Жанр: Драма
Ночные любимцы
...авляли партии. Мне не нравился двор
мужеподобных полигамных императриц. Самые милые существа в нем были собачки,
но и тех, по сплетням, склоняли к скотоложству".
"Мэтр Ла Гир любил своих питомцев со страстью и яростью, соответствующими
его фамилии, бывшей когда-то прозвищем сподвижника Жанны, Этьен
Ярость, Ла Гир, червонный валет; особой нежностью его отмечены были эпициклоиды
и конусы, но и о конхоидах он не мог говорить спокойно".
"Как странно: столько приключений выпало на мою долю, столько я повидал,
и все-таки жизнь моя представляется мне огромным ничто. Будто ощущения
мои жили отдельно от меня: и зрение, и слух, и осязание, и вкус, и
обоняние; ум мой напоминал вечного зрителя, а сердце молчало вчуже. Если
бы мог я выбирать, я выбрал бы роль твоего котенка, Аннет; наконец-то
дошли до меня туманные намеки поэтов, желающих превратиться то в колечко
на ручке любимой, то в съедаемое ею яблочко, то еще в какую-нибудь
дрянь. Имени котенка, увы, я не помню; Мистикри либо Мусташ".
Дочитав первые листки, я снова спрятала пачку бумаг и забылась сном
часа на два. Кофе с трудом привел меня в сознание; ночные слезы, чужой
дневник и осознание полного и окончательного одиночества вкупе с оскоминой
от вранья создавали ауру похмелья.
В соответствующем полутрезвом состоянии я прибрела в аудиторию, где
занимались мы проектированием, и стала доклеивать макет своей последней
в году дизайнерской курсовой работы. Поначалу пребывала я в аудитории в
одиночестве, потом явился один из моих соучеников, К., словно почуяв мой
приход и предчувствуя блистательное отсутствие остальных студентов,
дружно смотавшихся на открытие промышленной выставки. К. давно был влюблен
в меня, случалось ему приезжать к моему дому с другого конца города,
чтобы привезти мне сигареты; он выслушивал мои жалобы на родителей, водил
меня в кино, носил мои подрамники; я пользовалась его услугами без
зазрения совести, принимая их как должное. Он мне нравился, мне было
приятно проводить с ним время, не более того. Я уже не помню, какими
репликами мы перебрасывались в пустой аудитории, но, полагаю, он заметил,
что со мной неладно, подошел; не помню я и мизансцены, закончившейся
поцелуями; полупьяное восприятие мое обостряло непривычный вкус чужих
губ, химию чужого существа; я никогда прежде не целовалась ни с кем, и
по сравнению с прочими студентками была, несомненно, отстающей в развитии
в этом плане - по сравнению с замужними девчонками и с девицами,
имеющими любовников или возлюбленных. Мы целовались довольно долго, а
потом покинули аудиторию, спустились по мраморной лестнице, вышли в узкий
прямоугольник внутреннего дворика, непосещаемый и недоступный взору
колодец, целовались и курили во дворике, потом бродили по городу, переходя
из сада в сад, гуляли по набережным, ели мороженое в мороженицах,
даже выпили по бокалу шампанского; наконец, вышли и на Фонтанку. Так начался
мой первый роман (жаль, что не последний), в котором, как мне теперь
понятно, я искала выхода из внутреннего тупика; большинство людей
поступают подобным образом сознательно или бессознательно, погружаясь в
невольную ложь истово и нелепо; добром это обычно ни для кого не кончается,
как всякая подмена, как всякие труды фальшивомонетчиков. Люди
смирные, способные терпеть, уважающие жизнь в итоге женятся и выходят
замуж и, вглядываясь друг в друга, постепенно привыкая и исполняясь благодарности,
более или менее тихо, мирно и благообразно живут вместе до
конца дней своих. Нетерпеливые натуры, существа страстные, создания,
склонные к поискам идеала (да, да, вот именно: к идиотским поискам дурацкого
идеала, причем материализованного!) или сверхчувствительные к
фальши, особенно к чужой, обречены на ссоры, разрывы, разводы, драмы,
трагедии, нужное подчеркнуть. Я относилась, разумеется, к нетерпеливым;
стало быть, судьба моя была предрешена. Но в тот вечер я явилась в квартиру
Хозяина, радуясь, чувствуя себя защищенной, в полном дурмане, при
всех козырях, под всеми парусами.
- А вот и Ленхен, - сказал, открывая мне, Хозяин, - под всеми парусами.
- Я видела в отдалении Эммери и Камедиарова, - сказала я. - Они сейчас
подойдут.
- Не закрывай дверь, - сказал Хозяин и побежал вверх по лестнице.
Я осталась в вестибюле. Мне хотелось причесаться и напудрить горящие
щеки.
Под лестницей висела в пространстве плащ-палатка, защитный крылатый
плащ, чей капюшон касался изнанки лестничной ступени, а полы доходили до
полу. Я зашла в закуток за плащом и посмотрела в зеркальце - нет ли на
губах моих следов от наших неумелых поцелуев.
Дверь скрипнула, появились Эммери и Камедиаров, они меня не видели, а
я хорошо слышала их. Наверху Хозяин играл на фисгармонии, Сандро подпевал,
оба они смеялись; неожиданным козлетоном подпел Николай Николаевич.
- Уж не думаете ли вы, - тихо и раздельно произнес Камедиаров, - что
я буду изощряться, воздействуя на альфа-ритм его мозга, вызывая у него
остановку сердца или остановку дыхания? Транспортируя его в другое измерение?
За кого вы меня принимаете? За фокусника балаганного? За иллюзиониста
из провинциального шапито? Я правила игры знаю. Все будет по-земному,
просто, тихо, в традициях местных широт. Сначала доведу до его
сведения, что его любимица медхен Ленхен - за кого он ее держит? Кем
считает? Дочерью? Вечной женственности ипостасью? Беззащитным ребенком?
Родной душой? Кстати, внешне она несколько напоминает его юношескую пассию,
вы в курсе? - что эта самая Ленхен вломилась в его тайник, читала
его письма, да еще и стащила их и на место не положила.
- Пока.
- Да, пока; стало быть, сейчас момент подходящий и есть. Что она все
про всех знает и нагло изображает неведение, что она шантажировала Шиншиллу.
Это его заденет сильно, не может не задеть, он отвлечется, забудется,
потеряет бдительность, скорость реакции, способность предвидеть,
- хотя бы на время. Все как по нотам. А потом на него донос напишут сослуживцы,
он ведь у нас правдолюбец, человек на все времена, болтает что
попало, проблем никаких; да и Леснин словечко замолвит в должной инстанции.
И поедет наш Хозяин тривиальным образом на лесоповал. В ватнике. А
с его сердцем и с его идеализмом долго он там не промыкается. Умрет в
лагерной больнице. Или блатные прикончат. И никаких чудес, о Эммери, ни
молний, ни громов, ни яду, ни прочих пошлостей.
- То есть как раз сплошная пошлость.
- Эй! - крикнул сверху Сандро. - Куда вы там все запропастились?
Эммери и Камедиаров поднялись по лестнице в комнату, а я на цыпочках,
тише мыши, проскользнула за ними на кухню. Тут раздался звонок в дверь;
пришел Леснин.
Сердце у меня колотилось, как после бега взапуски, тени в комнате
увеличились в размере и приобрели отчаянную беспросветную провальную
глубину, а свечи горели вполнакала и оплывали слишком быстро.
- На чем я остановился? - спросил Сандро.
- На весьма тесном помещении, - откликнулся Николай Николаевич.
- Да, помещение, в коем проснулся Ганс, показалось ему более чем тесным;
поначалу мелькнула у него шальная мысль: а не в гробу ли он? Но
сперва он сообразил, что геометрия гроба несколько иная...
- Геометрия гроба - это блистательно, - сказал Хозяин.
- А кого из авангардистов хоронили в кубическом гробу? - спросил Николай
Николаевич.
- ...то есть соотношение высоты с шириною более подходило для сидящего,
нежели для лежащего; потом пришло Гансу в голову, что на Востоке
гробы вообще отсутствуют как таковые; и, наконец, услышал он превеселые
женские голоса и даже весьма музыкальный смех, отнюдь не похоронного
настроя. Женщин было несколько, и, в отличие от ящика, где сидел, согнувшись
в три погибели, Ганс, судя по щелям и отверстиям в досках, там,
где они смеялись и болтали, было светло.
- Правда ли, что у неверных только одна жена?
- Откуда у маленькой Тамам-и-шериф такой интерес к неверным?
- Значит ли это, Хинд, что ты как старшая жена осудила меня и сделала
мне замечание?
- Я тебе не замечание сделала, а слегка пожурила; ты здесь недавно и
плохо знаешь меня. Я доброжелательна, никому не желаю зла и меньше всего
- тебе. Ты вообще еще ребенок. Что касается неверных, то и я слышала: у
них одна жена, к тому же с открытым лицом.
- А! - вскричали жены хором.
- Видимо, для восточных людей женщина с открытым лицом - все равно
что мужчина с открытым задом, - мрачно сказал Шиншилла.
- Второе, может, даже предпочтительнее, - сказал Леснин.
- Это, как и все остальное, дело вкуса, - сказал Хозяин.
- Задницы везде одинаковы, - возразила я, - зато на всех широтах есть
настолько непристойные хари лиц обоего пола, что лучше бы их прикрывать.
- И это говорит молодая девушка! - сказал Николай Николаевич. - Лена,
фи. Хотя сказанное вами святая правда.
- Пообсуждав степень развратности жен неверных, - продолжал Сандро, -
невидимые для Ганса женщины перешли к проблемам одежды.
- Однажды, - таинственно произнесла доселе молчавшая довольно-таки
приятным контральто, - я видела картинку, принесенную властелину нашему
неким сина; мало того, что на ней изображены были люди...
- О! - вскричали жены хором в справедливом негодовании.
- ...среди людей находились совсем обнаженные женщины, а у одетых
женщин такие платья, что плечи и груди выставлялись на обозрение окружающих.
Пауза, полная ужаса, была ответом на эти слова.
- Я не хочу даже слышать про такое! - вскричала, судя по голосу,
Хинд. - Немедленно прекрати описывать непристойные картины, Джиннан!
Достаточно непристойностей, нарисованных на стенах в бане.
При этом Хинд швырнула об пол нечто мягкое, подушечку, вышивку либо
покрывало; предмет бесшумно шлепнулся возле места заключения Ганса; почуяв
легкую волну пыли, тот чихнул. И наступила тишина.
- Ты слышала, Талиджа?
- Да, - пролепетала Талиджа.
- А ты, Джиннан?
- Да, - прошептала Джиннан.
- А ты, Тамам?
- И я слышала, - сказала Тамам.
- Откуда шел этот звук?
- Из сундука, Хинд, - сказала Талиджа.
- У нас в сундуке вор, - сказала Джиннан.
- Давайте откроем сундук, - предложила Тамам.
- Сначала закроем дверь, - сказала Хинд, - потому что, если там мужчина,
мы опозорены, и нас побьют камнями как распутниц.
Дверь закрыли, и легкие шажки просеменили к сундуку, и легкая шафраново-золотистая,
окрашенная хной ручка в серебряных и бирюзовых кольцах
открыла крышку. Ганс распрямился и сделал вдох. Вопль отчаяния они прервали,
закусив рукава шелковых одежд.
- Что ты натворила, Тамам! - вскричала Хинд. - Он видел наши лица! Ты
обесчестил нас, сина! Мы все погибли, и ты в том числе, нас забьют камнями
насмерть.
Отвернувшись к стене, Ганс уверял их, что после сундучной темноты он
совершенно ослеп от солнечного света и не успел их разглядеть, и что он
будет стоять к ним спиной, пока они не наденут покрывала, и что у него
есть на Севере жена, одна, как ему положено по обряду, другой ему не надо,
и что он вовсе не собирался их бесчестить.
- Зачем же ты обманом пробрался в харим? - сурово спросила Хинд.
"В гарем", - догадался Ганс.
- Я не пробирался, - сказал он.
- Как же ты оказался в сундуке? - полюбопытствовала Джиннан.
- Колдовство, должно быть, - отвечал Ганс, - я уснул на крыше дома
одного музыканта, а проснулся в сундуке. Колдовство преследует меня, о
почтенные женщины; сперва ковер, теперь сундук.
Они совершенно успокоились, услышав такое объяснение.
- А ты не вор? - поинтересовалась Талиджа.
- Вор должен быть из Эль-Аггада или из Багдада, а я из Северной Пальмиры.
- А как зовут твою жену? - пропела Тамам.
Они уже укрылись покрывалами, но Ганс прекрасно узнавал их по голосам.
- Анхен! - сказал он.
- Я тебе верю, - сказала Хинд, - ты любишь свою жену, это заметно.
Раздался стук в дверь, и мужской голос вскричал:
- О чем вы там сплетничаете за закрытой дверью?
Жены заметались, Талиджа, открыв сундук, подтолкнула Ганса, крышку
закрыли, сверху на сундук села Тамам.
Вошел властелин гарема.
- О господин наш! - сказала Хинд. - Мы обсуждали твои подарки.
- Надеюсь, они вам понравились?
Жены закричали хором, изображая восторг. Маленькая Тамам похвасталась
соло, что поделилась с Хинд, Талиджой и Джиннан притираниями. Властелин
сообщил, что убывает ненадолго по делам и поручает охрану гарема Абдаллаху.
Когда он двинулся к двери, Хинд осенило.
- О властелин наш! - сказала она. - Не позволишь ли ты своим рабыням,
прислужницам и наложницам принять у себя гадалку? Мы бы хотели узнать, у
кого из нас родится твой первенец.
- Разумеется, это баловство, - отвечал властелин, - однако мы вам
позволяем; хотя, что ж тут гадать? Все в руках Аллаха.
Ганса обрядили в женское платье, закутали в изар, и, под хихиканье
Тамам, принялись обучать походке и манерам.
Он обучился настолько успешно, что сумел пройти мимо бдительного Абдаллаха,
благополучно проследовать до развалин на окраине, именуемых Харабат
и служащих пристанищем одному зороастрийцу, державшему для подобных
ему, а также для прочих желающих, питейное заведение, и в укромном
уголке переодеться. В совершенном счастье, что его не побили камнями,
Ганс выпил сладкого винно-алого напитка из белой пиалы, и так чудно было
зороастрийское зелье, что выпил он еще, и еще, и еще, и в конце концов
развалины куда-то пропали, и оказался Ганс на раскаленном песке среди
белых камней, а перед ним возвышалась скала с мрачно зияющей черной пещерой.
- Именуемой "колодец Бархут", - сказал Хозяин.
- Совершенно справедливо, - сказал Сандро.
- Очень мило, - заметил Шиншилла, - начали с геометрии гроба, закончили
гробовым входом.
- Литературный прием, - сказал Леснин.
Всю ночь, как в лихорадке, читала я письма Хозяина. Господи, что это
было за чтение. Для начала, большинство писем написаны были его рукой,
послания, не достигшие адресата: Ла Гиру, Анне Ла Гир, Савиньену, Филиппу;
одного из адресатов именовал он Петровичем, к восточной женщине обращался:
"О, Фатьма!"
И дневники-то не отличались регулярностью: такого-то числа, месяца,
года имярек посетил то-то и се-то, видел А., беседовал с Б. и т. д., -
дневники не являлись таковыми, скорее, представляли собой ночники, он
фиксировал мелькание мысли, порхающей перед сном с факта на факт. То же
и с письмами, своего рода дневниками души, фрагментами несуществующего
метафизического диалога, бесконечными монологами существа, которому не с
кем поговорить. Отчасти психотерапевтические тексты. Но и не только.
Датированные, они восстанавливали причудливую хронологию его странствий;
он менял с легкостью место и время; жизнь его была дискретна: попадая
тридцатилетним в Алеппо сороковых годов восемнадцатого столетия,
тридцатилетним выныривал он в шестидесятом году того же века в России.
Можно было прочертить траекторию его пути, у меня в руках находился документ.
Но главное (я думаю, именно поэтому он не сжег старые бумаги, не
расставался с ними, с такой уликой инобытия) - передо мной медленно
раскрывало несуществующий сюжет поразительное литературное произведение.
Пропитанное пространством и ядом разновременных весей и городов.
Странно было мне чувствовать себя первой и единственной читательницей;
словно письма свои - все! - он писал именно мне! Хотя, если бы можно
было опубликовать его текст, то же, я полагаю, чувствовал бы каждый
читающий. Правда, читающий читал бы поспокойней, воспринимая написанное
как игру воображения, авторский выверт; я же знала: все правда. Ужасная,
как всегда, и невыносимая, по обыкновению.
Похоже, иногда он мог возвращаться во времени, его носило и в конец
двадцатого века, а оттуда попадал он в середину девятнадцатого, чтобы
попребывать там и двинуться... слово "дальше" не подходило, другого искать
я не стала.
Жар шел от пожелтевшей безжизненной хрупкой бумаги, у меня горели
пальцы, пылали щеки.
Встретилась мне и фраза из волшебной книжки с проявляющимися и пропадающими
строчками типографского палимпсеста: "О Восток! Я никогда не
пойму твою психоделическую душу!"
Менялся тон, менялась и тематика писем, в зависимости от того, к кому
он обращался, и непостижимым образом вставали из небытия, такие разные,
одержимый ученый-энциклопедист, художник, математик, астроном и геометр
Ла Гир, легкая и веселая Анна, насмешливый, злой и нежный дуэлянт Савиньен,
добрый и бесшабашный Петрович, мудрая красавица Фатьма, любительница
шахмат и сластей, и ряд эпизодических, но весьма выразительных
персонажей. Разумеется, мои эпитеты и характеристики условны и наивны,
как школьное сочинение.
К утру все было дочитано.
В одном из писем в маленьком пергаментном пакетике лежали причудливые
семена нездешних растений, готовые прорасти, если Бог даст и Аллах смилостивится.
В другом конверте нашла я портрет, точнее, гравюру с женского портрета,
очевидно, изображающую Анну (если верить подслушанной мною фразе Камедиарова),
потому что, минус костюм, минус цвет волос, минус гравировальная
игла, это была я.
Писем, предназначавшихся Хозяину, было четыре: от Петровича, от русской
княгини Урусофф, от сэра Хьюго Уэзерли и неизвестно от кого невесть
что арабской или персидской кружевной вязью. Как написанный левшою завиток
у буквы "джим". Соответственно, надо думать, с буквами "джим",
"алиф", "лам", "ра" и т. п., чьи очертания были мне неведомы.
"Я жил очень долго и мало что понял. И вот сейчас, кажется, - писал
он Ла Гиру, - я стою на пороге понимания жизни".
"Мало сделал я добра, - писал он Петровичу, - может, поэтому представляется
мне, что я не жил вовсе. Когда мы воистину люди, нашей страной
обитания должен быть долг".
"Все города похожи, - писал он Фатьме, - все времена подобны, и путешествие
- воистину рай для дураков. Ибо душа и без того странница, так,
стало быть, необязательно перемещаться телесно".
"Попадались мне люди, - писал он Анне, - поражавшие воображение мое,
например, человек, сажавший сад на клочке земли, чья жизнь напоминала
притчу. Он таскал землю и ил от подножия горы вверх по горной тропе в
плетеных корзинах. Сель и потоки тающей воды смывали землю с каменной
террасы. Он опять покрывал ее землей. Наконец посадил он сад. Деревья и
кустарники уничтожил очередной сель. Он посадил сад вторично. Ударила
засуха, а сам он валялся в лихорадке и не смог спасти от засухи саженцы
и рассаду. Он посадил третий сад. Когда яблони отцвели, и абрикосы отцвели,
и гранаты, и готовы были плодоносить, сад вырубили воины врага.
Сейчас у него растет четвертый сад. Что такое "сейчас", Анна? Я не знаю.
Сам я ни одного дерева не посадил. В отличие от тебя".
"Дорогой Хьюго! - обращался он к Уэзерли. - Вы редкость, потому как
ни в чьей помощи не нуждаетесь, напротив, оказываете ее другим. Вас любят
потому, что вам ничья любовь не нужна".
"Я не Мельмот Скиталец, не Агасфер, не Синдбад-аль-бахри, ни один из
великих образов мне не впору; я всего-навсего пьющий ветер времени бедуин
из пустыни людских судеб, - писал он Савиньену. - Ты великий стилист,
Сирано, и мои изыски, коим обязан я витиеватой и приподнятой восточной
манере изъясняться, вероятно, покажутся тебе смешными и достойными твоих
бурлескных пародий".
"И теперь, как прежде, - писал он Фатьме, - властно над нами благоуханное
дыхание пророка Исы, способное воскрешать мертвых. Есть мертвые,
которых хотел бы я видеть живыми, есть время и место, закрытые для меня,
где хотел бы я жить, но все врата распахнуты для меня, кроме этих. И одна
из тайн мироздания - невозможность для Бога нарушать законы Природы,
созданной им самим".
"Музыка не обращена к зрению, разве что к духу, - писал он графине
Урусовой, - однако есть у меня один навязчивый зрительный образ, связанный
с Иоганном Себастьяном Бахом (кто-то, верно, называл его Гансом): в
одном из его опусов внезапно повторяющаяся, поворачивающаяся вокруг своей
оси музыка напоминает мне спиралевидную галактику в окуляре телескопа".
Тот же образ преследовал с детства и меня. Я знала, о какой вещи Баха
идет речь.
Всю пачку надо было немедленно вернуть, положить в тайник.
С трудом дождавшись приличествующих звонку восьми утра, я набрала номер
Шиншиллы; после того как взял он трубку, послышался щелчок, и слышимость
стала ослепительной.
Договорившись о встрече, я прождала до девяти и позвонила Хозяину с
просьбой позволить мне еще раз позаниматься у него в библиотеке. Он обещал
мне оставить ключ под половиком, лежавшим на ступеньке при входе.
- Не знаю, зачем я тебя и вызвала.
Мы шли с Шиншиллой по залитому солнцем мосту.
- Я подслушала нечаянно один разговор...
- Ох, да ты еще и разговоры подслушиваешь?
- Перестань. Я не собиралась. Так вышло. Мне могут помешать положить
бумаги на место. Я и прежних воров вспомнила, тех, со шмоном. В общем, я
просто боюсь оказаться в квартире одна с этим пакетом.
- Да ладно. Вызвала и вызвала. Я тебе ведь обещал, шантажистка несчастная.
Мы зашли в подворотню.
Я достала из-под коврика ключ и собиралась открыть дверь.
Со стороны двора, из темной, продолжающей поворачивать влево арки вышел
Леснин.
- Мне бы хотелось, ребятки, - сказал он негромко, - взглянуть на бумаги.
Я их просмотрю, потом вы их вернете.
- С какой стати вы должны на них взглядывать? - спросила я.
- С той же стати, с какой взяла их ты, - сказал Леснин.
- Уже и ты? - сказала я. - Мы на брудершафт с вами не пили.
Я решила не открывать дверь и не входить. Перспектива оказаться с
Лесниным в тесном помещении квартиры Хозяина, как в западне, мне не улыбалась
вовсе.
У него за спиной был глухой двор-колодец. За нами по набережной Фонтанки
ездили машины и ходили прохожие. Я не думала, что он решится скандалить
на людях. Леснин быстро обошел Шиншиллу и встал спиной к Фонтанке,
перегородив нам отступление на набережную. Подворотня шла под углом,
мы были в глубине, с улицы почти не видны.
- Будьте благоразумны, - сказал Леснин миролюбиво, - мы вполне можем
все уладить по-хорошему. Я беру пакет, приношу его вечером, и вы кладете
его на место. Все остается между нами.
- Что же это, ваши сотрудники или подчиненные так плохо обучены обыски
производить? Вдобавок наследили, все в квартире перевернули. Плохо
работаете с кадрами, инженер человеческих душ, - сказала я.
Мне пришло в голову отвлечь Леснина и дать Шиншилле возможность выбежать
на Фонтанку. Если только он догадается выскочить из подворотни.
- Не надо играть со мной в казаки-разбойники, - сказал Леснин. - У
меня в руке оружие, и я его применю в случае чего.
- Писатель, кто же говорит "у меня в руке оружие"? - сказала я.
Похоже, его мое замечание задело.
- Если вы меня подстрелите, - сказал Шиншилла, - как вы потом перед
начальством оправдаетесь? И перед милицией?
- Не волнуйся, что-нибудь сочиню, - сказал Леснин.
Правую руку держал он в кармане, конечно же, с пистолетом, не на пушку
берет, и ведь выстрелит, скотина, и выйдет сухим из воды.
- Оцени обстановку, - обратился Леснин к Шиншилле, - к чему тебе портить
карьеру? Я люблю стрелять по ногам, как потом танцевать будешь, солист?
Отдай мне письма. Никто ничего не узнает. Я даю слово, что принесу
их вечером обратно.
- Много ли стоит твое слово, сексот? - сказал Шиншилла, отступая к
стене.
- Хамить-то не надо, - сказал Леснин. - Это лишнее. Побежишь на улицу,
убью.
Он шагнул за Шиншиллой, вынул руку с маленьким пистолетом из кармана,
молниеносно взмахнул рукой, целясь Шиншилле рукоятью пистолета в висок,
но тот, изящным движением танцовщика отклонившись в сторону, ушел от
удара, и Леснин костяшками пальцев врезал по стене, кисть его окрасилась
алым, он здорово ободрал руку, лицо его исказила гримаса боли, но в следующую
минуту, переложив пистолет в левую руку, он ударил Шиншиллу в лицо,
рассек ему бровь, по веку и щеке Шиншиллы полилась струйка крови, на
секунду он, по-моему, отключился, и Леснин стукнул его носком ботинка по
голени. Шиншилла сполз на асфальт. Я никогда не видела, как бьют ногами,
и когда Леснин поддал Шиншилле ногой в живот, я закричала. Леснин обернулся
ко мне.
- Будешь орать, я кого-нибудь из вас пристрелю. Тихо веди себя, дура.
- Бездарный графоман, - сказала я тихо, - супермена-то хоть не разыгрывай.
Вы всегда в охранке ногами бьете? Знала бы, с кем пью, тараканьего
мора бы тебе в бокал подсыпала да еще бы с радостью смотрела, как ты
подыхаешь, убийца, тварь, садист, ублюдок фашистский.
Я старалась говорить дольше, потому что за спиной Леснина Шиншилла
поднимался, натренирован своим балетом он был прекрасно. Он встал
все-таки, и когда Леснин рывком обернулся к нему, Шиншилла съездил ему
по уху. От неожиданности Леснин опешил, последовала пауза, в которой
Шиншилла бросил мне пакет. Я открыла дверь, влетела в квартиру, заперлась.
Прижавшись к двери, я слушала, что там происходит.
- Человек последовательный, - сказал Леснин раздельно, - прострелил
бы тебе колено, твое счастье, что я человек непоследовательный. Я тебя
просто сгною в тюрьме, пидор проклятый, да прослежу, чтобы ты попал в
камеру к уголовным гомосекам и ишачил там, сука, падла, всеобщей женой.
- А это, беллетрист хренов, сюжет из дешевой мелодрамы дурного вкуса,
- хрипло ответил Шиншилла. - Стреляй быстрей и вали отсюда.
Из-за поворота арки зазвучал сценический глас материализовавшейся в
глубине двора дворничихи:
- Пьяницы, хулиганы, сейчас засвищу, вызову участкового, постового,
прекратите нарушать, пошли вон.
Леснин выматерился. Я слышала его удаляющиеся шаги, растворившиеся в
шумах Фонтанки. Через минуту Шиншилла поскребся в дверь, я ему открыла.
Бровь у него была рассечена, вид сползшей кожи и крови испугал меня, я
заплакала и кинулась к аптечке искать йод, перекись, пластырь и стрептоцид.
Морщась, Шиншилла сказал:
- Молодца, фершалица, да ты в
...Закладка в соц.сетях
