Жанр: Драма
Голод
... не знаю
ответа. Быть может, из этого выйдет что-нибудь, быть может, на этот раз
счастье мне улыбнется; пути счастья сплошь и рядом неисповедимы. И я
отправился на Гренланслерет.
Последняя встряска меня обессилила, я едва плелся и придумывал, что мне
сказать этому торговцу. Наверное, у него добрая душа; если он будет в
хорошем настроении, то охотно даст мне крону вперед за работу, даже
просить не придется; у подобных людей часто бывают премилые чудачества.
Я проскользнул в ворота, смочил слюною свои брюки на коленях, чтобы
придать им более приличный вид, сунул одеяло за ящик в темный угол,
пересек наискось улицу и вошел в лавку.
Внутри какой-то человек клеил пакеты из старых газет.
- Мне хотелось бы видеть господина Кристи.
- Это я и есть, - отозвался он.
- Вот как! А я такой-то, имел честь письмом предложить ему свои услуги
и вот хочу узнать, можно ли мне на что-нибудь рассчитывать?
Он несколько раз повторил мое имя и рассмеялся.
- Не соблаговолите ли полюбоваться, как вы оперируете числами, сударь?
Вы пометили ваше письмо тысяча восемьсот сорок восьмым годом.
И он захохотал во всю глотку.
- Да, это не очень хорошо, - смущенно сказал я. - Готов признать, я
несколько рассеян, невнимателен.
- Мне, да будет вам известно, нужен человек, который никогда не делает
ошибок в числах, - сказал он. - А право, жаль, у вас такой четкий почерк,
и вообще ваше письмо мне понравилось, но...
Я подождал немного; мне трудно было поверить, что это его последнее
слово.
Он снова занялся своими пакетами.
- Да, это досадно, очень досадно, но поверьте, такое никогда больше не
повторится, ведь нельзя же из-за легкой описки считать меня совершенно
непригодным к работе счетовода?
- Я этого и не считаю, - ответил он. - Но в ту минуту я придал этому
такое значение, что тотчас взял другого.
- Стало быть, место занято? - спросил я.
- Да.
- Ах ты господи, значит, ничего не поделаешь!
- Ровным счетом. Мне очень жаль, но...
- Прощайте! - сказал я.
Звериная ярость овладела мной. Я схватил свое одеяло в подворотне,
стиснул зубы, толкал мирных людей на улице и не извинялся. Когда какой-то
господин остановился и сделал мне строгое замечание, я повернул к нему
голову и выкрикнул ему прямо в ухо какую-то бессмыслицу, потряс кулаками
перед самым его носом и пошел дальше, ослепленный бешенством, с которым не
в силах был совладать. Он позвал полицейского, и в это мгновение мне
больше всего захотелось затеять с полицейским драку, я умышленно замедлил
шаг, чтобы меня могли нагнать; но его не было. Что толку, если все самые
горячие, самые решительные попытки что-то предпринять оканчивались
неудачей? Почему я написал 1848? На что сдался мне этот проклятый год?
Теперь я был так голоден, что у меня сводило кишки, причем не приходилось
и надеяться, что в этот день я раздобуду хоть немного еды. С течением
времени все более сильное опустошение, душевное и телесное, завладевало
мною, с каждым днем я все чаще поступался своей честностью. Я лгал без
зазрения совести, не уплатил бедной женщине за квартиру, мне даже пришла в
голову преподлая мысль украсть чужое одеяло - и никакого раскаяния, ни
малейшего стыда. Я разлагался изнутри, во мне разрасталась какая-то черная
плесень. А там, на небесах, восседал бог и не спускал с меня глаз, следил,
чтобы моя погибель наступила по всем правилам, медленно, постепенно и
неотвратимо. Но в преисподней метались злобные черти и рвали на себе
волосы, оттого что я так долго не совершал смертного греха, за который
господь по справедливости низверг бы меня в ад...
Я прибавил шагу, почти побежал, неожиданно свернул налево и в яростном
негодовании очутился перед ярко освещенным, красивым подъездом; я не
остановился, не опомнился ни на минуту; но удивительная пышность подъезда
мгновенно запечатлелась в моей памяти, каждая мелочь, все украшения стояли
перед моим внутренним взором, пока я бежал вверх по лестнице. Во втором
этаже я резко позвонил. Почему я остановился именно во втором этаже? И
почему схватился за самый дальний от лестницы звонок?
Молодая дама в сером платье с черной отделкой отворила дверь; некоторое
время она изумленно смотрела на меня, потом покачала головой и сказала:
- Нет, сегодня у нас ничего нет.
И хотела закрыть дверь.
Почему именно ей суждено было оказаться на моем пути? Она приняла меня
за нищего, а я вдруг стал хладнокровен и спокоен. Я снял шляпу,
почтительно поклонился и, как будто не расслышав ее слов, сказал с крайней
учтивостью:
- Прошу прощения, фрекен, что я так громко позвонил, я не привык к
вашему звонку. Кажется, здесь живет больной, который ищет человека возить
его в коляске?
Мгновение она постояла, как бы взвешивая мою нелепую выдумку, и,
видимо, не зная, что обо мне думать.
- Нет, - сказала она наконец. - Никакой больной здесь не живет.
- Разве? Такой пожилой господин, которого нужно возить по два часа в
день, за сорок эре в час.
- Нет.
- Тогда еще раз прошу прощения, - сказал я. - Очевидно, это в первом
этаже. Я только хотел рекомендовать ему одного человека, своего знакомого,
чья судьба мне не безразлична. Меня зовут Ведель-Ярльсберг.
Я снова поклонился и сделал шаг назад; дама покраснела до корней волос,
от смущения она не могла двинуться с места и стояла, глядя мне вслед, пока
я спускался по лестнице.
Спокойствие снова вернулось ко мне, и голова моя была ясна. Слова дамы,
что ей нечего подать сегодня, подействовали на меня, как холодный душ. Я
уже дошел до того, что каждый мог, посмотрев на меня, мысленно сказать:
"Вон идет нищий, он клянчит у людей себе на пропитание!"
На Меллергаде я остановился у кухмистерской и стал нюхать аппетитный
запах жареной говядины; я уже взялся за ручку двери и хотел войти, сам не
зная для чего, но вовремя одумался и ушел. Выйдя на площадь, я стал искать
места, где бы отдохнуть, но все скамейки были заняты, и я тщетно бродил
вокруг церкви в поисках тихого местечка, куда мог бы присесть. "Ну
конечно! - с мрачностью сказал я про себя. - Конечно! Конечно же!" И я
пошел дальше. У фонтана в углу базара я остановился, выпил воды, снова
пошел, волоча ноги, подолгу мешкал у каждой витрины, провожал глазами
каждую проезжавшую карету. Голова у меня горела, в висках раздавался
какой-то странный стук; выпитая вода не пошла впрок, и время от времени я
с трудом удерживался от рвоты. Наконец я добрался до кладбища у храма
Спасителя. Я сел, уперся локтями в колени и уронил голову на руки; когда я
скорчился таким образом, мне стало лучше, и я уже не чувствовал
покалывания в груди.
Какой-то каменщик ползал по гранитной плите неподалеку от меня и
высекал надпись; он был в темных очках и вдруг напомнил мне одного моего
знакомого, которого я почти забыл, - тот человек служил в банке, и я
встретился с ним как-то в кофейне.
Если б только я мог преодолеть свой стыд и обратиться к нему! Сказать
ему всю правду о том, как мне теперь тяжко, как трудно добывать
пропитание! Я мог бы отдать ему книжку с талонами на бритье... Ах, черт, я
совсем позабыл про эту книжку! А там талонов почти на крону!
Взволнованный, я начинаю искать свое сокровище. Не найдя сразу, я
вскакиваю, шарю в холодном поту от страха, и наконец нахожу ее на дне
бокового кармана вместе с чистыми и исписанными листками, не имеющими
никакой ценности. Я несколько раз пересчитываю эти шесть талонов от
начала, потом от конца; мне они не очень нужны, - я больше не хочу
бриться, такая уж у меня прихоть, фантазия. Я мог бы иметь вместо них
полкроны, блестящую монету из конгсбергского серебра! Банк закрывается в
шесть, я могу дождаться своего знакомого у кофейни, он придет часов в семь
или в восемь.
Я долго радовался этой мысли. Время шло, в листве каштанов вокруг меня
шумел ветер, день клонился к вечеру. Но разве не унизительно соваться с
шестью талончиками к молодому человеку, служащему в банке? Как знать,
может, у него целых две пухлых книжки в кармане, а талоны в них красивее и
чище, чем мои. И я шарил по карманам в надежде найти еще что-нибудь
подходящее и предложить ему в придачу, но ничего не нашел. А что, если
предложить ему мой галстук? Я отлично могу обойтись и без него, стоит
только плотно застегнуть куртку, а мне и без того приходится это делать;
"раз у меня нет жилета. Я снял галстук, завязанный большим бантом и
закрывавший едва ли не половину моей груди, тщательно почистил его и
вместе с книжкой завернул в кусок белой бумаги. Потом покинул кладбище и
пошел в город.
Часы на ратуше показывали семь. Я держался поблизости от кофейни,
прохаживался взад-вперед вдоль железной решетки и внимательно оглядывал
всех, кто входил и выходил. Наконец, около восьми я увидел молодого
человека, чисто и элегантно одетого, который направлялся к дверям кофейни.
Когда я увидел его, сердце у меня в груди затрепыхалось, как птичка, и я,
не здороваясь, набросился на него.
- Дайте полкроны, старый друг! - нагло сказал я. - А вот это вам в
залог. - И я сунул маленький сверток ему в руку.
- Не могу! - сказал он. - Видит бог, у меня ничего нет! - И он вывернул
свой кошелек наизнанку перед самым моим носом. - Вчера вечером я
развлекался и теперь сижу на мели. Поверьте, у меня ничего нет.
- Ну не беда, друг мой! - ответил я, поверив ему на слово.
Ведь он, конечно, не стал бы лгать из-за такого пустяка; мне даже
показалось, что его серые глаза увлажнились, когда он рылся в карманах и
ничего не находил. Я отошел.
- В таком случае, извините! - сказал я. - Просто я попал в некоторое
затруднение.
Я уже отошел довольно далеко, когда он окликнул меня и напомнил о
свертке.
- Оставьте, оставьте его у себя! - откликнулся я. - Сделайте мне
удовольствие! Там несколько безделок, мелочь - едва ли не все, что у меня
есть на свете.
Я был растроган собственными словами, они прозвучали так безутешно в
вечерних сумерках, и я заплакал...
Ветер свежел, тучи быстро неслись по небу, и с наступлением сумерек
становилось все холоднее. Я шел по улице и плакал, все больше и больше
жалея себя, то и дело у меня вырывались несколько слов, восклицание, от
которого слезы, утихшие было, снова наворачивались на глаза:
- Боже, как мне тяжко! Боже, как тяжко!
Прошел час, он тянулся так медленно, что казался бесконечным. Я долго
пробыл на Турвгаде, сидел на ступеньках у дверей, прятался в подворотнях,
когда кто-нибудь проходил мимо, бессмысленно смотрел через освещенные
витрины на сновавших в лавках покупателей и, наконец, нашел уютное
местечко за штабелем досок, между церковью и базаром.
В лес я идти не мог даже под страхом смерти - в тот вечер у меня не
было сил, а путь казался таким нескончаемо долгим. Я решил, что как-нибудь
протяну ночь здесь, никуда не пойду; если меня одолеет холод, поброжу
вокруг церкви, стесняться тут особенно нечего. Я прислонился к доскам и
задремал.
Понемногу стало тише, лавки закрывались, шаги прохожих раздавались все
реже, наконец, в окнах погас свет...
Я открыл глаза и увидел перед собой какого-то человека; блестящие
пуговицы бросились мне в глаза, и я понял, что это полицейский; лица видно
не было.
- Добрый вечер! - сказал он.
- Добрый вечер! - испуганно ответил я. И встал, чувствуя неловкость.
Он постоял немного без движения.
- Где вы живете? - спросил он.
По старой привычке я, не задумываясь, назвал свой старый адрес, где жил
недавно в каморке на чердаке.
Он еще немного постоял молча.
- Я сделал что-нибудь дурное? - со страхом спросил я.
- Что вы, вовсе нет! - отвечал он. - Но лучше бы вам пойти домой, здесь
вы замерзнете.
- Да, это верно, сегодня свежо.
Я пожелал ему покойной ночи и непроизвольно направился к своему
прежнему дому. Соблюдая осторожность, я мог пробраться наверх, никого не
потревожив; на лестнице было всего восемь ступеней, и только две верхние
грозили скрипнуть.
Я разулся на пороге и пошел. В доме было тихо; на втором этаже я
услышал медленное тиканье часов и негромкий плач ребенка; больше я не
слышал ни звука. Я отыскал свою дверь, приподнял ее на петлях, открыв, по
обыкновению, без ключа, вошел в комнату и бесшумно затворил дверь за
собой.
В каморке ничто не переменилось, занавески на окнах были отдернуты,
кровать пуста. На столе я увидел бумагу, очевидно, это была моя записка;
хозяйка даже не заглянула сюда после моего ухода. Я ощупываю рукой белый
квадратик и с удивлением обнаруживаю, что это письмо. Но от кого? Я несу
его к окну, разбираю в полутьме каракули и наконец нахожу свое имя. "Ага!
- думаю я. - Верно, это от хозяйки, она запрещает мне входить в комнату,
если я вздумаю вернуться!"
И медленно, очень медленно, я снова ухожу, неся башмаки в одной руке,
письмо в другой и одеяло под мышкой. Я иду на цыпочках, стискиваю зубы,
когда ступаю на скрипящие ступени, благополучно преодолеваю лестницу и
оказываюсь в подъезде.
Я снова надеваю башмаки, долго вожусь со шнурками, сижу несколько
времени, бессмысленно глядя перед собой и держа письмо в руке.
Потом встаю и ухожу.
На улице мерцает газовый фонарь, я иду поближе к свету, кладу сверток у
столба и медленно, очень медленно вскрываю письмо.
Внутри у меня словно вспыхивает пламя, я слышу свой слабый крик,
бессмысленный, радостный возглас. Письмо от редактора, мой фельетон принят
и уже отправлен в типографию! "Несколько мелких поправок... две-три
случайные описки... очень талантливо... будет напечатано завтра... десять
крон".
Смеясь и плача, я пустился бежать по улице, потом остановился, упал на
колени, молил всех святых неведомо о чем... А время шло.
Всю ночь до утра я бродил по улицам, обезумев от радости, и повторял:
- Талантливо, значит, маленький шедевр, гениальная вещь. И десять крон!
2
Недели через две, как-то вечером, я ушел из дому.
Я снова сидел на кладбище и писал статью для одной из газет; я
проработал до десяти, стало темнеть, скоро сторож должен был запереть
ворота. Меня мучил голод, сильный голод. Тех десяти крон, к сожалению,
хватило ненадолго; я уже не ел два, почти три дня и чувствовал слабость,
мне было трудно даже водить карандашом по бумаге. В кармане у меня был
сломанный перочинный ножик и связка ключей, но ни единой монетки.
Так как кладбищенские ворота запирались, мне, конечно, следовало пойти
домой; но из бессознательного страха перед своим жилищем, где было темно и
пусто, перед заброшенной мастерской жестянщика, где мне в конце концов
позволили ютиться до поры до времени, я поплелся куда глаза глядят, мимо
ратуши, к набережной, и дальше, к вокзалу, где наконец сел на скамейку.
Черных мыслей вмиг как не бывало, я забыл все свои невзгоды,
успокоенный зрелищем морской глади, такой безмятежной и чудесной в
вечерних сумерках. По привычке я хотел перечитать то, что недавно написал,
моему больному воображению это представлялось лучшим из моих сочинений. Я
достал рукопись из кармана, поднес ее к самым глазам, чтобы лучше видеть,
и перечитывал страницу за страницей. Наконец я устал и снова сунул бумаги
в карман. Все было тихо; море отливало перламутровой синевой, вокруг с
места на место порхали птички. Несколько поодаль расхаживал полицейский, а
больше не видно было ни души, и вся гавань безмолвствовала.
Я снова перебираю свои богатства: сломанный перочинный ножик, связка
ключей, но ни единой монетки. Вдруг я хватаюсь за карман и снова достаю
бумаги. Это было машинальное движение, бессознательный нервный порыв. Я
отыскиваю чистый, неисписанный листок, и - бог знает, отчего мне пришла
эта мысль - сворачиваю кулек, аккуратно загибаю края, чтобы казалось,
будто в нем что-то есть, и бросаю его далеко на мостовую; пролетев немного
по ветру, кулек падает и лежит неподвижно.
Голод стал невыносимым. Я смотрел на белый кулек, раздутый, словно
полный серебряных монет, и мне самому начинало казаться, что он совсем не
пустой. Я радовался и пробовал отгадать, сколько там денег, - если верно
отгадаю, они будут мои! Я представлял себе маленькие, чудесные монетки по
десять эре на самом дне и солидные, чеканные кроны сверху - целый кулек,
набитый деньгами! Я таращил на него глаза, и мне хотелось его стащить.
Вдруг слышится кашель полицейского, - и отчего это мне приходит в
голову тоже кашлянуть? Я встаю со скамейки и кашляю, делаю это трижды,
чтобы он услышал. Как ему не броситься к кульку, когда он подойдет! Я
радовался этой шутке, потирал руки от восторга и самозабвенно ругался. Я
тебя проведу за нос, собака! Угодишь в самую преисподнюю за эту воровскую
проделку! От голода я словно охмелел и был как пьяный.
Через несколько минут подходит полицейский, озираясь по сторонам,
железные подковки на его каблуках стучат по мостовой. Он не торопится, у
него целая ночь впереди; он замечает кулек, только когда подходит совсем
близко. Но вот он останавливается и смотрит на кулек. А кулек так
соблазнительно белеет на мостовой, должно быть, там кругленькая сумма, а?
Кругленькая сумма серебром? И он поднимает кулек. Гм! Там что-то легкое,
очень легкое. Может быть, драгоценное перо для шляпы... Своими большими
руками он осторожно открывает кулек и заглядывает внутрь. А я хохочу,
хохочу как сумасшедший и хлопаю себя по колену. Но ни единого звука не
вырывается у меня; мой смех безмолвен, он подобен затаенному рыданию...
Снова раздается стук каблуков по мостовой, и полицейский идет дальше по
набережной. Я сижу со слезами на глазах и задыхаюсь от лихорадочной
веселости. Потом я начинаю разговаривать вслух, рассказываю самому себе о
кульке, передразниваю бедного полицейского, заглядываю себе в пустую
горсть, снова и снова повторяю про себя: "Он кашлянул, когда бросил кулек!
Кашлянул, когда бросил!" Немного погодя я добавляю к этой фразе еще
несколько пикантных словечек, переделываю ее, и теперь она звучит гораздо
остроумней: "Он кашлянул разок - кхе-хе!"
Эта игра словами меня утомила, был уже поздний вечер, и веселость моя
исчезла. Мною овладел дремотный покой, приятная истома, и я этому не
противился. Темнота сгустилась, подул легкий ветерок, и перламутровая
гладь моря подернулась рябью; мачты кораблей четко рисовались на фоне
неба, а сами черные их громады были похожи на молчаливых ощетинившихся
чудищ, которые притаились и подстерегали меня. Скорбь моя прошла, ее
заглушил голод; теперь я ощущал в себе приятную пустоту, ничто меня не
тревожило, и я радовался своему одиночеству. Я забрался на скамейку с
ногами и прилег - так удобнее всего было наслаждаться уединением. Ни
единое облачко не омрачало мою душу, у меня не было тягостных чувств, и
мне казалось, что сбылись все мои мечты и желания. Я лежал с открытыми
глазами, словно отрешившись от самого себя, мысленно уносясь в блаженные
дали.
По-прежнему ни один звук не нарушал моей безмятежности; мягкий сумрак
скрывал от моих глаз весь мир, и я погрузился в глубины покоя - лишь
беспокойный шорох тишины наполняет мои уши безмолвием. Когда настанет
ночь, эти темные чудища поглотят меня и унесут далеко, за море, в чужие
страны, где никто не живет. Они принесут меня к замку принцессы Илаяли,
где мне уготовано такое великолепие, какого еще не видел свет. И сама она
будет сидеть в сияющей зале, где все сделано из аметиста, на троне из
золотистых роз, и протянет ко мне руку, когда я войду, и громко произнесет
приветствие, когда я приближусь и преклоню колена: "Приветствую тебя,
рыцарь, в моем замке и в моих владениях! Я ждала тебя двадцать лет, я
звала тебя все эти светлые ночи, и когда ты страдал, я плакала, а когда ты
спал, я навевала тебе прекрасные сны!.." И вот красавица берет меня за
руку, указывает путь, ведет по длинным коридорам, где огромные толпы
кричат "ура", через светлые сады, где играют и смеются триста юных дев, в
другую залу, где все сделано из лучезарного изумруда. Здесь все залито
солнцем, в галереях и портиках раздается сладостное пение, на меня веет
благоуханными ароматами. Я держу ее руку в своей и чувствую, как мою кровь
воспламеняют безумные, колдовские чары; я обнимаю ее, и она шепчет: "Не
здесь, пойдем дальше!" И мы входим в алую залу, где все сделано из рубина,
- я погружаюсь в лучистое великолепие. И я чувствую, как ее рука
обвивается вокруг меня, чувствую на своем лице ее дыхание, слышу шепот:
"Приветствую тебя, мой возлюбленный! Целуй меня! Еще... еще..."
Со скамейки мне видны звезды, и моя мысль уносится вместе с вихрем
света...
Я уснул, лежа на скамейке, и полицейский разбудил меня. Надо было
дальше влачить нищенскую жизнь. Первым моим чувством было тупое изумление,
что я очутился под открытым небом, но оно скоро сменилось горькой тоской;
я готов был плакать от досады, что я все еще жив. Пока я спал, выпал
дождь, платье мое промокло насквозь, и я чувствовал промозглый холод в
членах. Темнота стала еще гуще, я с трудом мог разглядеть лицо
полицейского.
- Та-а-ак! - сказал он. - А теперь вставайте.
Я тотчас встал; если б он велел мне снова лечь, я повиновался бы. Я был
подавлен и совершенно обессилен, да к тому же голод сразу начал снова меня
терзать.
- Эй вы, дурак, обождите! - окликнул меня полицейский. - Вы позабыли
шляпу. Та-а-ак, теперь ступайте!
- Мне тоже показалось, что я... что я позабыл... - бессвязно лепетал я.
- Спасибо. Доброй ночи.
И я поплелся дальше.
Ах, если б теперь кусочек хлеба! Чудесный кусочек черного хлеба,
который можно грызть, бродя по улицам! И я думал, что бывает такой
особенно вкусный черный хлеб, и хорошо бы его поесть. Голод мучил меня,
мне хотелось умереть, и я плакал от избытка чувств. Горе мое было
беспредельно. Вдруг я остановился посреди улицы, затопал ногами и стал
изрыгать проклятия. Как он меня обозвал? Дураком? Я покажу этому
полицейскому, как называть меня дураком! Тут я повернул и бросился назад.
Я весь пылал гневом. На улице я споткнулся и упал, но не обратил на это
внимания, вскочил и снова побежал. Добравшись до вокзальной площади, я так
устал, что у меня уже не было сил бежать до пристани; кроме того, злоба
моя поостыла. Наконец я остановился и перевел дух. Не все ли равно, что
сказал какой-то полицейский! Да, но я не намерен все это терпеть! Ну
конечно! - перебил я сам себя. - Но что с него спрашивать!.. И это
извинение показалось мне достаточным; я повторял про себя, что с него
нечего спрашивать. И снова повернул назад.
"Господи, вот наказание, - с горечью думал я. - И придет же в голову
бегать, высунув язык, по мокрым улицам в такую темную ночь!" Голод
нестерпимо мучил меня, не давал мне покоя. Я то и дело глотал слюну, чтобы
хоть немного его заглушить, и это как будто помогало. Вот уже много недель
я недоедал, и теперь наступил ощутимый упадок сил. Когда мне так или иначе
удавалось раздобыть пять крон, их хватало ненадолго, и поэтому я не
успевал оправиться до новой голодовки. Хуже всего мне повиновались спина и
плечи; боль в груди была не слишком сильна, и я мог унять ее, хорошенько
прокашлявшись или подавшись всем телом вперед; а вот спина и плечи были
для меня сущим наказанием. Отчего судьба так жестока? Разве я не имею
такого же права жить, как антикварий Паша и пароходный агент Хеннехен?
Разве у меня нет сильных плеч и пары крепких рабочих рук, разве я не готов
удовольствоваться хотя бы местом дровосека на Меллергаде, чтобы
зарабатывать на хлеб насущный? Разве я лентяй? Разве я не искал работы, не
слушал лекций, не писал статей, не читал, не трудился день и ночь, как
одержимый? Разве я не экономил, не питался хлебом и молоком, когда дела
мои шли в гору, одним только хлебом - когда они шли хуже, и не голодал -
когда оказывался совсем без средств? Разве я жил в гостинице или в большой
квартире на первом этаже? Нет, я жил на чердаке, а потом - в мастерской
жестянщика, которую в ту зиму совершенно забросили, потому что ее заносило
снегом. И теперь я решительно ничего не мог понять.
Я шел и думал обо всем этом, и в душе моей не было ни тени озлобления,
зависти или горечи.
Я остановился у лавки, где торговали красками, и стал разглядывать
витрину; попытался прочитать затейливые надписи на закрытых коробках, но
было слишком темно. Эта моя новая причуда вызвала во мне досаду, я почти
сердился, что не могу узнать содержимого этих коробок, стукнул в витрину и
пошел прочь. Дальше, на улице, я увидел полицейского, прибавил шагу,
подошел к нему вплотную и сказал ни с того ни с сего:
- Сейчас десять часов.
- Нет, сейчас два, - с удивлением возразил он.
- Нет, десять, - настаивал я. - Сейчас десять часов. - Я застонал от
злобы, сделал еще несколько шагов вперед, сжал кулак и сказал: -
Послушайте, говорю вам, что сейчас - десять.
Несколько мгновений он пытался что-то сообразить, всматривался в меня
долго и пристально. Потом сказал тихо:
- Во всяком случае, вам пора домой. Может быть, проводить вас?
- Нет, благодарю. Я несколько засиделся в кофейне. Премного благодарен.
Когда я отошел, он отдал мне честь. Его учтивость меня совершенно
обезоружила, и я плакал от обиды, что у меня не нашлось для него пяти
крон. Я остановился и долго провожал его глазами, я хлопал себя по лбу и
заливался слеза
...Закладка в соц.сетях
