Жанр: Драма
Ночные любимцы
...знаю, - сказала я, - что-то достала без опознавательных
знаков и зачиталась. Про путешествия.
- Позволите взглянуть?
- После меня, хорошо? Я ежели в книжку вцепилась, мне из рук не выпустить.
Я возьму ее почитать, а вы потом. Договорились?
- Да вы хоть вслух отрывок зачитайте - в каком это роде?
И я опять открыла наугад и прочла:
"Был он дервиш из дервишей, питался сушеными скорпионами, называл Венеру
разными именами - в зависимости от времени суток, - Арсо, Азизо,
целый сераль в лице одной звезды любви; но что ему была любовь и все девы
мира, юродивому в рваном халате, путнику с посохом, претерпевающему
все и вся, в том числе и китайцев, даже голубоглазых".
Блистательно! - вскричал Камедиаров. - Я за вами! А ять в тексте
есть?
- Нету, - сказала я, слезая с лестницы, - современная.
- Интересно, что означает пассаж с голубоглазыми китайцами?
- Стилистика, - загадочно отвечала я, выходя из библиотеки.
Компьютер в голове у меня лихорадочно работал; знает ли сам Хозяин о
тайнике? Если да, то скрывает, никогда не упоминал. Откуда знает о нем
Сандро? Вряд ли маска и флакончик - простое совпадение. Надо ли мне задавать
вопросы Хозяину? Я остановилась. Ибо мелькнуло: не тайник ли искали,
когда обыскивали квартиру?
- Что с тобой, медхен Ленхен? - спросил Хозяин.
- Можно, я возьму книжку почитать?
- Да ради бога. А какую?
- Про китайцев.
- "Крещеный китаец", что ли? - спросил Николай Николаевич.
- Вы доиграли? - сказала я. - Сандро, сегодня вторая белая ночь. Я
жду продолжения.
- Мы все ждем, - откликнулся Шиншилла, устраиваясь поудобнее на диване.
- Ладно, - сказал Сандро, - где наша не пропадала. Слушайте дальше.
- И вы помните, на чем остановились? - спросил Леснин.
- Я и начать-то не успел. Итак, Ганс оказался в пустыне - все из-за
купленного Анхен ковра - неподалеку от оазиса, скрывавшего развалины некоего
строения, скорее всего, некогда служившего постоялым двором.
- Про развалины речи не было, - сказал Николай Николаевич.
- Он их издали и не видел, а как до оазиса дошел, обнаружились и развалины.
На камнях грелись ящерицы. По песку бегали скорпионы. Зато в тени
деревьев можно было укрыться от зноя, подкрепиться смоквою, финиками
и тутовыми ягодами и запить их глотком ключевой воды.
- Ледяной, - сказала я.
- И ты туда же, Ленхен, а раньше ты другим перебивать не велела. Ганс
нашел в развалинах укромный уголок с остатками крыши и старого топчана и
решил переночевать в предоставленном ему судьбой убежище. Знаете ли вы,
какие ночи на Востоке? Какие громадные, удивительно ясные косматые звезды
висят над головою? Вот семизвездие Плеяд, а вот Весы. В то же небо
глядел превратившийся в аиста калиф, и аравийские пророки, и храбрые воины,
и тысячу лет назад везшие со своим караваном смирну и ладан бесстрашные
купцы. Сквозь дыры в кровле Ганс в полудремоте видел светила;
стоило вглядеться в них попристальней, они начинали качаться, впадали в
легкое движение маятника, останавливаясь, лишь если отведешь от них
взор. Внезапно светила исчезли, их перекрыл появившийся над Гансом на
крыше силуэт. Ганс вскрикнул. Пришелец бесшумно вскочил в его ночное
обиталище и присел на корточки.
- Ты человек или призрак? - спросил он Ганса.
- На каком языке? - спросил Камедиаров.
- Да все на глухонемецком, - отозвался Хозяин.
- Фарси! - откликнулся Шиншилла.
- По-латыни, - высказал предположение Леснин.
- На эблаите, - вступил всезнающий Николай Николаевич.
- Во-первых, - сказал Сандро, - это сказка. К черту подробности. А
во-вторых, Гансу, может быть, происходящее мерещится. Таким образом,
персонажи, как два привидения, поскольку оба вымысел, да еще и двойной,
говорят на наречии привидений, нам неведомом и являющимся мечтой эсперантиста.
Итак, Ганс ответил, что он человек.
- Что занесло тебя в сие проклятое Аллахом место? - спросил спрашивающий.
Ганс объяснил: занес его прорастающий ковер. Собеседник, назвавшийся
Абу-Гасаном, понимающе кивал, только спросил, какого цвета был ковер.
- Многоцветный, как райский сад. Но основной цвет - цвет граната.
- О! От цвета граната расширяется зрачок, нет лучше цвета на земле,
он самый любимый, цвет радости, цвет женщин и детей; ему соответствует
вторая струна лютни, масна, струна страстных и нетерпеливых. Такие ковры
ткут под Хаджарейном. Говори тише, чужеземец, мы в развалинах, неподалеку
от колодца; опасайся разбудить джинна или ифрита. Не кидал ли ты наземь
финиковые косточки?
- Кидал, - отвечал Ганс.
- О ужас! - прошептал Абу-Гасан. - Наверно, ты его уже разбудил.
- А ты-то что тут делаешь?
- Я тут живу.
- Но ты сам говорил - это место проклятое.
- Как всякие развалины, сина. Видишь ли, я обречен скрываться. Я женился
на женщине-джинне; и, хотя она приняла ислам, а я поначалу не
знал, кто она на самом деле, джинн опасен для человека. Она одарила меня
свойством, не доведшим меня до добра. По воле манийи, судьбы, и по прихоти
оборотня я перестал быть прежним Абу-Гасаном. Я стал подобен
аль-кимийе. Я - человек-зеркало.
- По тебе незаметно, - сказал Ганс.
- Незаметно, потому что меня прежнего ты не знал и потому что мы
здесь вдвоем, сина. Хоть и говорит Симург - или сам Фарид Ад-Дин Аттар,
что душа мира - зеркало, я-то не душа мира, а обыкновенный смертный, горе
мне; с месяца харфа, с момента цветения дерева ильб, перестал я быть
собою. Теперь я таков, как говорящий со мной; я отражаю полностью других,
а себя потерял. С вором я вор, с пьющими ветер я чистокровный бедуин,
с людьми высохшей глины - житель глинобитной хижины, с разбойниками
- разбойник, со лжецом - лжец, с суфием - суфий; я даже не знаю: сколько
теперь у меня лиц? Столько, сколько людей попадется на пути. Я устал,
сина, и избегаю человеческого общества, обхожу стороной равно и Халеб, и
гору Думейр, и Эль-Аггад, и Шибам, и Тарим и по ночам выхожу на джоль в
поисках таких вот развалин, где встречаюсь только с джиннами, ифритами,
маридами и гули; но и от них я бегу, чтобы не уподобиться им. И ничто не
помогает мне избавиться от заклятья: ни волчий клык, ни письменный талисман,
ни замбака, ни серебряные лягушки; я окуривал себя вонючей камедью,
осыпал себя солью, читал изречения из Корана, носил на поясе ножницы,
все напрасно. Мне надоело быть всеми и никем, и теперь я держу
путь к хадрамаутской пещере, что неподалеку от гробницы пророка Худа.
Эту пещеру именуют "колодец Бархут". Через колодец Бархут души грешников
спускаются в ад. Мне там самое место.
- Как ты прав, говоря это, ублюдок шайтана! - громоподобным голосом
произнесло возникшее в проеме входа долговязое существо с космами до
плеч. - Пожалуй, нечего тебе тратить время на переходы и стоянки до колодца
грешников; я покончу с тобой немедленно, и тебе останется только
сорваться с волосяного моста в адскую бездну!
- Ифрит проснулся! - воскликнул Абу-Гасан. - Беги, чужеземец, беги!
Осенив себя крестом, Ганс запел молитву и вскочил с топчана; показалось
ему, что снова, как на Охте, ноги его утопают в ворсе любимого ковра,
и ворс этот снова отрастает на глазах, подобно ковылю; тотчас исчезли
и человек-зеркало, и ифрит, и развалины, и очутился Ганс посреди пустыни
под палящим солнцем с двумя спутниками в разноцветных длинных мужских
юбках: первый, в голубой юбке, брел впереди Ганса, второй, в оранжевой,
шагал за ним. Налейте мне чаю, да покрепче. Продолжение в следующем
номере.
- Номере чего? - спросил Шиншилла.
- Гостиницы "Астория", - отвечал Сандро.
- Программы, - подал голос Камедиаров.
Я взяла с собой книжку без начала и конца и, неотвязно размышляя,
когда мне лучше всего заглянуть в тайник еще раз, листала и читала непонятные
бессвязные отрывки текста:
"О Восток! - читала я. - Симург, чья тайна непроницаема! Царь, состоящий
из подданных! Аль-кимийа, чернильное зеркало, бред восторженного
простака! Я никогда не пойму твою психоделическую душу".
"Какая дикая идея - путешествовать по Востоку! Переливание крови, замена
ее на чужую, подобную ртути или, напротив, веселящему газу; маскарад
изнутри, оборотничество, трата драгоценного времени на чужие пространства,
позолоченные песком песочных часов пустынь".
"Как была она хороша в душистом ожерелье из застывшей амбры!"
"Они не становятся черными, - читала я, - как выгоревшие эфиопки; лица
их, укрытые от солнца покрывалом или маскою, остаются бледно-золотыми,
в чем может убедиться их властелин при свете луны или коптящей плошки".
Или маскою!
Что я читала? Путевые заметки? Я никак не могла датировать путешествие;
смешение времен царило на каждой открывающейся странице. Мало того,
я не могла найти, возвращаясь от середины книги к началу, заинтересовавшие
меня прежде отрывки; словно они исчезали бесследно или заменялись
другими, стоило перевернуть лист.
"- Мир тебе, сина.
- И тебе мир, - отвечал я.
- Ты хотел что-то спросить?
- Я хотел узнать, есть ли теперь гаремы.
- Есть.
- Евнухи ли охраняют жен или молодчики с автоматами Калашникова?
Он улыбнулся.
- И это все твои вопросы?
- Еще я хотел узнать, только ли евнухами служили в гаремах кастраты?
Не было ли среди них любимых жен?
- Уходи, - сказал он".
"Мы упрямо лезем на Восток, но и Восток лезет к нам в виде наркотиков,
серебряных украшений, донжуановой - времен арабистской Испании -
тяги к сералю, купальных халатов и тапочек без задников, бальзамированных
мумий, нажевавшихся бетеля и ката римлян периода упадка, доводящей
до исступления музыки четырех телесных струн зурны, технологии похоти,
орнаментированного бесстрастия доисламского шаира".
Ганс мог бы вести подобный дневник, прошляйся он в ковре века два.
"Теперь Восток в отместку колонизует Запад, но попусту тратит время:
сия эскапада обречена, как и предыдущая".
"Первым делом, - читала я, - я запретил бы путешествия, и преследовал
путешественников, и заключал бы их в тюрьму. Не дать мирам перемешаться!
Ибо что одному яд, то другому бифштекс, как говорят англичане; не дать
мирам отведать яда друг друга!"
"Нельзя перебивать пророка и заглушать голос его".
Устав от чтения, я надумала попросить у Хозяина разрешения позаниматься
в библиотеке с утра, в его отсутствие; например, написать реферат.
Реферат действительно надо было писать, кстати; а полуправда, я уже
понимала, звучит куда правдивее лжи, да и самой правды тоже. Мне не терпелось
сунуть нос в старинные письма, разглядеть флакончик и примерить
темно-алую маску. Причем, крадучись, скрываясь, воровски.
Я уснула и оказалась перед желто-кремовой галереей, образующей арку в
конце узкой улочки и связующей два парных золотистых особняка на четной
и нечетной сторонах. Окна галереи, как и сама улочка, выходили на Фонтанку.
Пространство сна было зеркально; на самом деле имелся некий переулок,
но выходивший не на Фонтанку, а на канал Грибоедова, чья галерея-арка
хорошо просматривалась с Садовой, от угла дома с врезанной в
него головой (и плечами с шеею) дамы, весьма длинноволосой и романтичной
ундины времен русского модерна, нелепой фигурой с фасада неуютного дома.
Я шла к галерее, неся открытую играющую музыкальную шкатулку
(точь-в-точь такая стояла у Хозяина на фисгармонии в углу). Я знала слова
старомодной механической песенки из шкатулки, но, проснувшись, помнила
только начало: "Итак, забудем все, дитя".
Некоторые сны производят впечатление страшных, формально не являясь
таковыми; например, жутким казался мне пересказанный намного позже моей
подругою сон ее сына-подростка, мальчика с весьма сложной психической
организацией, не вылезавшего от психиатра, однако отменно учившегося в
английской школе, отчасти благодаря шизотимной памяти. В переходном возрасте
видел он один и тот же сон неоднократно. Он идет по лугу, на котором
стоит спиной к нему обнаженная девочка с распущенными волосами; он
доходит до заколдованной невидимой стены в воздухе, не может сделать шага,
а девочка стоит не оборачиваясь, хотя он и окликает ее, и он просыпается
в слезах, потому что не может увидеть ее лица и в судороге ужаса
увидеть. Она так и не обернулась никогда, а мальчик вырос, и сон оставил
его.
Вот и в моей улочке с кремовым освещением было нечто страшное, избыток
подробностей либо излишняя ясность деталей, подробный прозрачный
разреженный горный воздух, неуместный в урбанистическом пейзаже.
Кто-то смотрит на меня из окна галереи, елизаветинский вельможа в парике,
костюмированная кукла со знакомым лицом. Видимо, его оттаскивают
от окна, я слышу крики, выстрелы, роняю музыкальную шкатулку, музыка
превращается в скрежет, я просыпаюсь и слышу, как в маминой комнате поет
по радио баритон: "Итак, забудем все, дитя..."
В институте был нудный день, производственная практика, потом история
КПСС, одна радость - укороченное расписание, подразумевалась в дальнейшем
самостоятельная работа в библиотеке. По истечении укороченного дня,
после болтов, на которых нарезала я резьбу на маленьком, стоящем у окна,
токарном станочке, после мутных текстов, задиктовываемых историчкой, наши
ночные сборища в доме Хозяина представлялись еще желаннее и притягательнее.
В сущности, с дневной жизнью они не вязались вовсе; видимо,
объединяла всех присутствующих своеобразная эмиграция в ночь, в реалии
иного времени, о коем напоминала вся обстановка квартиры Хозяина, в бытие,
не имевшее иного места, кроме полуночного неурочного часа. Окружающая
жизнь, хоть и являлась жизнью, а не рекламным роликом, несла в себе
черты киножурнала "Новости дня", обязательного пролога любого киносеанса,
отдавала новоделом, простецкими чувствами, незамысловатостью; а нашу
компанию окружал воздух музея. Кунсткамера, вмещавшая на равных модного
советского беллетриста Леснина, обаяшку-шахматиста Сандро (Хозяин называл
его "Шура-Просто Так"), изобретателя из засекреченного КБ Камедиарова,
солиста балета с подчеркнуто дамскими манерами по кличке Шиншилла,
передового ученого, бонвивана и вивера Николая Николаевича, молчаливого
Эммери (кажется, работавшего лаборантом) и Хозяина, музыканта, подрабатывавшего
на Леннаучфильме. И меня, студенточку эры нижних крахмальных
юбок.
Конечно, библиотека оказалась в моем распоряжении, Хозяин оставил меня
в квартире одну, а я закрыла входную дверь на крючок, чтобы он не
застукал меня у тайника. Я так волновалась, входя в роль злоумышленницы,
что чуть не сломала каблук, поднимаясь по лестнице. Потайной ящик легко
отщелкнулся и вылетел вперед, и я взяла в руки флакончик с притертой
пробкою. Я открыла пробку; совсем немного, чуть покрыто дно, темно-лиловой,
почти черной, маслянистой, с керосиновым отливом, жидкости. Я понюхала
флакон, и голова у меня пошла кругом от странного запаха, моментально
забравшегося в ноздри, ударившего в виски, окутавшего облаком.
Закрыв пробку, я поставила флакон обратно. И надела маску, и вправду
закрывавшую все лицо. Она была мне совершенно впору. Но и маску пропитывали
экзотические ароматы, все ароматы Аравии овевали лицо мое. Мне захотелось
посмотреться в зеркало. Внезапно обратила я внимание на то, что
окружение через прорези маски кажется мне не таким, каким видела я его
прежде. Корешки одних книг полуистлели, другие выглядели обгоревшими,
третьи книги на глазах рассыпались в прах, четвертые были яркие и даже
светились. Выйдя из библиотеки, я оглядела комнату. Дряхлые кресла и
прадедушкин диван стояли как новенькие, тусклый посекшийся темно-зеленый
шелк ширмы стал изумрудным, а грязно-желтые птицы на шелке - золотыми.
На столе вместо обычных карт валялись карты размером вчетверо больше, и
с незнакомыми мне фигурами: жрица, маг, шут, император, пустынник, всадник;
да и в качестве мастей изображения жезлов, чаш, мечей и монет помечали
карты. На небольшой деревянной колонне с бронзовой капителью, служившей
Хозяину подставкой для кашпо без цветка, теперь красовался пудреный
парик. Я двинулась к зеркалу, также видоизменившемуся, горизонтальному,
в лилово-прозрачной раме из стеклянных перевитых листьев и стеблей.
Я глянула в лиловый стекольный омут. Обнаженная смуглая девушка в
вишневой бархатной маске. Вздрогнув, я провела рукой по плечу и почувствовала
одежду. Отражение тоже провело по плечу рукою, я увидела на левом
плече отражения родинку; моя натуральная родинка обреталась на правом
плече и укрыта была кофточкой. Я ретировалась в библиотеку, сняла
маску и зажмурилась. Открыв глаза, я обнаружила библиотеку во вполне
тривиальном виде, так же как и комнату, куда я тут же выглянула, распахнув
занавески. Тихо, тихо все. Ни парика. Ни лилового зеркала. Обычное в
деревянном багете. Потертые стулья. Старая ширма. Карты как карты. Надеть
маску вторично я не решилась.
Пачка писем. Пожелтевшая бумага. Верхнее письмо по-французски. "Дорогой
Ла Гир!" В дверь позвонили. Я водворила тайник на место, разложила
тетради и книги на бюро, - не любя и не умея врать, я проявляла черты
опытной лгуньи и лицемерки. "Кто там?" - спросила я. "Водопроводчик". -
"Хозяина нет дома, я вам не открою". - "А вы-то кто?" - "Домработница",
- ответила я не сморгнув.
Вскоре пришел и Хозяин.
- Что это ты, медхен Ленхен, лисичка ты этакая, меня, старого зайца,
в лубяную мою избушку не пускаешь?
- Моя-то ледяная растаяла. А лубяные избушки разве не на Лубянке? На
Фонтанке, чай, другая застройка. А почему "старого зайца"? Не старого
волка?
- По сказке, детка, все по сказке.
- Между прочим, водопроводчик заходил.
- Трешку просил или воду отключал?
- Я ему не открыла.
- Сурова ты сегодня, медхен Ленхен. А почему не открыла?
- Откуда я знаю, что он водопроводчик? Может, это были ваши воры.
- Резонно, - сказал Хозяин. - Теперь я навеки скомпрометирован перед
жилконторою - если то был водопроводчик - твоим женским голоском из холостяцкой
квартиры.
- Я сказала, что я домработница.
- Тембр у тебя на домработницу не тянет. Ты флейта, а домработница
валторна.
- Неправда ваша, - сказала я, - она литавра. Но водопроводчику не до
таких тонкостев, если ему трешка улыбнулась. А если воры, в следующий
раз остерегутся лезть в ваше отсутствие.
- Остерегутся? Тебя побоятся?
- Не меня, а мокрого дела.
- Говорил я тебе, Ленхен, неоднократно, - сказал Хозяин, поджаривая
покупные котлеты, - прекрати читать детективы.
- Не могу прекратить. Я их люблю.
- Что там любить-то?
- Ну, как же, - сказала я, собирая маскировочные черновики реферата,
- кто убил, выясняется, преступник наказан, значит, добро торжествует.
- А кого убили, тот воскресает? Для полного торжества. Чтобы принять
участие в торжестве.
- Иногда вы такой серьезный, что я вас подозреваю в полном и глубочайшем
легкомыслии.
- Ай да Ленхен! Двадцать копеек! Вот она, женская мудрость-то. С молоком
матери, можно сказать. А тут живешь, живешь, и все дурак дураком.
В дверь позвонили. Хозяин ушел и вернулся с Сандро, напевая: "Итак,
забудем все, дитя!"
- Что это вы поете?
- Понятия не имею. Сандро, хотите котлетку? Знаете, медхен сегодня
водопроводчика на порог не пустила, через дверь с ним изъяснялась, боялась
- воры.
- Между прочим, - сказал Сандро, отвлекшись от котлеты, - меня ваши
воры шантажировали. По телефону. И не только.
Хозяин сидел, откинувшись, смотрел внимательно, у него даже лицо изменилось.
В дверь опять позвонили.
- Медхен Ленхен, пойди открой.
Я пошла и не слышала конца их разговора. Вошли Шиншилла и Николай Николаевич.
Шиншилла с розами.
- Ленхен, хотите розочки? Мне мой покровитель подарил.
- Вам ведь подарил, - сказала я, несколько ошарашенная.
Сандро в этот вечер рвался продолжать свою третью из тысяча одной белой
ночи; игру в карты отложили.
- Итак, Ганс шел по пустыне за проводником в бирюзовой юбке; за Гансом
следовал прибившийся к ним на последней стоянке неизвестный с кривым
кинжалом за поясом и с длинноствольным бедуинским мушкетом; имени своего
он не назвал, и проводник стал величать хозяина оружия Бу Фатиля. Гансу
объяснили: перед выстрелом следует запалить фитиль и пребывать некоторое
время с зажженным фитилем в зубах. Гансу пространство пустыни представлялось
абсолютно одинаковым, однообразным, лишенным примет и ориентиров,
он не понимал, каким образом определяет проводник нужное направление, не
обозначенную в простертом до горизонта песке тропу, ведущую к находящемуся
за барханами на горизонте оазису, от которого такая же несуществующая
тропа приведет их к Пальмире.
Он спросил, любопытствуя, у проводника:
- Как ты находишь дорогу?
- Я много лет хожу этой дорогой, чужеземец, - отвечал тот, - ты, видно,
забыл, что я принадлежу к пьющим ветер, мы сильно отличаемся от
оседлых существ из глинобитных хижин, от презренных людей высохшей глины;
они комки глины на пути, а мы сами - путь, мы его часть. Мне, как и
многим из племени бедуинов, ведомо искусство кийяфы.
- Что такое кийяфа? - спросил Ганс.
- Умение читать пустыню. И не только пустыню, может, и саму жизнь тоже,
и ее письмена, сина. Я умею читать следы на песке; отличаю следы
верховых верблюдов от следов вьючных и след верблюда от следа верблюдицы;
я знаю, кто следовал в караване: воины врага или мирные купцы. Я могу
отличить след мусульманина от следа неверного, след девственницы от
следа женщины, след рыжего муравья от следа черного. Невидимая для тебя
тропа светится передо мной даже в ночи. Мастер кийяфы - а я отношусь к
таковым - умеет найти воду и распознать ценные минералы и самоцветы; я
вижу сквозь землю, о чужеземец. Я читаю судьбы по человеческим лицам и
могу определить характер по расположению родинок на теле.
Идущий позади хмыкнул.
- Ты зря смеешься, Бу Фатиля, - сказал проводник, - мастер кийяфы
знает немало лишнего не только о прошлом, но и о будущем; однако я считаю
недостойным уклоняться от судьбы; все в руках Аллаха, а Аллах велик.
- Если ты говоришь правду, - сказал Бу Фатиля, - найди нам в этих
песках хоть один самоцвет.
- Изволь, - отвечал бедуин, - но нам придется отклониться в сторону и
несколько задержаться в пути; однако, я полагаю, нам спешить некуда.
Гансу было не вполне ясно, от чего они уклоняются, потому что песок
везде песок, и для него пустыня не была открытой книгою; через некоторое
время проводник остановился, вынул из-за пояса короткую лопатку, бросил
ее хозяину мушкета и, указуя перстом, промолвил:
- Копай тут.
Они с Гансом уселись поодаль и ждали. Долго копал Бу Фатиля, дважды
останавливался, говоря, что проводник, должно быть, ошибся, но, наконец,
лопата со скрежетом натолкнулась на некое препятствие, и, вскрикнув, он
вытащил из выкопанной довольно-таки обширной и глубокой ямы кованый ларец.
В ларце было полно золотых монет, смарагдов, жемчуга, лала, иранской
зеленоватой с прожилками бирюзы, сапфиров и серебряных браслетов.
- Закопай яму, - сказал проводник, - не оставляй на теле пустыни отметин.
- Чье это? - спросил Ганс.
- Наше! - отвечал Бу Фатиля.
- Ты знал о кладе?
- Я увидел его сквозь песок. Полагаю, кто-то из эль-аггадских молодцов
припрятал ларец давным-давно и не смог за ним вернуться.
- Как мы это разделим? - спросил Бу Фатиля. - Раз ты указал, твоя доля
должна быть большей, как ты думаешь?
- Разделим поровну на троих, - сказал проводник.
- Нет! - вскричал Ганс. - Мне чужого богатства не надо! К тому же,
может быть, припрятавший клад был вором или разбойником.
- В Эль-Аггаде все воры, кроме младенцев, - сказал проводник. - Возьми
хоть один драгоценный камень на память, чужеземец.
Ганс выбрал нитку жемчуга для Анхен.
- Недаром росли у нее в палисаднике маргаритки, - сказал Леснин.
- При чем тут маргаритки? - спросила я.
- Маргаритас анте поркас, что означает "Метать бисер перед свиньями".
В оригинале-то не бисер, а жемчуг, "маргаритас".
- После двух стоянок, - а на последней проводник пел Гансу бедуинские
песни с одинаковым рефреном - плачем по покинутым стоянкам, по следу
шатра и праху костра, - они дошли до Пальмиры, чьи золотистые стены и
желтые капители колонн, подобные кронам пальм, поднимались из желтого
песка.
- Вот цель твоего путешествия, сина, - сказал Гансу проводник. - Прощай.
- А разве вы не войдете в город?
- Нет, - отвечал проводник, - мы обойдем город стороной и пойдем
дальше. Так, Бу Фатиля?
- Все так, - отвечал тот, ухмыляясь.
Через несколько дней в Пальмиру пришел караван, и один из купцов поведал
Гансу, что какой-то человек зарезал в пустыне проводника, ограбил
его и скрылся, даже не схоронив убитого, должно быть, спешил; а у убитого
в ладони зажат был лал, так, верно, было что грабить. И на этом все,
а про Пальмиру речь пойдет дальше.
- Ты, должно быть, и сам спешишь, тебе не терпится отыграться, - сказал
Шиншилла, тасуя карты.
- Сдавай, - сказал Эммери.
Они увлеклись игрой, а я ускользнула в библиотеку.
У меня не выходило из головы зрелище, открывшееся мне, когда в прошлый
раз надела я темно-красную восточную маску, странный вид библиотеки,
изменившаяся комната; мне хотелось проверить, является ли видение мое
игрой воображения или следствием снадобья из флакончика, которого нанюхалась
я ненароком; может, там был наркотик? Так велико было мое любопытство,
даже страх быть обнаруженной, схваченной за руку отступил; к
тому же надеялась я на собственное проворство и выработанную за годы занятий
фехтованием реакцию и думала мгновенно спрятать маску и закрыть
тайник, если кто-то двинется в библиотеку. Итак, я надела маску, и снова
аравийские благоухания овеяли меня, как по волшебству изменились окружавшие
меня книги, оплыли свечи; я их задула и, подойдя к задернутым занавескам
при входе, заглянула в щелку между занавесками, посмотрела из
темной библиотеки в освещенное пространство комнаты.
На ширму, кресла и зеркало я посмотреть на успела. Я не могла отвести
...Закладка в соц.сетях
