах женщины, легкое дыхание, которое овевало меня
всякий раз, как она поворачивалась ко мне лицом, - все это проникало,
пронизывало меня до глубины души. Я лишь смутно различал под вуалью
полное, чуть бледное лицо, а под накидкой - высокую грудь. Этот дивный
соблазн, таившийся под покровами, смущал меня, и в то же время я
чувствовал беспричинное счастье; не вытерпев, я коснулся ее рукою,
дотронулся до ее плеча и глупо улыбнулся. Я слышал, как билось мое сердце.
- Какая вы странная! - сказал я.
- Да почему же?
- Во-первых, потому, что у вас есть привычка неподвижно стоять по
вечерам у ворот конюшни без малейшей надобности, только потому, что это
пришло вам в голову...
- Ну, на это могут быть свои причины. Кроме того, так приятно гулять до
поздней ночи, это мне всегда очень нравилось. А разве вы ложитесь до
двенадцати?
- Я? Больше всего на свете ненавижу ложиться раньше двенадцати. Ха-ха!
- Ха-ха, вот видите! А я предпринимала эту вечернюю прогулку, потому
что мне все равно нечего делать. Я живу на площади Святого Улафа...
- Илаяли! - воскликнул я.
- Как вы сказали?
- Я просто сказал - Илаяли... Но продолжайте!
- Я живу на площади Святого Улафа вдвоем с матерью, но с ней нельзя
говорить, потому что она глухая. Разве странно, что я люблю гулять?
- Нисколько! - ответил я.
- Хорошо, в чем же тогда дело?
По ее голосу я понял, что она улыбается.
- А разве у вас нет сестер?
- Да, есть сестра, старше меня, - но откуда вы это узнали? Она сейчас
уехала в Гамбург.
- Недавно?
- Да, пять недель тому назад. А откуда вам известно, что у меня есть
сестра?
- Мне это вовсе неизвестно, я просто так спросил.
Мы замолчали. Мимо прошел какой-то человек, неся под мышкой пару
башмаков, дальше, насколько хватал глаз, улица была пуста. У Тиволи,
вдали, светился длинный ряд разноцветных фонариков. Снег перестал, небо
было ясное.
- Господи, а вам не холодно без пальто? - говорит вдруг дама и смотрит
на меня.
Рассказать ей, почему у меня нет пальто? Сразу же открыть ей свое
положение, пускай лучше пугается теперь, чем потом? Но мне было так
сладостно идти рядом с нею и держать ее в неведении. Я солгал:
- Нет, нисколько не холодно. - И чтобы переменить разговор, спросил: -
Вы видели зверинец в Тиволи?
- Нет, - ответила она. - А что, это очень интересно?
Вот если б она согласилась пойти туда! Там так светло и людно! Но нет,
ей пришлось бы стыдиться, пришлось бы уйти оттуда, стесняясь моего
потертого платья, моего изможденного лица, которое я уже два дня не
умывал; к тому же она могла бы обнаружить, что на мне нет жилета. Поэтому
я ответил:
- Ах нет, там решительно нечего смотреть. - К счастью, мне удается
призвать на помощь остатки своего красноречия. - Что смотреть в таком
крошечном зверинце? И вообще я не люблю смотреть зверей в клетках. Эти
звери знают, что человек на них смотрит, чувствуют на себе сотни
любопытных глаз, и это действует на них. Нет, я предпочитаю зверей,
которые и не подозревают, что на них смотрят, они таятся в своих норах, их
зеленые глаза лениво светятся, они лижут лапы и думают. А как вы
полагаете?
- Да, вы, конечно, правы.
- Только звери со всем своим диким своеобразием, злобные и свирепые,
могут быть интересны. Когда они бесшумно крадутся в ночной тьме, через
грозную чашу леса, и слышатся птичьи крики, и шумит ветер, и пахнет
кровью, и рев, и грохот, - одним словом, когда зверей овевает дух дикой
природы...
Но я боялся ей наскучить, вновь почувствовал, что я - лишь жалкий
нищий, и это чувство раздавило меня. Будь на мне приличное платье, я мог
бы предложить ей приятную прогулку в Тиволи! Как странно, что эта женщина
могла находить удовольствие в том, что ее по улице Карла-Юхана провожает
оборванный бродяга. О чем она думает? И чего ради я иду подле нее с
идиотской, бессмысленной улыбкой? Какой толк мне тащиться в такую даль за
этой крошкой? Разве мне это не тяжко? Разве холод не пронизывает меня до
костей при всяком порыве ветра, который дует нам в лицо? И разве безумие
уже не пылает в моем мозгу оттого, что я столько месяцев подряд недоедал?
Ведь из-за нее я не мог пойти домой и промочить горло глотком молока,
которое, пожалуй, сумел бы удержать мой желудок. Почему она не повернулась
ко мне спиной, почему не послала к черту?..
Я был в отчаянье; эта безнадежная тоска толкнула меня на крайность, и я
сказал:
- В сущности, нам не следовало бы идти вместе, фрекен: уже одно мое
платье позорит вас на виду у всех. Право, это так, я не шучу.
Она озадачена. Быстро взглянув на меня, она некоторое время молчит.
Потом роняет:
- Ах, боже мой!
И больше ни слова.
- Как прикажете вас понимать? - спросил я.
- Ах нет, не говорите так... Теперь уж недалеко.
И она заторопилась.
Мы свернули на Университетскую улицу, и уже видны фонари на площади
Святого Улафа. Теперь она снова замедлила шаг.
- Простите меня за нескромность, но, быть может, вы назовете свое имя,
Прежде чем мы расстанемся? И хотя бы на мгновение приподнимете вуаль,
чтобы я мог взглянуть на вас? Я был бы вам бесконечно благодарен.
Пауза. Я ждал.
- Вы уже видели меня, - говорит она.
- Илаяли! - снова восклицаю я.
- Вы полдня преследовали меня, шли за мной до самого дома. Вы были
пьяны?
По ее голосу я снова понял, что она улыбается.
- Да, - сказал я. - Да, к сожалению, я был пьян.
- Ах, как это гадко!
Раздавленный, я признал, что это действительно гадко.
Мы подошли к фонтану, мы остановились и смотрим на освещенные окна дома
номер два.
- Дальше вам нельзя идти, - говорит она. - Спасибо, что проводили меня.
Я понурил голову, не смея вымолвить ни слова. Я снял шляпу и стоял с
непокрытой головой. Подаст ли она мне руку?
- А почему вы не просите, чтобы я прошлась с вами еще немного? - шутит
она, глядя на носки своих башмаков.
- Боже мой, - говорю я. - Если б вы согласились.
- Хорошо, но только совсем немного.
И мы повернули назад.
Я совсем растерялся, я не знал, идти ли мне или остановиться; из-за
этой женщины все мои мысли спутались. Я был в восторге, в упоении,
казалось, я готов умереть от счастья. Она сама захотела вернуться, это не
я предложил, это было ее собственное желание. Я поглядываю на нее и
становлюсь все смелее, она поощряет, манит меня к себе каждым словом. На
мгновение я забываю о своей бедности, о своем ничтожестве, о всех своих
жалких обстоятельствах, я чувствую, как кровь горячей волной разливается
по телу, словно в прежние времена, когда я был полон сил, и я пускаюсь на
маленькую хитрость, чтобы выспросить у нее кое-что.
- Впрочем, я тогда преследовал не вас, а вашу сестру, - говорю я.
- Мою сестру? - переспрашивает она в изумлении.
Она останавливается, смотрит на меня, ждет ответа. Это был не пустой
вопрос.
- Да, - отвечаю я. - Гм! Я хочу сказать, ту, что помоложе из двух дам,
шедших впереди меня.
- Помоложе? Ого! - Она вдруг смеется громко, искренне, как ребенок. -
Какой вы хитрец! Вы это сказали, чтобы заставить меня поднять вуаль. Разве
нет? Да, я вас раскусила. Но вам этого не дождаться. Вы должны быть
наказаны.
Мы стали смеяться и шутить, все время болтали без умолку, и я сам не
знал, что говорю, - так мне было радостно. Она рассказала, что как-то,
очень давно, видела меня в театре. Я был с тремя приятелями и вел себя как
безумный; очевидно, я и в тот раз был пьян.
- Почему вы это думаете?
- Вы так громко хохотали.
- Вот как! Да, я часто смеялся в то время.
- А теперь нет?
- И теперь тоже. Но тогда жизнь была так прекрасна!
Мы дошли до улицы Карла-Юхана. Она сказала:
- Ну, будет!
Мы повернули назад и снова пошли по Университетской улице. Когда мы
опять приблизились к фонтану, я несколько замедлил шаг, зная, что мне
нельзя будет провожать ее дальше.
- Теперь вам пора уходить, - сказала она и остановилась.
- Да, пора, - отозвался я.
Но, поразмыслив, она решила, что я могу проводить ее до подъезда.
- Господи, ведь в этом нет ничего дурного. Правда?
- Конечно, нет, - сказал я.
Но, когда мы стояли у подъезда, я вновь остро почувствовал свою нищету.
Как такому обездоленному человеку сохранить бодрость духа? Грязный,
измученный, изуродованный голодом, весь в лохмотьях, стоял я перед этой
молодой женщиной, готовый провалиться сквозь землю. Я съежился, невольно
сгорбил спину и сказал:
- Увижусь ли я с вами еще?
У меня не было никакой надежды, что она позволит увидеться с нею снова;
я даже почти желал решительного отказа, который заставил бы меня совладать
с собой, снова стать безразличным.
- Да, - сказала она.
- Когда же?
- Не знаю.
Пауза.
- Вы не поднимете вуаль хотя бы на один-единственный миг? - попросил я.
- Дайте мне увидеть ваше лицо. На один только миг! Увидеть ваше лицо.
Пауза.
- Мы можем встретиться здесь во вторник вечером, - говорит она. -
Хотите?
- Да, милая, если только это возможно!
- В восемь часов.
- Хорошо.
Я провел рукой по ее накидке, смахнул снег, пользуясь предлогом
коснуться ее; мне было радостно чувствовать ее близость.
- Значит, вы не станете думать обо мне слишком дурно, - сказала она. И
снова улыбнулась.
- Нет...
Вдруг она решительным движением подняла вуаль; мгновение мы смотрели
друг на друга.
- Илаяли! - сказал я.
Она привстала на цыпочки, обвила руками мою шею и поцеловала меня в
губы. Один-единственный раз, быстро, головокружительно быстро, прямо в
губы. Я чувствовал, как вздымается ее грудь от порывистого дыхания.
И тотчас же она вырвалась из моих рук, задыхающимся шепотом бросила
мне: "Спокойной ночи!" - повернулась и побежала по лестнице, не сказав
больше ни слова...
Входная дверь захлопнулась.
На другой день снег усилился, он падал сырыми, тяжелыми хлопьями,
которые на земле превращались в грязь. Было мокро и холодно.
Я проснулся очень рано, и мысли у меня в голове были совершенно спутаны
после вчерашних душевных волнений, а душа полна восторга от недавней
встречи. Упоенный, я некоторое время лежал с открытыми глазами и
воображал, будто Илаяли рядом со мной: я обнимал самого себя и целовал
воздух. Наконец я встал, выпил чашку молока, а немного погодя съел
бифштекс, и больше не чувствовал голода, однако нервы мои снова были
сильно возбуждены.
Я отправился к торговцу готовым платьем. Мне пришло в голову, что я,
пожалуй, мог бы недорого купить поношенный жилет, лишь бы было что надеть
под куртку. Я поднялся по лестнице к рынку, облюбовал себе жилет и стал
его рассматривать. Пока я возился там, мимо прошел знакомый; он кивнул и
окликнул меня, я повесил жилет и направился к нему. Он был техник и шел на
работу.
- Пойдем выпьем пива, - предложил он. - Но только поскорее, мне
некогда... А что это за дама, с которой вы гуляли вчера вечером?
- Разве вы не знаете, - сказал я, ревнуя уже только от того, что он
смеет думать о ней, - что это моя возлюбленная?
- Ух ты, дьявол! - сказал он.
- Да, это произошло вчера вечером.
Я сразил его на месте, он сразу поверил мне.
Я солгал ему, чтобы отвязаться; мы выпили пива и вышли на улицу.
- До свидания!.. Или нет, погодите, - сказал он вдруг. - Я вам ведь
должен несколько крон, и мне стыдно, что я до сих пор не вернул их. Но вы
получите долг в самом скором времени.
- Спасибо, - сказал я. Но у меня не было сомнений, что он никогда не
вернет мне этих денег.
К сожалению, пиво сразу ударило мне в голову, горячей волной разлилось
по телу. Я стал думать о минувшем вечере и пришел в смятение. А вдруг она
не придет во вторник? Вдруг она одумалась, стала сомневаться! Но в чем ей
сомневаться?.. Мысли мои теперь вертелись вокруг денег. Я испугался, мне
стало очень страшно за себя. Я припомнил совершенное мной мошенничество во
всех подробностях; увидел маленькую лавчонку, стойку, свою худую руку,
хватающую деньги, представил себе, как полиция придет и схватит меня.
Кандалы на руках и ногах. Нет, только на руках, быть может, лишь на одной
руке; решетка, дежурный, составляющий протокол, скрип его пера, его
взгляд, уничтожающий взгляд. Ну-с, господин Танген? А потом - одиночная
камера, вечный мрак...
Гм! Я стиснул кулаки, постарался ободриться, ускорял шаги и очутился на
Стуртувет. Здесь я присел.
Нет, бросьте, я не ребенок, нечего меня морочить! Кто может это
доказать? И, кроме того, приказчик не посмеет поднять шум, даже если и
вспомнит, как было дело: он слишком дорожит своим местом. Сделайте
одолжение, не надо шума и бурных сцен!
Но эти деньги все же тяготили меня, не давали мне покоя. Я начал
копаться в себе и неоспоримо установил, что был счастливее прежде, в те
дни, когда страдал, имея чистую совесть. А Илаяли! Разве я не увлек ее в
грязь грешными своими руками! Господи боже мой! Илаяли!
Теперь я казался себе отвратительным чудовищем, я вдруг вскочил и пошел
прямо к торговке пирожками, сидевшей подле аптеки. Еще не поздно было
смыть позор, показать всему свету, на что я способен! На ходу я приготовил
деньги, держал их все, до последней монетки, в руке, а потом я склонился
над лотком, точно хотел что-то купить и, не долго думая, сунул деньги
торговке в руку. При этом не сказал ни слова и тотчас же ушел.
Какая это дивная отрада - снова стать честным человеком! Пустые карманы
давали мне ощущение легкости, как чудесно было снова стать чистым. Ведь
если разобраться, эти деньги, в сущности, возбуждали во мне немало тайной
горечи, при мысли о них я всякий раз вздрагивал; ведь у меня не закоснелая
душа, моя честность была оскорблена этим низким поступком, да, да! Слава
богу, я оправдался в собственных глазах.
- Берите с меня пример! - сказал я, окидывая взором кишащую людьми
площадь. - Берите с меня пример! Я осчастливил старую, бедную торговку,
вот это дело! Ведь она была в безвыходном положении. Сегодня вечером ее
дети не лягут спать голодные...
Я утешал себя такими мыслями и находил, что мое поведение выше всяких
похвал. Слава богу, я избавился от этих денег.
Взволнованный, опьяненный, я шел по улице, гордо подняв голову. Я
ликовал при мысли, что пойду к Илаяли чистым и честным, смогу глядеть ей
прямо в глаза; ничто больше меня не мучило, мысли прояснились, исчезла
тяжесть в голове, которая, казалось, была теперь отлита из прозрачного
света. Мне хотелось шутить, выкидывать небывалые штуки, перевернуть вверх
дном весь город, поднять страшный шум. Я шел через Гренсен как безумный; в
ушах у меня слегка шумело, хмельная радость обуревала душу. В порыве
безрассудной смелости я сообщил, сколько мне лет, рассыльному, который
встретился мне по пути, но он не сказал ни слова, а я схватил его за руку,
пристально посмотрел ему в лицо и пошел дальше, никак не объяснив свой
поступок. Я прислушивался к голосам и смеху прохожих, поглядывал на
птичек, прыгавших по тротуару, присматривался к булыжникам мостовой и
находил в их расположении различные знаки и странные фигуры. Наконец я
вышел на площадь, к стортингу.
Остановившись как вкопанный, я смотрю на извозчиков. Они расхаживают по
площади и переговариваются, а лошади стоят, понурив головы, удрученные
скверной погодой. "Ну, вперед!" - сказал я себе и подтолкнул себя локтями.
Я быстро подошел к первой коляске и сел.
- Уллевольсвейен, тридцать семь! - крикнул я.
И мы поехали.
По дороге извозчик начал оборачиваться назад, поглядывать на меня,
сидевшего под просмоленным холстом. Неужели он что-то заподозрил? Не было
ни малейшего сомнения, что мое поношенное платье обратило на себя его
внимание.
- Мне нужно навестить одного господина! - крикнул я ему, чтобы
предупредить его расспросы. И я убедительно объяснил ему, как мне
необходимо навестить этого господина.
Мы останавливаемся у дома номер тридцать семь, я выскакиваю, бегом
поднимаюсь по лестнице на третий этаж и дергаю звонок, который отчаянно
дребезжит.
Горничная отворяет дверь; я обращаю внимание на то, что в ушах у нее
золотые серьги, а на серой блузке черные пуговицы. Она испуганно смотрит
на меня.
Я спрашиваю Хьерульфа, Иоахима Хьерульфа, ну, того, который торгует
шерстью, одним словом, его ни с кем не спутаешь...
Горничная качает головой.
- Хьерульф здесь не живет, - говорит она.
Взглянув на меня, горничная хочет закрыть дверь. Она произнесла эту
фамилию легко, без малейшей запинки, словно действительно знает человека,
которого я ищу, только ей лень вспоминать. В ярости я повернулся к ней
спиной и сбежал вниз по лестнице.
- Его нет здесь! - крикнул я извозчику.
- Нет здесь?
- Нет. Поезжайте на Томтегатен, номер одиннадцать.
Мое волнение отчасти передалось кучеру; он, видно, подумал, что надо
спасать человеческую жизнь, и тотчас же рванул с места. Он громко понукал
лошадей.
- А как фамилия этого господина? - спросил он, обернувшись на козлах.
- Хьерульф, тот, что торгует шерстью. Хьерульф.
Извозчику тоже показалось, что он знает этого человека. А не носит ли
он светлого костюма?
- Как вы сказали? - воскликнул я. - Светлого костюма? Да вы в своем
уме? Что я, по-вашему, шутки шутить буду?
Этот светлый костюм испортил мне всю музыку, ведь я представлял себе
Хьерульфа совсем не таким.
- Как бишь его фамилия? Хьерульф?
- Ну, да, - ответил я. - А что тут странного? В этой фамилии ничего
плохого нет.
- А он не рыжий?
Вполне возможно, что он рыжий, и когда извозчик упомянул об этом, я
вдруг твердо решил, что так оно и есть. Я был признателен извозчику и
сказал, что он сразу сообразил, кого я ищу; ведь все обстоит
...Закладка в соц.сетях
