Жанр: Драма
Ночные любимцы
Наталья ГАЛКИНА
НОЧНЫЕ ЛЮБИМЦЫ
Повесть
Горит восток зарею новой.
Одна заря сменить другую
Спешит...
А. С. Пушкин
- Сдавай, - сказал Эммери.
Связка ключей. Я вертела ее в руках, пока не вспомнила, откуда она у
меня. Потемневшие рукодельные легкие ключи от старых шкафов; бронзовый,
с витой узорной главкой (от бюро?) и самый маленький, двухсантиметровый,
между двумя ключиками без особых примет. Я вытащила связку за кольцо
из-под фотографий и открыток, в очередной раз начиная новую жизнь с наведения
порядка в старой, натурального порядка с вытиранием пыли и обогащением
местной помойки обрывками записок и рваными тапочками. Ключи
заговорили со мной, вспыхнуло в памяти, осветило комнату, открылось
пространство прошлого, как музыкальная шкатулка, крышка назад, музыка
затилиликала, двинулись фигурки, глаз не оторвать. А ведь была и шкатулка.
Однако ключика от нее, похожего на самый маленький, только блестящего,
связка не сохранила.
- Сдавай, - сказал Эммери.
Они любили играть в карты по ночам. Сначала я думала, что целью их
ночных сборищ была именно игра в карты. Если вообще была цель.
Родители уехали в Анапу, и я пригласила всю компанию ко мне на кофе,
тем более что Хозяин не отпускал меня домой одну, хотя по набережной дом
от дома отделяло квартала три, белая ночь в апогее, пятый час утра, совсем
светло. Слишком светло для них; они предпочитали темноту.
Это была эпоха нижних юбок. По моему летосчислению. О лагерях, где
продолжали гибнуть сгустки скопившейся там убиваемой энергии принудительно
работящих пчел в ватниках драных, даровой рабочей силы, а также
об испытаниях атомных бомб с экспериментами на солдатиках, испытаниях,
чье драконово дыхание мы уже начали ощущать, сами того не ведая, я не
знала ничего. Для меня пришла эра крахмальных нижних юбок и тонких каблуков.
Моя мать ночную мою компанию не жаловала. Она не понимала, как взрослый,
уже и в летах, мужчина может общаться с едва достигшей совершеннолетия
девчонкой, не питая двусмысленных и дурных намерений; еще меньше
понимала она, почему в неприятном окружении "подозрительных особ" мужского
пола должна обитать именно я; и в самом деле, видимо, во всем происходившем
имелась доза извращения.
- Ну, знаете, - сказал Леснин, оглядывая оказавшиеся у него на руках
карты, - такое единовременно на руки получить можно, только если сам дьявол
сдает.
- Дьявол, должно быть, большой искусствовед, - заметил Шиншилла, -
полагаю, велика у него тяга и к господину Гете, и к господину Гуно.
- Прекратите поминать его к ночи, - сказал, смеясь, Хозяин.
- Видимо, - не унимался Шиншилла, развалясь в кресле красного дерева
с потрепанной обивкою розового атласа и поправляя маленькую сережку в
правом ухе (днем он заклеивал дырочку для сережки пластырем или замазывал
гримом), - он страдает манией величия либо преувеличения и поэтому
считает свою персону основной темою, идеею, сквозным сюжетом и главным
действующим лицом литературы и искусства. В них, в основном, и представительствует.
- В основном? - рассеянно спросил Камедиаров, разглядывая веер карт,
зажатый в левой руке, и водя над ним нерешительной правой, не могущей
выбрать нужную.
- Может, закроем эту тему? - сказал сидящий у рояля Сандро.
- Твоя христианская натура, о подпольный катакомбный прихожанин, не
выдерживает упоминаний о враге рода человеческого? - спросил, снимая очки,
Николай Николаевич.
- Подпольный катакомбный - плеоназм, - заметил Леснин, отпивая глоток
киндзмараули из широкого бокала алмазной грани с длинной ножкою; когда
такими, неполно налитыми, бокалами чокались, шел дивный звон, который я
обожала.
- Дитя подземелья. - Шиншилла поправлял теперь кружево манжет; он
постоянно охорашивался, по обыкновению принимая изящные позы, потягивался
наподобие ленивой кошки и напоминал о балете, даже и не желая того, в
каждом его жесте дремала выучка, па, позиции, дрессированность живой заводной
игрушки.
- А вот вам, пожалуйста, бубновый валет, - сказал Камедиаров, выкладывая
выбранную карту.
Они все время меняли игры, я не могла запомнить, во что они играют: в
винт? в вист? в буру? в дамский преферанс? когда я переспрашивала, их от
моего невежества хохот разбирал.
Хозяин зажег свечи. Шторы были задернуты, свет погашен. Огоньки играли
в винно-алом стекле жирандолевых подставок, в сапфировых стеклышках
люстры, в хрустале подвесок. Наше сборище стало еще колоритней и окончательно
напоминало театр. Настоящий театр располагался в ближайшем саду,
выходившем на набережную, но скромные его постановки - оперетки и современные
водевили - нашим мизансценам в подметки не годились.
- Между прочим, - сказал Хозяин, - ко мне за эту неделю дважды вламывались
воры.
- Что украли? - спросил Шиншилла.
- Ничего.
- Какие же это воры, милейший, вы шутите, - сказал Николай Николаевич.
- О чем вы говорите? Как это - вламывались? Как вы сие определяли?
Дверь высаживали колуном?
- Дверь заперта была, как обычно, - отвечал Хозяин, - все вверх дном,
даже из ящиков письменного стола все бумаги...
- О-о, - Камедиаров даже про карты забыл на секунду, - это не воры,
это шмон.
- Что? - спросила я.
- Обыск, - сказал Хозяин.
- По-каковски?
- По-глухонемецки.
Они заспорили, что может означать шмон в отсутствие Хозяина, без ордера
и без последствий; далее Хозяин заметил - ключ-то стало заедать.
- Пришлось мне, - сказал он, - сегодня, уходя, дверь оставить открытой,
а то ведь замок сломают, не приведи Бог, да записочку повесить:
мол, входите, не заперто, только бардака не устраивайте, сколько можно.
- И что? - спросила я.
- Да ничего, - отвечал он, - прихожу, все в порядке, книжный шкаф,
правда, настежь, и на записочке написано: "Бу сделано".
- Почерк знакомый? - спросил Леснин.
- Обычный канцелярский.
- Сухари пора сушить, - сказал Шиншилла, - ваша очередь подходит, хотя
мне вы обещали, что посадят именно меня.
- Ничего себе обещание, - сказал Камедиаров.
- А за что? - спросил Леснин.
Шиншилла приосанился, сбил пылинку щелчком с колена, выгнулся по-кошачьи.
- Труд я задумал. Литературный.
- О, - сказал Николай Николаевич. - И что же это за труд, за который
непременно должны посадить?
- "История гомосексуализма в России".
- Посадят, - сказал Николай Николаевич, попивая каберне, - как пить
дать.
- Это будет тайный труд. Никому ни слова.
Шиншилла, что называется, завелся и стал болтать о своей будущей инкунабуле.
Он развивал, кроме всего прочего, идею об огромном значении
для всемирного гомосексуального движения повсеместного исполнения музыки
Чайковского, вносящей, по его мнению, в подсознание гомосексуальный мотив.
- В каком смысле "мотив"? - спросил Хозяин.
- Дело не в том, что музыка Петра Ильича гомосексуалистская, - сказал
лениво Николай Николаевич, - а в том, что она отнюдь не так хороша, как
это принято считать. В ней имеется нечто расслабленное, жидкое, суррогат
мысли, суррогат чувства, сентиментальность вместо глубины, модель искусства,
муляж творчества - в общем, все пакости века девятнадцатого,
кои мы и пожинаем.
- И этика отдельно от эстетики, - заметил Сандро, - ром отдельно, баба
отдельно.
- Ничуть не бывало, - сказал Шиншилла, - вы оба не правы. Чайковский
- символ гомосексуализма, его светоч; и не более того. Голубой фонарь
бирюзовознаменного герба.
- И что вы только несете, - сказал Хозяин.
- Между прочим, Ежов был гомик, - не унимался Шиншилла, - и уничтожал
тех, кто не в его сексе.
- Ты всю историю на это дело переведешь, - сказал Леснин. - Например,
опричнина. Может, кстати, и Петр Великий уничтожал тех, кто не в его
сексе?
- Вот-вот, - оживился Шиншилла, - отношения Петра Алексеевича с Меншиковым
и многими другими еще трэба разжуваты.
- Медхен Ленхен, - сказал Хозяин, - ты хотела кофий глясе произвести?
Мороженое в холодильнике, кофий на полке.
Он отсылал меня на кухню, чтобы сделать присутствующим внушение: увлеклись
лишку, распустили при мне языки. Плели они, конечно, как всегда,
незнамо что; но разительно отличались их речи от всех текстов, слышанных
когда-либо мною дома, в институте, в гостях, в кино, в транспорте; даже
и штампы, и пошлости были у них другие. Иные темы, другая жизнь, живость.
Конечно, они были болтуны. Все. Кроме Эммери.
Мне тогда часто приходило на ум: их семеро, я восьмая; я лишняя.
Я принесла на подносе чашки с кофе глясе и обратилась к Сандро:
- А сказка? Где обещанная сказка? Начало тысяча и одной белой ночи
где?
- Да почему я? - спросил польщенный Сандро. - Вон модный писатель сидит,
беллетрист с большой буквы, ему и карты в руки.
- Ну нет, - сказал Леснин, - карты у меня и так в руках постоянно, а
уж на роль Шехерезады ты меня не баллотируй. Ты обещал, ты и приступай.
Я на подхвате; ночи на трехсотой подключусь, ежели необходимость возникнет.
- Ладно, - сказал Сандро, - ну, хоть сыграйте кто-нибудь что-нибудь
восточное на фортепьянах.
Что и было исполнено.
- Жил-был, - сказал Сандро, - кто?
- Человек, - откликнулся Эммери.
- Немец, - сказал Хозяин.
Сандро пришел в восторг.
- Жил-был немец! Тихий такой, смирный. Обрусевший. Но лютеранин.
- Как это "но"? - спросил Леснин.
- Не перебивайте! - воскликнула я.
- Жил-был немец, и была у него Анхен. Кроткая такая, хозяйственная.
Тюльпаны разводила. И китайские розочки.
- Эклектика, - сказал Камедиаров.
- Мелкие комнатные розочки называются, к вашему сведению, китайскими.
Была у Анхен только одна слабость.
- К парикмахеру из соседней цирюльни, - сказал Шиншилла.
- Как женщину порядочную парикмахеры ее не волновали. При всей экономности,
и даже скупости, питала Анхен слабость к торговцам всякой всячиной,
особенно к бродячим, то есть к офеням.
- Ботала по офеням, - сказал Леснин.
- Сами торговцы, равно как и парикмахеры, не привлекали Анхен; однако
удержаться от того, чтобы что-нибудь у них купить, она не могла. И тяготела,
как ни странно, к предметам экзотическим, в хозяйстве вовсе не
нужным и даже и совершенно лишним, словно с появлением купца...
- Купца, торговца или офени? - спросил Леснин.
- ...ее практичность улетучивалась, - впрочем, только до ухода торговца,
далее Анхен снова превращалась в примерную прижимистую идеальную
жену. И вот появился в их уютном домике в немецкой слободе на Охте...
- Да откуда ты взял, что на Охте была немецкая слобода? - спросил Камедиаров.
- Чушь какая.
- Ведь это сказка! - вскричала я. - Не перебивайте, пожалуйста!
- ...появился в их уютном домике на Охте, с палисадником, где цвели
анютины глазки, маргаритки и гортензии...
- Господи, - сказал Хозяин вполголоса.
- ...очередной торговец. Еще мальвы там цвели, хризантемы и рододендроны,
- вызывающе сказал Сандро, - а также росли тыквы, спаржа, ремонтантная
клубника и пастернак. И латук. Вот. И у очередного торговца купила
Анхен восточный ковер, арабскую маску и маленький флакон с притертой
пробкою, не желавший открываться, о чем предупредил ее торговец,
продавший флакончик за бесценок; а на дне флакона была только одна капля
чернил.
- С брачком изделие, - сказал Николай Николаевич.
- А что такое арабская маска? - спросил Камедиаров.
- А какого цвета были чернила? - спросил Леснин.
Почему-то молчал Хозяин, обычно с радостью отпускавший замечания в
таком духе. Как всегда, молчал Эммери.
- А торговец был кто? - спросил Шиншилла. - Перс или китаец?
- Полумавр, - сказал Сандро. - Национальность, вероисповедание и сексуальные
пристрастия торговца не имеют значения. Это вам не психологический
роман. Торговец и есть торговец. Все флаги в гости будут к нам. А
арабская маска - маска, коей прикрывает лицо бедуинка от сторонних наблюдателей,
напоминает маску венецианского карнавала; однако наша была
волшебная. Речь пойдет сегодня не о маске, а о купленном у торговца восточном
ковре. Почему вы, Эммери, так смотрите на меня? Прямо рублем подарили.
- Я полагаю, Сандро, вы умеете читать чужие мысли, - отвечал Эммери,
- прежде я такой способности за вами не замечал. Я вас понял заново.
- Вот именно! - Сандро восхитился. - Вы меня поняли! Я читаю чужие
мысли, порнографические журналы и старые газеты.
- Где же вы берете порнографические журналы? - спросил Шиншилла.
- А чужих писем, - спросил Камедиаров, - вы, часом, не читаете?
- Боже упаси. Ни чужих не читаю, ни своих не пишу. Что вы все перебиваете?
На чем я остановился?
- На ковре, - сказала я.
- Да, и вот этот самый ковер совершенно зачаровал нашего немца...
- Обрусевшего, - ввернул Шиншилла.
- Который жил-был, - отозвался Леснин.
- А как его звали? - спросил Камедиаров.
- Ну, хоть Ганс. Ганс готов был часами разглядывать узоры ковра, и
постепенно стало ему казаться, что это не просто узоры, а некие письмена,
и что он начинает вникать в их сокровенный смысл.
- Анхен плакала! - хором сказали Леснин, Шиншилла и Николай Николаевич.
- Анхен, совершенно верно, плакала, видя такое плачевное состояние
мужа, но ничего поделать не могла. Однажды ночью Гансу приснилось, что у
ковра начал отрастать ворс...
- Какой еще ворс? - спросил Леснин.
- Ковры-то, ковры, - сказал Николай Николаевич, - когда азиатки соткут,
верблюдам под ноги кидают, на тропы караванные, на дорожки к водопою
(знаете, как по-арабски "путь к воде"? "Шариат"), чтобы лишний ворс
сбить и сделать ковер гладким. Нет, дорогой, это не легенда, это бытовуха,
только тамошняя. У нас льны на снегу белили. И на росе под солнцем.
- ...и когда Ганс встал на прорастающий ковер, очутился он в незнакомом
месте, где было жарко, кругом песок, только горсть зелени - кустов и
деревьев - виднелась неподалеку.
- Пятый час, - сказал Хозяин, прерывая собственное, несколько затянувшееся,
на мой взгляд, молчание, - пора расходиться, еще надо Ленхен
проводить. Поскольку у нас впереди тысяча белых ночей, спешить некуда,
Сандро, продолжите завтра.
Квартира Хозяина была необычная. Едва сворачивали вы с набережной под
арку, встречала вас врезанная в уступ этой арки дверь, предваряемая одной
ступенькою; войдя, вы оказывались в крошечном помещении с вешалкой,
сундучком и зеркалом - клочок пространства, называемый Хозяином "вестиблюй";
крутая узкая внутренняя лестница вела вас в собственно квартиру,
размещавшуюся то ли в бельэтаже, то ли на втором этаже, состоявшую из
кухоньки, притулившейся наподобие ласточкина гнезда под аркою и полом
своим спрямлявшей арочный свод (из кухонного окна открывался необычный
вид на мостовую Фонтанки, взгляд исподлобья, одни ноги прохожих и колеса
автомобилей, вид на реку без реки), большой сравнительно комнаты с нормальным
видом на реку (включающим и реку, и дома за ней, и небо), и маленькой
библиотеки без окон вовсе, заставленной с пола до потолка книжными
полками; вход в нишу библиотеки завешен был большими шторами, а у
стены, противоположной входу, стояло старинное бюро, и на нем бронзовые
подсвечники - бегущие арапчата, несущие свечные связки, по три свечи у
арапчонка.
Мы выходили, стараясь говорить тише, вся компания быстро растекалась,
а двое или трое всегда провожали меня; ко мне надо было идти в сторону
театра, польского сада, державинского дома - в нем-то я и жила. В садике
у театра и в польском саду цвела вовсю сирень, лиловая краска белой ночи,
лиловый ее запах.
Тонкие и острые каблуки мои стукали по тротуару, белая ночь усиливала
звук, и в который раз кто-нибудь из моих спутников, ночных непонятных
птиц, читал мне нотацию либо лекцию о мокасинах, ичигах, лаптях и чувяках,
придающих ходьбе бесшумность, а женщине женственность. "Была она
прекрасна и ходила как мышь".
- Бегала! - возражала я. - Нельзя быть прекрасной и бегать как мышь,
это противоречие.
- Жизнь и есть противоречие. Разве легче быть прекрасной и греметь
коваными подметками? А зимой и вовсе фельдфебельские сапоги наденете,
Ленхен.
- Ох, качи, качи, качи, - шептал Шиншилла, - затрубили трубачи, застучали
стукачи, прилетели к нам грачи.
Было светло, родители отсутствовали (о, счастье!), я приглашала на
кофий, но никто не пошел ко мне в гости. Дома ждала меня современная мебель,
чешская люстра, полная грядущих событий, немецкие скатерти, почти
трофеи, прибалтийский керамический сервиз на столе (я думала, они зайдут),
идеально чистый новенький ковер во всю стену, у которого вот уж
точно ничего не отрастало, о верблюдах слыхом не слыхивал. Я уснула моментально
и спала как убитая. На практику я опоздала, но нас не сильно в
этом плане преследовали, главное было сдать отчет, а по части отчетов я
слыла мастерицею. Во-первых, имелись в роду нашем писари (один волостной,
другой военный) и петербургские чиновники; а во-вторых, правду говорил
Хозяин про бытующую пагубную национальную страсть к потемкинским
деревням.
Я очень хотела услышать продолжение сказки про заплутавшего в восточном
ковре обрусевшего немца и еле дождалась вечера.
День отстоял томительно жаркий; может, поэтому собирались все непривычно
вяло.
Первым появился Николай Николаевич. Он поведал Хозяину о предстоящей
командировке в Москву на очередной симпозиум, где, кроме его собственного
доклада, ожидаются и выступления его учеников; собирались явиться даже
и заграничные физиологи. Очки его блестели, он был весьма оживлен,
поглядывал на себя в зеркало, предвкушал визит в Москве к какой-то Людмиле
в "известный всем особнячок" и долго вспоминал меню последнего своего
ужина в особнячке, а также обстоятельно разбирал, как надо готовить
фаршированного рябчика.
- А случалось ли вам едать чибриков в соку? - спросил Николай Николаевич.
- И не слыхивал.
- Немудрено. Я маленьким, бывало, капризничал, высматривал и вынюхивал,
чем кормят, и любимая тетушка выдумывала несусветные названия для
самых простеньких блюд. Что это? - спрашивал я, с подозрением оглядывая
тушеные в картошке копченые косточки. А это, миленький, чибрики в соку,
- ответствовала тетушка.
- Прелестно! - сказал Хозяин.
Вместо галстука носил Николай Николаевич почему-то бант, а из кармана
пиджака его неизменно торчал тонкий яркий носовой платок.
Теплый тропический воздух плыл волнами из открытого окна. Я услышала
тихий знакомый свист.
- Эммери идет, - сказал Хозяин.
У Эммери была привычка насвистывать тихо сквозь зубы, свист выдавал
его приближение, предварял его, как свистящий звук - появление змеи в
конан-дойлевской, обожаемой мною "Пестрой ленте".
Узколицый, легкий, молчаливый, Эммери садился в качалку и, раскачиваясь,
смотрел в окно.
- На что вы смотрите? - спросила я.
- Просто смотрю, - отвечал он. - Я люблю оконные проемы.
- А дверные? - спросил Николай Николаевич.
- Дверные тоже.
Мне казалось, Эммери плохо понимал юмор, иронию, игру, столь ценимую
остальными ночными гостями квартиры в подворотне; он всегда сохранял
серьезность.
- А лестничные? - не унимался Николай Николаевич.
- Лестничные - нет.
- Не любите?
- Равнодушен.
Пришел Шиншилла и принес связку бубликов и баранок "в духе Машкова",
как выразился Николай Николаевич.
- Но каков альтруизм, - сказал Хозяин, - сам-то он этого не едал отродясь
и не собирается.
- Само собой, - сказал Шиншилла, - я вообще только пью. Мне нельзя
вес набирать. Из театра выгонят - раз, элевация пропадет - два, да и неэстетично.
Видите, какая у меня талия?
- А коли пить, - сказал Николай Николаевич, - дело кончится водянкой.
И вообще нельзя пить и не закусывать. Цирроз будет, батенька, печени.
Хозяин принес блюдо с финиками, изюмом и орехами и поставил перед
Шиншиллой.
- Нет, вы сущий ангел! - вскричал тот. - Если бы не мой покровитель,
- он дотронулся до сережки в левой мочке, - от которого зависит не только
моя жизнь, но и моя карьера, я бы не успокоился, пока вас бы не соблазнил.
- Да полно, дружочек, - сказал Хозяин, - чем вы меня можете соблазнить?
Шиншилла открыл было рот, а потом глянул на меня, говорить раздумал и
засмеялся.
Через полчаса явились вместе Камедиаров и Леснин, утверждая, что
встретились у двери, каждый с шампанским.
- Бублики в шампанском, - сказал Николай Николаевич.
- Главное, чтобы не ананасы в рассоле, - откликнулся Хозяин.
- Ну, нет, - вступил Камедиаров, - главное, чтобы не огурчики в брют.
Очевидно, жара действовала на всех, шуток не получалось, веселья особого
тоже.
- А где наш сказочник? - спросил Леснин.
Обычно Сандро приходил первым. Пришел он на сей раз на излете первой
карточной игры, рассеянный, бледный и озабоченный. Шампанское, впрочем,
быстро вернуло ему цвет лица и развязало язык.
- Что-нибудь случилось? - спросил Хозяин.
- Машину занесло, бок ушиб, - сказал Сандро.
- В травму-то заходили? - Николай Николаевич обернулся к Сандро. -
Переломов, трещин, гематом нет? Хотите, я посмотрю?
- Все в порядке.
- А сказка? - спросила я. - Сказка будет? Вы остановились на оазисе.
Немец оказался в пустыне и увидел оазис.
- Все будет. Только чуть позже, хорошо?
- После карт? - спросил Шиншилла.
- Сдавай, - сказал Эммери.
- Я пойду в библиотеку, пока вы играете, посмотрю книжки, ладно? -
сказала я.
Мне не хотелось зажигать в библиотеке бра, и я запалила свечи, шесть
штук, в подсвечниках с арапчатами. Было светло, уютно и таинственно. Я
задернула за собой занавески и села к бюро. В центре бюро находилась маленькая
ниша, в которой стояла бронзовая дама с письмом в руках, прижимающая
пальчик к губам; в бронзовый остов ее кринолина вставлена была
матерчатая зеленого атласа болванка, набитая опилками: игольница. Бока и
зад дамы были утыканы иголками и булавками с круглыми головками разного
цвета, бирюзовыми, зелеными, алыми, желтыми, белыми. Мне все время хотелось
стащить бирюзовую булавочку; думаю, Хозяин и так разрешил бы ее
взять. Но и стащить, и попросить я по неизвестной причине стеснялась. Я
стала вытаскивать игольницу из ниши. Мне нравилось ее разглядывать: кудри,
письмо, оттопыренный пальчик, носик точеный. Римско-греческий. Мне
показалось, что прямоугольное окошечко ниши и сама она покрыты пылью; на
бюро лежала тряпочка со следами туши; я стала вытирать пыль в комнатке
бронзовой чтицы и, проведя по потолку, обнаружила в верхней, скрытой от
глаз плоскости небольшое отверстие. Руки у меня детские; мизинец и до
сих пор, как у десятилетнего ребенка; подобно грудному дитяти, хватающему
что ни попадя и лезущему всюду, я, недолго думая, сунула мизинец в
дырочку в бюро. Мизинец на дне отверстия натолкнулся на жесткую металлическую
преграду, подавшуюся внезапно в глубину, словно я нажала кнопку
или сжала пружину. И из верхнего выступа бюро, из серединного постамента
(на нем, между двумя подсвечниками по бокам выступа, всегда стояла бело-голубая
китайская ваза) вылетел почти бесшумно, выдвинулся вперед потайной
ящик. Повинуясь волне любопытства, восторга и легкого страха, я
придвинула лесенку (с нее доставали с верхних полок библиотеки книги) и
заглянула внутрь тайника. На дне ящика лежала вишневая бархатная маска,
обшитая по краям тонкой витой золотой нитью, не полумаска, а именно маска,
закрывающая лицо от подбородка до лба. В правом ближайшем уголке
стоял маленький хрустальный флакончик с круглой граненой пробкою. А за
маской, в самой отдаленной части открывшейся емкости, увидела я связку
пожелтевшей, в пятнах, старой бумаги, очевидно, писем, перевязанных шелковой
тесемкою. Оторопев, смотрела я в тайник, конечно, в следующую минуту
я стала бы проверять содержимое флакона, есть ли в нем капля чернил,
как в сказке Сандро; но, уловив - затылком? чутьем дикого животного?
- движение со стороны комнаты в направлении зашторенной библиотеки,
я, не успев подумать, нажала на переднюю стенку ящика, он ответил мне и
бесшумно защелкнулся, отошел на прежнее место, превратился в глухую
плоскость верхнего выступа-подставки. На прежнее место, к книжным полкам,
водворила я лестницу и, сдерживая дыхание, запыхавшись, забралась,
лицемерка, на верхнюю ступеньку, вытащила наудачу с верхней полки книжку
без обложки, а также без начала и конца, и погрузилась в чтение. Чувствуя
сердцебиение, видимо, заметное со стороны невооруженным глазом, я
прочла на впопыхах открытой странице следующее:
"Восток - родник в жару, не утоляющий жажды европейца; а если он станет
настаивать, этот сина, то ледяные глотки будут стоить ему отека гортани,
и он умрет от жажды над ручьем, под перевернутым древом, врастающим
ветвями в песок, в чьих корнях сияет неумолимо и равнодушно звезда
Аль-Кальб".
Шторы заколыхались, и появился Камедиаров с бокалом вина.
Я оторвалась от книги, артистично глянула на него и вымолвила, как во
МХАТе:
- Ваше появление означает, что партия в трик-трак завершилась?
- Не вполне, - отвечал Камедиаров, с интересом разглядывая меня, -
еще доигрывают. А я выбыл из игры. И, само собой, это не трик-трак.
- По мне, хоть покер, - сказала я, - хоть "пьяница", все едино. У меня
карточный идиотизм. Типа пространственного.
- И никогда в карты не играли?
- Мало того что мне наплевать, выиграю я или проиграю, я еще и правила
выучить не могу и смысла в них не вижу.
- Смысла вообще, может, никакого и нет, - сказал Камедиаров. - Стало
быть, вы не азартны, Лена?
- Ну, почему же? Я люблю биться об заклад, то есть спорить на то или
другое; люблю бегать на лыжах, кто быстрее. Чем не проявление азарта?
- В вас ничего нет от игрока, видимо.
- Надо думать, - сказала, по возможности, беззаботно, - игрок - дяденька,
а я полу женскаго.
Я начинала усваивать их манеру выражаться.
- Как интересно! И в самом деле. Игрок. Игрунья.
- Игрушка. А есть и игрец.
- А что вы читаете?
- Сама не
...Закладка в соц.сетях
